Смерти не бывать

Мысль Охотина перенеслась к наиболее тягостным событиям: «Уже к вечеру 25 октября семнадцатого года в Москве знали о перевороте в Питере и сразу же началось заседание Московской городской думы, на котором гласные постановили, что Московское городское самоуправление ответит на захватную политику Советов рабочих и солдатских депутатов. Фракция большевиков покинула заседание Думы. По решению остальных фракций из представителей меньшевиков, эсеров, кадетов и других партий был создан Комитет общественной безопасности, под началом городского головы эсера Вадима Руднева и командующего войсками Московского военного округа полковника Рябцева. Комитет мог опираться на офицеров, в числе которых оказался и Глеб с братьями своими Аркадием, Петром и Сергеем, и около 15 тысяч юнкеров. Московские Советы избрали свой боевой центр - Военно-революционный комитет для «организации поддержки» вооружённого выступления в Петрограде. На сторону большевиков перешли «двинцы» - солдаты-арестанты, отказавшиеся идти в наступление на фронте. Моссовет освободил наглых смутьянов. Офицеров возглавил начальник штаба Московского военного округа полковник Дорофеев. Теперь силы сторонников Временного правительства составляли около 300 человек, включая офицеров, не нюхавших пороха юнкеров и студентов43. Позже к ним присоединились несколько бывших солдат женского батальона. «На что они могли рассчитывать такими силами? Те самые, упомянутые самодовольным Комитетом, 15 тысяч юнкеров были рассеяны по квартирам, или были даже вне города, - недоумевал Глеб. – А нас, фронтовиков, рассеянных по Москве, оповестить было практически невозможно. А кто и знал о готовящемся восстании, сомневался, а стоит ли помогать тем же левым? Мы, Охотины, оставались вне событий, и примкнули с опозданием на день. Иначе бы каждый Охотин влился в ряды восставших! Но и единодушия в поддержке Временного правительства с нашей стороны они получить не могли. Помимо нас, среди офицеров были и другие монархисты. Именно в те дни «Добровольческий отряд студентов» получил название «белая гвардия». Кажется, в качестве реминисценции событий пятнадцатого века: коль одни стали как бы Алой розой, то должна появиться и Белая, в пику размахивающих кумачом. Так что, «белые» и «добровольцы» прозвучали гораздо раньше появления формирований юга России. Храбрый полковник Владимир Фёдорович Рар, ветеран двух войн, организует оборону казарм Первого кадетского корпуса в Лефортово силами кадетов старших классов. Юнкера успешно атакуют отряд солдат-«двинцев», захватывают почтамт, телеграф и телефонную станцию. Москва пала не столь быстро, как развращённый пропагандой Питер. Оружие хранится, в основном, в кремлёвских арсеналах под начальством большевицкого прапорщика Берзина, но все подступы к Кремлю быстро занимают юнкера во главе с Рябцевым. На другой день Рябцев по телефону требует от Берзина сдачи Кремля, и он был оставлен напуганными большевиками. Пулемётной роте в Кремле было предложено сложить оружие. Пара выстрелов из миномёта ускорили сдачу. Толпа любопытствующих отливает от Спасских ворот и в Кремль входят две роты юнкеров во главе с полковником Пекарским. (Через пару дней его закололи штыками). Солдаты видят, что юнкеров мало и совершают попытку вновь овладеть оружием. Неизвестный пулемётчик открывает огонь - многие солдаты убиты и ранены. Восставшие против Советов, овладевают арсеналом Кремля. Улицы Москвы пересекают окопы и баррикады – идёт бой за овладение центром города. У восставших орудий нет. Ярость повстанцев подогревает слух о том, что в Питере большевики творили зверства: расстреливали толпы, а Павловский полк поголовно изнасиловал ударниц Батальона смерти, защищавших Зимний. Одна ударница покончила с собой. Рябцев44 пытается убедить Революционный комитет сдаться, но, объезжая военные училища, неожиданно уговаривает юнкеров и офицеров не продолжать вооружённую борьбу. Это вызывает недоумение и возмущение военных. 