Крысиные бега

Я замолчал, чувствуя, что, возможно, перегнул с пафосом. Но Динья лишь мягко улыбнулась.

— Неплохое начало, — сказала она. — Только не «уважаемая публика», а просто «люди добрые». И не «единственная из Аэдра», а «Мара милосердная». А в остальном... Да, можешь зачитать молитву из листовки. Или просто вручить тому, кто заинтересуется. Главное — без навязчивости. Люди в Рифтене этого не любят.

Она протянула мне стопку пергаментных листовок, исписанных аккуратным почерком.

— Попробуй начать с площади. Там всегда много народу. И будь осторожен. Я слышала, сегодня уже были... неприятности.

Я кивнул, принимая листовки. «Неприятности» — это мягко сказано. Но отступать некуда. Пора выходить в город и учиться выживать. На этот раз — с молитвой Мары в руках.

Вернувшись в каморку с листовками, я первым делом решил заучить текст. Как ни странно, много времени это не заняло. Строчки сами врезались в память, будто я всю жизнь только и делал, что заучивал молитвы. Даже показалось, что здесь, в этом теле, запоминание даётся проще, чем в прошлой жизни. Может, магия фоном так влияет? Или просто мозг, не забитый соцсетами и новостями, работает чище.

Ладно. С листовками разобрался. Теперь — главное. Я же всё-таки маг. Ну, или, по крайней мере, у меня есть мана, каналы и ядро. Нужно попробовать использовать свои таланты с пользой. Что можно сделать прямо сейчас?

Самое очевидное — попытаться подлечиться. Повреждённые участки тела омывать манной, концентрировать её в синяках и ушибах. И, самое важное, — задать правильный посыл. Манна сама по себе нейтральна. Чтобы она приобрела свойства жизненной энергии, нужно сформулировать намерение. По сути, то же самое информационное программирование, о котором я читал ещё на Земле. Местные плетения я не знаю — те самые отпечатки в инфосфере, которыми пользуются обученные маги. Но, может, можно обойтись без них?

Я задумался о природе Ту'ума. Магия Слова? Или всё-таки магия через оболочки? Похоже, что Крики — это способ отправлять информационный сгусток всей аурой разом, без тонкой настройки. Грубый, «деревянный» способ. Древние норды, говорят, годами медитировали у Стен Слов, впитывая информацию, отпечатанную в древних иероглифах, а потом выплёскивали её вместе с потоком маны. Похоже на рабочую теорию. Но мне пока рано о таком думать. Мне бы с синяками разобраться.

Я уселся на топчан в позу для медитации — скрестив ноги, выпрямив спину, положив руки на колени. Закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Через некоторое время я начал ощущать те самые потоки маны, которые почувствовал, надев рясу. Тёплые, едва уловимые ручейки, бегущие по каналам. Я попытался направить их к повреждённым местам — к ноющему боку, к разбитой губе, к ссадинам на локтях. Мысленно проговаривал: «Восстановление. Жизнь. Исцеление». Представлял, как манна напитывается золотистым светом и впитывается в ткани, заставляя их обновляться.

Полчаса я просидел так, гоняя энергию по телу. Честно говоря, получалось пока с трудом. Потоки слушались неохотно, а удержать в голове чёткий образ исцеления было сложно. Тогда я решил попробовать другой подход: пропустить манну через мозг. Если правильно задать программу, может, получится улучшить когнитивные способности? Запоминание того же текста пошло бы легче. Я осторожно сместил фокус, направляя тонкую струйку энергии к голове. Ощущения были странные — лёгкое покалывание, тепло в висках. Но без фанатизма. С мозгом шутки плохи.

Просидев так ещё полчаса, в общей сложности около часа, я открыл глаза и осмотрел себя. Синяки, увы, никуда не делись. Губа всё ещё опухшая, локоть болит. Чудес не случилось. Но! Боль стала чуть-чуть меньше. Скорее, даже не меньше, а приглушённее. Словно я выпил слабое обезболивающее. И это уже результат.

