Чернокапище. Сказание о мертвеце

Дарьюшка разжала пальцы медленно, нехотя. Рука ее, отпустив ладонь мужа, упала на одеяло. Ничего она больше не сказала, только проводила его взглядом до двери.

В сенях Демьян на миг задержался. Снял с гвоздя отцовский плащ, встряхнул — пахнуло овчиной и дымом. Повесил обратно. Утро, хоть и пасмурное, обещало теплом порадовать. Скрипнула половица под ногой — та, что Дарьюшка все просила перестелить.

Когда он в сени вышел, она на локте приподнялась, перекрестила его в спину мелко и часто, крест за крестом. Губы ее сами собой зашептали молитву старую, бабкину, ту, что еще прабабка ее прабабку учила в темные времена:

— Матушка-земля, укрой родимого, сохрани от зверя лесного, от ножа стального, от слова злого, от глаза черного. Отведи беду-кручину, не дай сгинуть в чаще, не дай пропасть без вести. Верни домой живого и невредимого. А я уж отмолю, отплачу, отслужу…

Голос ее все тише, тише, вскоре и вовсе стих — только губы шевелились.

А Демьян уже шагал по росе к околице. Сапоги его оставляли в траве влажной следы темные, и те следы тотчас наполнялись водой. В каждом следке отражалось небо серое, хмурое — сама земля-матушка провожает его и запоминает каждый шаг.

Остановился у колодца. Зачерпнул воды, напился — зубы заломило от холода. Вытер губы рукавом, глянул вдоль улицы. Ни души. Вздохнул и дальше зашагал.

У околицы, где дорога уходит в поле и теряется в утреннем тумане, ждали его братья. Федька стоял, уперев руки в боки, дышал тяжело, с присвистом. Лицо его, багровое и одутловатое, лоснилось от пота — хоть утро стояло прохладное. Видать, с вечера браги перепил для храбрости, и теперь храбрость та сочилась из него вместе с перегаром.

Запах тот Демьян еще издалека учуял, поморщился.

Гришка топтался рядом, по привычке своей переминался с ноги на ногу, взглядом метался по сторонам — дерганый, бегающий, как у вора на ярмарке. Корзины они с собой прихватили, да только те корзины — лукошки драные, в грязи измазанные, с краями обломанными. Ножи на поясах болтались — долгие и тяжелые, явно не для грибов. Кто ж по грибы ходит с ножом? Гриб из земли выкручивают пальцами, бережно, чтоб грибницу не повредить. А с ножом ходят по иной надобности.

Демьян замедлил шаг. Три шага осталось меж ними. В утреннем тумане братья чужими ему почудились. Не те, с кем рос, с кем делил краюху и помнил еще беззубый смех.

— Здорово, Демьян! — гаркнул Федька, оскалился, и оскал его вышел кривой, волчий, с зубами желтыми, меж коих табачная крошка застряла. Изо рта дохнуло кислятиной, и снова Демьян невольно лицо отворотил.

— Ну что, брат, готов? Грибы-то сами себя не соберут! Утро доброе, роса не обсохла, самое грибное время! Пошли, покуда солнце не припекло, и лес влажный, и гриб из земли прет густой опарой из квашни!

— Здорово, если не шутишь, — спокойно ответил Демьян, поправил кушак, проверил, хорошо ли держится за пазухой краюха хлеба, мясца кусок — то, что Дарьюшка с вечера завернула в чистую тряпицу. — Ведите, братья. Вам виднее, где те боровики высыпали. Я в той стороне давно не хаживал — все работой да работой занят, дороги и не упомню. А грибы нынче нужны — зима долгая, без запасов худо.

— Найдем, не боись! — хохотнул Гришка, подмигнув Федьке. — Такие места знаем, куда никто не ходит, где грибов — что грязи! Где боровики с кулак, а рыжики — с ладонь! Запасешься на всю зиму, еще и останется!

То подмигивание, быстрое и нервное, не укрылось от Демьяна, да не придал он ему значения: мало ли отчего у человека глаз дергается — может, недоспал или выпил лишнего, а может, просто нрав такой суетливый.

Даже в мыслях Демьян не держал в момент тот, что та тропа — последняя в его жизни. Лес, что сотни раз встречал его знакомым шелестом да птичьим гомоном, нынче укроет навеки.

А братья, что рядом шагают, уже не братья.

Палачи.

Глава 7. Гиблая поляна

До Гиблой поляны часа два ходу — сперва полем, потом выгоном, а затем лесом.

Над полем еще туман лежал — низкий, слоистый, точно скисшее молоко в плошке.

Пошли они втроем через поле, а поле-то недавно золотом пшеничным красовалось, ныне ж лежало под паром, стерней колючей стлалось, ноги кололо. Ветер гулял по нему вольно, беспрепятственно, нес запах земли сухой и полыни горькой. Перешли выгон, где скотина деревенская, еще пастухом не выгнанная, дремала под навесом. Ни одна корова не промычала им вслед, ни одна овца не заблеяла. И та тишина показалась Демьяну странной, но он и тут отмахнулся: рано еще, мол, вот и молчат.

А тишина та не сонная — сторожевая. Скотина не спит — прислушивается.

За выгоном лес потянулся — сперва светлый, березовый, с белыми стволами и листьями золотыми, что уж облетать начали, кружась в воздухе монетками легкими. Солнечные пятна лежали на траве, птицы щебетали в кронах, кузнечики стрекотали над полянами. Дышалось легко, привольно — запах прелой листвы и сырости грибной голову кружил.