29 октября большевистская артиллерия начинает обстрел восставших районов, а также Кремля. С Воробьевых гор по Кремлю отчаянно бьёт из трёхдюймовок и тяжёлых орудий Украинский тяжёлый артиллерийский дивизион. На Швивой горке установлены два 48-линейных орудия, ведущие огонь по Малому Николаевскому дворцу и Спасским воротам. Батареи, установленные у Бабьегорской плотины между Крымским и Каменным мостами, палят по кремлевской стене, выходящей к Манежу. Они пытаются пробить брешь у Троицких ворот. Со времён вторжения французов такого не творилось в древней столице! Да, что там! Тогда её жгли, но не обстреливали из пушек… После залпов было заключено перемирие. Обе стороны тянут время, надеясь на подход лояльных военных частей. Через день большевикам капитулируют два кадетских корпуса и, оставшееся без еды, Алексеевское училище в Лефортово. К моему стыду, я нахожусь в тот момент в стороне, а не в числе офицеров при юнкерах... На помощь повстанцам на Брянский вокзал45 прибывает ударный батальон в 155 человек. Это настораживает большевиков. Возле памятника Пушкину устанавливаются орудия и прямой наводкой разрушают дом князя Гагарина, находившийся на углу Тверского и Большой Никитской, приспособленный восставшими для обороны. Однако захватить площадь Никитских ворот большевикам не удаётся. Под гул канонады Церковный собор ведёт спор о восстановлении патриаршества, а колокол Ивана Великого тоскливо позванивает от попадавших в него осколков. От Собора в Революционный Комитет направляется процессия: два крестьянина с белыми флагами, митрополит Платон и несколько иерархов. Они просят прекратить обстрел Сердца России. Большевицкие патрули останавливают их с площадной бранью. Но позже Комитет им обещает, что Кремль не будет разрушен46. Помнится, как под знакомый шелест летящих над головой снарядов продолжается уличная жизнь: в булочных Севастьянова и Филиппова сходятся кухарки с кошёлками, две барышни с подносами, полными снедью, приглашают измотанных юнкеров и офицеров «откушать». «Что вы, в самом деле, уходите скорее! Не до еды нам здесь!» - отмахиваются офицеры. Но разочарование девушек столь очевидно, что юнкера не выдерживают и тянутся к бутербродам и конфетам. Возле какой-то разорённой лавки запомнилась куча давленных кульков, картонок, крашенных птичьих клеток, припорошенных мокрым снегом. Слышны разговоры, что генерал Брусилов поведёт переговоры, ведь имя его у обеих сторон пользуется уважением до сих пор. Потом вдруг выясняется, что Брусилов отказался по болезни... Запасы патронов у юнкеров уже на исходе. Училищный лазарет не в состоянии вместить всех раненых. Все уже понимают и чувствуют, что восстание обречено. В Училище прибывает министр Прокопович, который заявил, что положение безнадёжно и помощи ждать неоткуда. В ответ раздаются исступленные крики: «Позор! Опять предательство! Они только сдаваться умеют! Мы не сдадимся!» Вперёд выходит молодой полковник, но уже георгиевский кавалер, Хованский. Слова его до сих пор звучат в моих ушах, да и в ушах каждого Охотина, которым я передал их, как и слова полковника, взявшего слово после него. Хованский начал: «Я беру смелость говорить от вашего имени, господа. Никакой сдачи быть не может! Если угодно - Вы, не бывший с нами и не сражавшийся, Вы, подписавший этот позорный документ, Вы можете сдаться. Я же, как и большинство здесь присутствующих, - я лучше пущу себе пулю в лоб, чем сдамся врагам, которых считаю предателями Родины. Полковником Дорофеевым отдано приказание расчистить путь к Брянскому вокзалу. Мы займем эшелоны и будем продвигаться на юг, к казакам, чтобы там собрать силы для дальнейшей борьбы с предателями!» «На Дон! Долой сдачу!» - стены оглашает дружный рёв. Вслед за горячим молодым полковником берёт слово пожилой: «Догадываюсь, господа, то, что вы от меня услышите, вам покажется неблагородным и низменным. Поверьте только, что мною руководит не страх. Нет, смерти я не боюсь. Я хочу лишь одного: чтобы смерть моя принесла пользу, а не вред Родине. Скажу больше - я призываю вас к труднейшему