Всё-таки это фантастический мир. Здесь есть реальная магия. Ради одного этого можно многое вытерпеть. Теперь надо подумать, как они творят телекинез. Может, получится без дорогого обучения овладеть какими-нибудь простыми чарами? В игровом Скайриме книги заклинаний стоили прилично. А в реальном, боюсь, цены могут быть совсем другими. Но это вопрос будущего. Пока — листовки, вода и попытки не сдохнуть.

Я поднялся с топчана, взял стопку пергаментов и направился к выходу. Пора отрабатывать кров.

Я глубоко вздохнул, поправил стопку листовок в руке и решительно толкнул дверь храма. Дневной Рифтен встретил меня всё той же сыростью и запахом рыбы, но теперь к этому прибавился шум торговой площади. Люди сновали туда-сюда, торговцы зазывали покупателей, где-то звенела кузня.

Я огляделся, привыкая к роли городского сумасшедшего с молитвами, и направился к площади. Перейдя мостик, я оказался в самой гуще. На меня косились, но без особого интереса — видимо, ряса жреца Мары давала какую-то защиту, или просто местные привыкли к попрошайкам всех мастей.

Я выбрал место пооживлённее, встал у колодца и, набрав в грудь воздуха, начал негромко, но внятно:

— Люди добрые! Мара милосердная призывает нас помнить о любви и сострадании...

Пара прохожих обернулась, кто-то хмыкнул, кто-то ускорил шаг. Я продолжал, чувствуя себя неловко, но упрямо. Минут через десять ко мне подошёл молодой парень в потрёпанной куртке и, усмехнувшись, взял листовку.

— Удачи тебе, святой отец, — бросил он и тут же скомкал пергамент, выкинув в канаву.

Я сжал зубы и продолжил.

Я быстро пересёк площадь, стараясь не бежать, но и не плестись. Взгляд метался по сторонам, выискивая подозрительные тени. «Надеюсь, я достаточно помоячил перед здешними, чтобы они приняли меня за городского блаженного, — думал я, прижимая к груди оставшиеся листовки. — Хотя какой блаженный будет раздавать листовки с таким содержанием?»

Ворота Рифтена выглядели внушительно: массивные створки, обитые железом, и пара стражников, лениво опирающихся на алебарды. Один из них, тот самый, что дежурил ночью, сменился. Теперь на посту стоял другой — рыжебородый детина с помятым лицом и безразличным взглядом.

Я подошёл, стараясь выглядеть максимально безобидно, и растянул губы в подобии улыбки.

— Привет, уважаемый! Хороший сегодня денёк, не правда ли? — начал я, чувствуя себя продавцом пылесосов. — Знаете ли вы что-нибудь о Маре милосердной?

Стражник удивлённо приподнял бровь и оглядел меня с ног до головы.

— Чего? — прогудел он. — Ты кто такой, попрошайка в рясе?

— Я помощник жрецов из храма Мары, — пояснил я, протягивая ему листовку. — Мы несём слово любви и сострадания в этот суровый город. Вот, возьмите, почитайте на досуге.

Стражник взял пергамент, повертел в руках и хмыкнул.

— Любви и сострадания? В Рифтене? — он хохотнул. — Парень, ты хочешь знать, куда попал? Тут за медяк глотку перережут.

— Знаю, — вздохнул я. — Но, может, именно поэтому слово Мары здесь так нужно?

Он задумчиво почесал бороду и вдруг прищурился.

— Слушай, а ты не тот ли бродяга, которого вчера огрели у моста? — он пригляделся. — Ну да, ряса та же, и синяки на лице.

Я невольно потрогал опухшую губу.

— Было дело, — признался я. — Познакомился с местным гостеприимством.

— И после этого ты всё ещё раздаёшь листовки про любовь? — он усмехнулся. — Ладно, уважаю упорство. Но если хочешь выжить, блаженный, советую не шастать по городу с пустыми карманами и без оружия.

Я кивнул, принимая совет. Пора было переходить к делу.

— Уважаемый, — начал я, понизив голос, — ваш сменщик говорил что-то про конфискат. Мол, есть вещи, которые никому не нужны, а мне бы пригодились. Не знаете, можно ли на это взглянуть?