Демьян даже заулыбался. Ох, хорошо в лесу-то. С детства любил здесь бывать.

Шагал он широко, с охотой ноги разминал, поглядывал по сторонам, примечая все вокруг. Вот дуб-великан, что стоит тут, почитай, лет триста, а дальше овраг, малиной заросший. Чуть поодаль родник, что бьет из-под корней и никогда не замерзает. Места знакомые, сотни раз вдоль и поперек исхоженные.

Но чем дальше в лес они углублялись, тем больше менялось все окрест. Березы понемногу уступали место елям, а ели стояли все выше, темнее и гуще. Смыкали над головою лапы мохнатые, заслоняли небо, так что солнечный свет уж не проникал сквозь них — только угадывался где-то наверху смутным зеленоватым свечением. Трава под ногами редела, и вместо нее стлался мох — сперва зеленый и мягкий, пружинящий под сапогом, потом серый и жесткий, с бурыми проплешинами, как короста на теле больного зверя. Земля делалась мягче, влажнее, сапоги начали чавкать по ней, проваливаться все глубже, и с каждым шагом ноги тяжелели, будто к ним по мешку с песком привязали.

Остановился он, прислушался. Птицы замолкли. Не просто притихли на время, а замолкли совсем, разом. Следом наступила тишина — нехорошая, неестественная, со скрытым напряжением.

Демьян поднял руку — знак братьям подал: стойте. Замерли все трое. Стоят, слушают. Ни звука. Даже ветка не скрипнет.

— А птицы-то замолкли, слышь, Федька? — повернулся Демьян к брату. — И кузнечиков не слыхать. Не к добру это. В лесу такая тишина — значит, зверь где-то рядом или еще что похуже. Может, воротимся?

— Ерунда! — отмахнулся Федька и потянул его за рукав. — Осень на носу, перелетные к югу потянулись, а те, что остались, линять начали — им не до песен. А кузнечики от холода немеют, им тепло для стрекота нужно. Не выдумывай, Демьян, не трусь раньше времени, а то до поляны так и не дойдем!

Сказал и руку с рукава убрал быстро, словно обжегся.

— Да не в том дело, — нахмурился Демьян, не сдвинувшись с места. — Не так тишина эта звучит. В ней… пусто что-то. Будто не просто птицы смолкли, а сам лес дышать перестал. И воздух какой-то густой стал, в груди давит.

— Ой, да ты, брат, наслушался старухиных сказок! — хохотнул Федька, но смех его вышел нервным, коротким.

Он почесал затылок и добавил уже серьезнее:

— Ну ладно, поглядим. Давай, шагай вперед, а я следом. Чего топчемся?

— А ты сам-то не чуешь? — Демьян обернулся к нему, вглядываясь в лицо брата. — Ноздри раздуй, вдохни поглубже. Не пахнет ли чем? Не тем ли, что в погребе старом стоит, где картошка гниет? Или как после грозы, когда земля сырость отдает, только… злее, что ли.

Федька принюхался, поморщился, но тут же отмахнулся:

— Ветер, должно, с болота тянет. Там всегда такая гниль стоит. Ничего страшного. Пошли, а то и впрямь до вечера не доберемся.

— Болото-то в другой стороне, — тихо произнес Демьян. — Ветер с севера дует, а там — поля да перелески. Откуда ж ему, гнилостному, взяться?

Федька замер на миг, огляделся по сторонам, невольно понизил голос:

— Ну… может, зверь какой сдох где. Или дерево старое сгнило. Мало ли причин? Мы ж не ученые, чтоб каждую примету разгадывать. Грибы-то сами себя не соберут. Давай, не томи!

Демьян еще секунду помедлил, потом вздохнул, кивнул и шагнул вперед. Но шаг вышел осторожным, неуверенным — не таким широким и бодрым, как прежде. Оглянулся через плечо на брата, бросил коротко:

— Ладно. Но если еще что не так покажется — сразу обратно поворачиваем. Договорились?

— Договорились, договорились, — торопливо согласился Федька, явно радуясь, что спор окончен. — Пошли уже.

Гришка ничего не сказал — только хихикнул сзади. И смешок тот разнесся меж черных стволов, а вернулся искаженным эхом, незнакомым, будто смеялось несколько человек, и смех их звенел в ушах невесело, злобно.

Демьян потряс головой, отгоняя навязчивые мысли, и зашагал дальше. Внутри у него уже зародился червячок сомнения — маленький, холодный, склизкий. Шевелился тот червячок и рос, прогрызая дыру в недавней уверенности. Снова всплыли в памяти слова старика Корнея: «Не все то добро, что добром прикидывается, и не всякий брат — брат». Тут же всплыл сон Дарьюшкин: поляна, и земля черная, и мох красный, и он стоит к ней спиной, и глаза его — пустые провалы. Мотнул он головой, зашагал быстрее, догоняя Федьку.

А лес тем временем делался все гуще и темнее. Деревья стояли уже не ели, не сосны — какие-то уродливые, скрюченные, с ветками, вывернутыми под неестественными углами. Кора на них лопнула не от мороза, не от старости — вскрылась рваными ранами, и из ран тех сочилась смола. Да не янтарная и не прозрачная — бурая, мутная, под стать запекшейся крови. Пахло от нее не скипидаром, не хвоей, а чем-то сладковатым и приторным — так пахнет мертвечина на поле брани.