подвигу. Труднейшему, потому что он связан с компромиссом. Вам сейчас предлагали прорываться к вокзалу. Предупреждаю вас - из десяти до вокзала прорвется один. И это в лучшем случае! Десятая часть оставшихся в живых и сумевшая захватить железнодорожные составы, до Дона, конечно, не доберётся. Дорогой будут разобраны пути или подорваны мосты, и прорывающимся придётся, где-то далеко от Москвы, либо сдаться озверевшим большевикам и быть перебитыми, либо всем погибнуть в неравном бою. Не забудьте, что и патронов у нас нет. Поэтому я считаю, что нам ничего не остается, как положить оружие». Одни кричат: «Пробиваться на Дон всем вместе! Нам нельзя разбиваться!» Другие молчат, но ясно, что соглашаются не с первым, а со вторым полковником. Не знаю о судьбе большинства участников Московского восстания. Лишь одного случайно встретил я уже в рядах деникинцев. В Москве особенно пострадало Алексеевское военное училище и кадетские корпуса: не пощадили офицерских детей, отцы и старшие братья которых уже отдали жизнь за Отчизну на фронтах затянувшейся войны, или всё несли свой офицерский крест на фронте в осатаневшей орде, недавно бывшей доблестной Русской армией... Ещё в сентябре семнадцатого, если верить этой газете, Церетели сказал большевикам: «Передача всей власти Советам неминуемо повела бы к немедленной гражданской войне со всеми ее ужасами». «А мы и хотим гражданской войны!» - ответил ему Троцкий... Большевицкие парламентёры намекнули, что не смогут сдержать разгорячённых солдат и рабочих, если те надумают надругаться над жёнами и детьми офицеров и юнкеров. 2 ноября контрреволюционные силы подписали договор о капитуляции. Громят винные склады и на автомобилях разъезжают пьяные солдаты. Распропагандированная толпа требует выдачи «юнкеров и офицерьёв» для самосуда. Идёт охота на «золотопогонников и буржуев», как в Петрограде. Но 2 ноября лишь отдельные большевики проникают в Кремль. Окончательно твердыня взята только утром следующего дня. Несколько отчаянных юнкеров продолжают сопротивление, не ведая о приказе о сдаче. Брат Сергей рассказывал, что своими глазами видел, как солдаты выносили из Кремля тело одного юнкера на носилках. Из толпы донеслись возгласы соболезнования в адрес убитого. Кто-то воскликнул о мученической смерти. Солдаты рассвирепели, выбросили тело с носилок на мостовую и сапогами превратили его в кровавую кашу. Неделя столкновений унесла жизни около тысячи граждан с обеих сторон47. Руднева и Рябцева арестовали48. Жаль, что мне ничего неизвестно о храбром Раре49. Как часто встречаются немцы, православные или протестанты, которые оставались патриотами России в Великую войну, а также более верными Престолу, чем многие русские... Им не свойственны наивные и бредовые мечты на тему социальных утопий, а чувство долга, службы, порядка развиты больше, чем у большинства русских. Но какова низость эсеров, которые толкали на выступления столичные юнкерские части! С какой лёгкостью они заключали тут же с большевиками перемирия, отдавая на расправу юношей!

В те дни в Москве должна была состояться концертная программа Вертинского... Певец присутствовал на погребении юнкеров, где я встретил его. Под впечатлением убиения юношей Вертинский написал романс «То, что я должен сказать50». Крыленко приказал расформировать все военные училища страны. Говорят, что Горький был свидетелем обстрела Кремля и ощущал «каждый залп орудий как рану в собственном теле». Плаксив стал и даже, мол, над своими романами слезу пускает. Наверное, осознал свою греховную причастность к этим ужасам и кается51». Позже Глеб узнал, что те же дни восстали юнкера в Омске и, спустя месяц, в Иркутске, но их выступления были столь же кроваво подавлены52. Казаки подняли восстания в Томске и Красноярске. Финал печальный... Большевики же устроили восстание в Киеве и расстреляли взятых в плен офицеров городской крепости, которую потом осадили юнкера и казаки. Но Рада потребовала, чтобы арестованных большевицких вождей безнаказанно отпустили.