Стражник снова хмыкнул, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— А, вон ты куда клонишь, — стражник почесал рыжую бороду и огляделся по сторонам. — Ладно, слушай сюда. Звать меня Хротар. А тот, что ночью стоял, это Питер. Он сегодня во второй вахте, в тюремной сторожке. Это вон там, за казармами, ближе к каналу.

Он махнул рукой куда-то в сторону мрачного приземистого здания.

— Найдёшь него — спроси про конфискат. Если он действительно говорил, что есть что-то из тряпья, что никому не нужно. Только сам туда иди, я с тобой не пойду. А то старший увидит — решит, что я с бродягами якшаюсь. Да и лишние глаза нам ни к чему.

Я кивнул, поправил стопку пергаментов.

— Спасибо, Хротар. Зайду.

Я уже сделал шаг, чтобы уйти, но любопытство пересилило. Да и, чего греха таить, хотелось понять, с кем имею дело, прежде чем соваться в тюремную сторожку.

— Уважаемый Хротар, — я понизил голос, — а что за человек этот Питер? Просто... он вчера ночью мне помог, но вид у него был... невесёлый. Я бы даже сказал — тоскливый. Он всегда такой? Или что-то случилось?

Хротар вздохнул, поправил перевязь и посмотрел куда-то в сторону канала. Было видно, что тема ему не чужая, но и откровенничать с первым встречным бродягой он не привык.

— Питер? Да он мужик неплохой. Служит давно, дело знает. А тоскливый... — он хмыкнул. — Ты бы тоже тосковал, если бы всю жизнь мечтал о чём-то другом, а сидел в этой дыре, разнимая пьяных нордов и гоняя вороватых аргониан.

Он замолчал, словно решая, стоит ли продолжать. Я ждал.

— В детстве, говорят, хотел в Вайтране осесть, в Йоррваскре воином стать. Ну, знаешь, легенды, слава, братство. А жизнь распорядилась иначе. Семья, долги, потом эта служба. Вот и топит тоску в эле. Не буйный, нет. Просто... погасший.

Хротар махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, иди уже. И не говори ему, что я тебе рассказал. Он не любит, когда его жалеют.

Кивнул и двинулся в сторону тюремной сторожки, прокручивая в голове услышанное, сам почему-то сконцентрировался на ощущениях в ногах, смена поверхности с камня на деревянный пол. «Погасший». Знакомое слово. Видел таких, не очень понимаю, был у меня такой период в жизни, но очень недолго.

— Давай, блаженный, — он усмехнулся. — И листовки свои не забудь. Мара милосердная, говоришь... Может, и загляну как-нибудь в храм. Когда прижмёт.

Глава 5. Магия

Я развернулся и быстрым шагом направился в сторону тюремной сторожки. «Вторая вахта, значит. Надеюсь, Питер не будет против незваного гостя. И, главное, чтобы по дороге меня снова не огрели по голове».

Я быстрым шагом направился прочь от ворот. Тюремная сторожка — это вам не кабак у канала, туда просто так не заходят. Но другого выхода не было. Мне нужна была одежда, снаряжение, хоть что-то, что поможет не сдохнуть в этом городе в ближайшие пару дней. А Питер — моя единственная зацепка.

Рифтен снова сомкнулся вокруг меня. Я пересёк мост и вышел на рыночную площадь, где уже успел «прославиться» раздачей листовок. Торговцы, завидев мою чёрную рясу, провожали меня настороженными взглядами. Я уже потянулся к капюшону, чтобы надвинуть его поглубже — старая привычка из прошлой жизни, когда хотелось просто спрятаться от чужих взглядов. Но тут же одёрнул себя. Какого хрена? Ограничить обзор сейчас, когда каждая тень может оказаться ударом в спину? Вот уж глупость. Я оставил капюшон в покое и просто ускорил шаг, продолжая вертеть головой.

Крепость Миствейл — резиденция местного ярла — возвышалась в южной части города, подавляя своими каменными стенами окружающие деревянные лачуги. Чем ближе я подходил, тем меньше становилось случайных прохожих и тем громче звучал стук моего сердца. У главных ворот, обитых железом, стояли двое стражников в полном облачении. Я не стал испытывать судьбу и свернул направо, как и говорил Хротар.

Вход в тюрьму нашёлся там, где и должен был — справа от главного входа в крепость, почти у самой земли, у основания массивной каменной башни. Низкая, обитая ржавым железом дверь, к которой вели стёртые каменные ступени. Ни вывески, ни охраны снаружи. Просто чёрный провал в стене. Я потянул за холодное кольцо. Дверь со скрипом поддалась.

Изнутри пахнуло сырым камнем, плесенью и чем-то кислым — то ли старым вином, то ли застарелым потом. Узкий коридор освещался единственным чадящим факелом. За грубо сколоченным столом, заваленным пергаментами и огрызками, сидел угрюмый стражник. Он поднял на меня тяжёлый взгляд и лениво положил ладонь на рукоять меча.

— Чего надо? — прогудел он.

— Я к Питеру, — стараясь, чтобы голос звучал уверенно, ответил я. — Он говорил, что я могу зайти.

Стражник молча смерил меня взглядом, от моих стоптанных сапог до капюшона, и, видимо, решив, что угрозы я не представляю, мотнул головой куда-то вглубь коридора.

— Дальше по коридору. Караулка у входа в тюремный блок. Только без глупостей, блаженный.

Я кивнул и шагнул в полумрак. Где-то там, в конце этого коридора, за запахом плесени и кислого пота, меня ждал Питер. И, надеюсь, что-то более ценное, чем пара медяков.

Я шагнул в караулку. Это была крохотная комнатушка с голыми каменными стенами, деревянным столом и парой табуретов. В углу чадил факел. На столе — глиняная кружка с чем-то, отдалённо напоминающим эль, и надкушенная краюха хлеба.

Но мой взгляд зацепился за другое. На стене, над столом, висел старый, выцветший гобелен. Не казённый, а явно личный. На нём был грубо выткан волк — символ Йоррваскра, обители воинов в Вайтране. Гобелен был запылённый, с обтрёпанными краями, словно его повесили давно и больше не трогали. Рядом, на вбитом в стену гвозде, висел обломок железного меча — не оружие, а память.

Питер, сидевший за столом, заметил мой взгляд. Он ничего не сказал, только чуть помрачнел и отвёл глаза.

— А, это ты, блаженный. Живой, значит. А я уж думал, тебя в канаве добили.

Голос его был ровным, без злобы, но и без тепла. Так говорит человек, который давно перестал ждать от жизни хорошего.

— Почти, — я усмехнулся, потирая всё ещё ноющий бок, и перевёл взгляд с гобелена на Питера. — Но Мара милосердная хранит своих... раздатчиков листовок.

Он хмыкнул и сделал глоток из кружки.

— Ну, заходи, раз пришёл. Чего хотел-то?

Я присел на свободный табурет, стараясь не скрипеть. В караулке было тихо, только факел потрескивал да какой-то из заключенных стонал.

— Ты вчера говорил про конфискат, — начал я без долгих предисловий. — Что есть тряпьё, которое никому не нужно. А мне бы пригодилось. Сам видишь, — я развёл руками, показывая рясу, — не в чем выходить. А в Рифтене, как я понял, лучше иметь что-то про запас. А лучше всего хоть какое-то оружие, кинжал или меч. Но на это я конечно вряд ли надеюсь.

Питер отставил кружку и смерил меня взглядом, задержавшись на сапогах Марамала.

— Сапоги-то добрые. Уже разжился, гляжу.

— Добрый жрец поделился, — я не стал врать. — Но под рясой у меня ничего. Даже карманов нет. А в вашем городе, сам знаешь, без карманов — как без рук.

Он хмыкнул, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Не ко мне — к моей наглости.

— Ладно, блаженный. Есть тут кое-что. С прошлого обхода валяется. Тряпьё так себе, но портки целые, и куртка кожаная, хоть и драная. Сгодится?

Я кивнул, стараясь не выдать радости.

— Сгодится. Спасибо.

— Просто так не дам, — он поднял палец. — Ты мне вот что скажи. Ты по городу шастаешь, народ видишь. Не слыхал, кто вчера у моста людей грабил? А то старший наседает, а у меня ни одной зацепки. Может, ты того урода разглядел?

Я задумался. Тот тип с повязкой на лице... Я действительно почти ничего не запомнил. Но кое-что всё же...

— Высокий, — сказал я. — В тёмном. Повязка на лице. И сапоги у него... мягкие. Когда пинал меня, хорошо прочувствовал: мягкие такие. Таким преступникам нужен тихий шаг. На рядового вора не похож, вообще не пойму, почему на меня позарился.

Питер оживился. Впервые за весь разговор его взгляд стал цепким, заинтересованным.

— Мягкие, говоришь? Это уже что-то. Тут в городе каждый второй с такими.

— Да, но не у каждого они чёрные и прошиты таким интересным образом, — я провёл пальцем по столешнице, изображая зигзагообразный узор.

Он встал, подошёл к сундуку в углу и, порывшись, выудил оттуда свёрток. Протянул мне.

— Держи. Куртка и портки. И вот, — он сверху положил орочий кинжал. — Нож чистый, был тут один орк. И это... если ещё что услышишь или увидишь — заходи. Может, и ещё чем помогу.

Я взял свёрток, чувствуя, как в груди теплеет. Неплохой человек, со своими тараканами. Никогда бы не подумал, что стражники ещё и расследования какие-то проводят.

— Зайду, — пообещал я. — Спасибо, Питер.

Я уже взялся за ручку двери, но обернулся.

— Ещё увидимся. Город маленький, земля круглая.

Он ничего не ответил, только странно посмотрел на меня — то ли с благодарностью, то ли с болью. Я вышел, не дожидаясь ответа.

— Земля круглая, ха! Что за ересь? Земля сотворена богами-предками, да и если бы она была круглой, мы бы с неё точно упали.

В коридоре снова пахло плесенью и кислым потом. Угрюмый стражник за столом проводил меня равнодушным взглядом и уткнулся обратно в свои пергаменты. Я толкнул тяжёлую дверь и вышел наружу, в промозглый рифтенский вечер. Да, интересное всё-таки место: два этажа тюрьмы, скудное, конечно, место, одни голые стены. Для вора и стырить-то нечего. В игре вроде есть какой-то ящик с конфискованным. Да и камни душ на каждом углу валялись, а здесь такое редкость, ещё ни одного не видел.

В руках — свёрток с одеждой. И нож, как по мне, тяжёлый кинжал, кривоватое лезвие весит прилично, придаёт уверенности, а самое главное — зачарован. Вот уже вторая дорогая вещь в моём арсенале. Но думаю, здесь это не такая уж и большая редкость. В голове — мысль, что у меня появился первый, пусть и шаткий, союзник в этом проклятом городе.

«Шаг за шагом, Сим, — сказал я себе, вдыхая сырой воздух. — Шаг за шагом».

В голову закралась неприятная мысль: как бы с частым посещением тюрьмы меня доносчиком не посчитали. Надо пореже заходить сюда. Будет совсем невесело, если местные решат, что я стучу страже. В Рифтене за такое и в канаве не проснёшься.

Я опустился на топчан, положил свёрток перед собой и развязал узел. Грубая мешковина расползлась, обнажая содержимое.

Сверху лежала куртка. Кожаная, но старая, потёртая, с парой зашитых прорезей на рукаве. На плече — тёмное пятно, то ли кровь, то ли вино. Я понюхал. Вроде не воняет. Натянул — в плечах жмёт, но дышать можно. Сразу стало теплее.

Потом — портки. Серые, холщовые, с завязками вместо пуговиц. Примерял: длинноваты, но на поясе удержатся. Ладно, не на бал иду.

Но самое драгоценное в моём положении, завёрнутое в тряпицу, лежало там. Нож. Или кинжал? Я вытащил его, повертел в руках. Лезвие кривоватое, скорее всего орочья работа. Весит прилично, граммов четыреста, а то и все пятьсот. Рукоять грубая, обмотанная потрёпанной кожей, без гарды. Для ближнего боя — самое то. Для защиты от местных головорезов — лучше, чем пустые руки. И самое главное: оно покрыто тонкой, как будто оболочкой, голубоватым слоем. По нему пробегают мелкие разряды. По аналогии и законам логики, если люди при зачаровании вкладывают мыслеформу, которая и проявляется визуально: если отблеск зелёного — вероятно, отравление; если отблески красного — что-то вроде поглощения жизни, или соответствующие школы магии. Поэтому есть вероятность, что оно зачаровано на удар молнией.

Я закрыл глаза, сосредоточился, попытался «пощупать» своей маной этот предмет.

И почувствовал.

Внутри клинка пульсировал слабый, но чёткий информационный блок, как будто он сам мне говорит образами. Что-то вроде… грозовой треск? Парализации для врага? Я не знал местных заклинаний, но моя аура отозвалась — лёгким, почти безболезненным покалыванием. Не могу сосредоточиться на нём, потому что мантия тоже со мной «общается» — накопление, восстановление манны.

«Вот это подарок, — подумал я. — Питер не соврал. Не просто нож, а магический нож. Орочий кинжал с чарами. Для местных, может, и мелочь, а для меня — целое состояние».

Я снова сжал рукоять, пытаясь понять, как именно действует зачарование. Мысленно потянулся к информационному блоку, как учился на медитации с синяками. Сначала ничего. Потом — слабый, едва уловимый образ и окрас. Аура кинжала работает с моей аурой в унисон, куда направлю намерения — туда и пойдёт урон. Силу удара можно регулировать, зависит от концентрации. Получается, бой — это не только концентрация на таймингах, дистанции, приёмах, это ещё и работа с артефактами: здесь сильно ударить, здесь сэкономить. Или не работать — удар по умолчанию. Это открывает некоторые перспективы и новые вопросы: что, если метнуть кинжал — как сработает зачарование? Или метательные ножи вообще по-другому чаруют? В Морровинде, помнится, убийцы с зачарованными метательными ножами ходили… Или это опять потеря знаний?

Я заметил, что не дышу, разглядывая сей инструмент. Да, это очень нужный инструмент. Но как же его носить? Ещё здесь не видел бездонных сумок, но думаю, во вселенной, где всё время борются за карманные мирки, создание чего-то подобного — не такая большая проблема.

Я ещё раз осмотрел кинжал. Кривое лезвие, потемневшее от времени, но без зазубрин. Обоюдоострое? Нет, одна сторона тупая, как у тесака. Для реза, а не для колки.

«Орочий кинжал зачарован. По местным меркам — дешёвка. По моим — спасательный круг».

Я убрал его в свёрток, перемотал и сунул под топчан. Пока не наловчусь обращаться — нечего светить дорогим подарком.

А в голове уже крутились мысли. Питер — не просто стражник. Он дал мне не «тряпьё из конфиската», а то, что могло стоить нескольких сотен септимов. Или не могло? Чёрт его знает, какие тут цены.

«Либо он очень добрый, — усмехнулся я про себя, — либо очень должный. Или просто проверяет меня. Выдам — молчи, не выдам — полезен». А вообще сомнительно, что он обычный стражник. Больше похож на какого-то оперативника под прикрытием. В этом направлении вообще уж соваться не стоит. Осведомителей чаще всего кончают первыми. А что я, собственно, знаю, что могло бы быть ему интересно? Расположение Буйной фляги? Секретный ход где-то в склепе за храмом Мары? А если Питер играет совсем за другую команду?

Ладно. Не время гадать.

Я встал, одёрнул новую куртку — теперь похож на чувака в куртке и в юбке, — надо узнать, как часто тут кормят. И вышел из комнаты.

В коридоре снова пахло плесенью и старым камнем. Масляная лампа у стены мерно гудела.

Я направился к лестнице, ведущей наверх. Пора было решать, что делать дальше. Листовки — да, но не сегодня. Сегодня — освоиться, поесть и лечь спать. А завтра — в город, на разведку. С ножом я буду чувствовать себя немного увереннее. Хотя не повышаю ли я ставки? До этого меня могли просто поколотить. А сейчас? Взять за правило, как говорят все инструкторы на YouTube: вытащил нож — реж. Это не средство для запугивания. Если ты не преступник (хотя убийцы тоже следуют этому правилу), достал, порезал, убрал. Никаких лишних движений. И эта реальность, в которой я вынужден жить. А может, и наслаждаться жизнью.