Мысль Глеба перекинулась на, мучившие его державные чувства, недавние отложения, плодящихся, новоявленных республик. «Какой-то бред! За какие-то считанные месяцы после Октября Бессарабию уже оккупирует Румыния. Распад Великой державы с началом правления всех этих проходимцев налицо... Наконец – Похабный мир53. В пять недель большевики сбросили с боевых счетов десять миллионов русских штыков, позорно развязав германцу руки на всём Восточном фронте. За долгожданным, казалось бы, миром очевидна необходимость группы изменников Родины расплачиваться с финансирующей их Германией. Для масс же прозвучало желанное слово «мир» и без кабальных условий54. Надолго ли мир? Понять тёмный народ до какого-то предела можно – война замучила всех. Говорят, что «левые коммунисты» Бухарина предлагали продолжать войну, а Троцкий выбрал промежуточный вариант – «ни мира, ни войны». Мир не подписывать, но и не продолжать боевые действия. Видимо, Ленин был больше прочих повязан с немцами и отстаивал подписание мира на любых условиях, а вслух – «без аннексий и контрибуций». Мир «демократический и всеобщий» подписан товарищами Иоффе и Каменевым – словно насмешка над державностью... Позже герр Гофман заявил, что освобождать ни пяди оккупированных земель Германия не собирается, поскольку народы запада бывшей Империи вовсе не хотят жить в составе большевистской России. Узурпаторы власти приуныли, но продолжать войну они не могли ни технически, ни политически. Армия к концу года почти разбежалась. Ведь большевики только что призывали солдат брататься с врагом и заявляли, что война ведётся для обогащения буржуев. Большевики стали затягивать переговоры, надеясь, что предложенные ими усилия не напрасны и в Германии вот-вот грянет революция. Немцы перехватили радиообращение из Петрограда к солдатам Германии с призывом создавать Советы, убить кайзера с генералами. Вильгельм рассвирепел и велел немедленно прекратить переговоры. Выбора у новой власти не оставалось55.

А чего стоит каждое начинание проклятых большевиков! Те же их чёртова новая орфография и гнусная подмена календаря! Как недавно возмущался мой денщик: «И численник они исправили, то бишь – испортили. И как нам святых поминать? Путаемся. Глядишь - скоро новые буквы и язык новый выдумают». Для того всё и затеяли эти христопродавцы! Во что они хотят превратить русский язык, весь образ жизни?! Право, за всем этим непременно стоит кто-то, ненавидящий русскую культуру, желающий её уничтожения. Но и иные наши офицеры ещё в пятнадцатом одобрили моду на сокращенные выражения, как «начдив», вместо «начальник дивизии» и «комкор», вместо «командир корпуса». Когда Глеб впервые осознал, что твориться под боком у них в самой Первопрестольной, с каким беспощадным чудовищным внутренним врагом они имеют дело, он сразу же решил бежать на юг, где собирались честные оппозиционные патриотические силы. Помочь сопротивляющимся новой власти в самой Москве уже не представлялось возможным. «Если уж Корниловский «мятеж» и Поход Краснова захлебнулись... Оказывается честные военные пытались ещё создать и сводный отряд Врангеля, чтобы бросить его на Петроград... В самом конце прошлого года Черноморский флот разразился зверским истреблением своих офицеров вслед за Балтийским56. А каков иезуитский ход этих изменников – их «декрет о земле»: помещичья собственность отменяется немедленно без всякого выкупа; все имения, также и церковные, монастырские, передаются волостным земельным комитетам вплоть до Учредительного». На деле это означает передачу земли без закона, без плана, без власти и неизбежно приведёт к конфликтам между деревнями. И ни единый крестьянский депутат не участвует в этом земельном обмане! Этим они подкупают крестьян, а следовательно, и большинство солдат. И тридцати сребреников им не надо. Деньжат у них хватает. Государь просто не мог победить в борьбе со столь низкими людишками. Такие всегда перехитрят! Да и эсеры ничем не чище. Чего стоит заявление Климушкина из Комуча - большевицкая власть «немедленно приведёт к монархизму или германскому засилью. Так как... монархизм не имеет под собою в России почвы и может появиться только при помощи немецких штыков». Откровенный казуистическо-политический бред!

Чем, как не гражданской войной можно назвать все эти события? Пока почти незаметно, но уже с осени шла Гражданская война. Уже в декабре на юге шли боевые действия Алексеевской организации против большевиков. Удалось отбить Ростов, - размышлял Глеб, всё больше распаляясь. – На теле распавшейся Империи плодятся какие-то непонятные новообразования – что гнойники: Временное Терско-Дагестанское правительство, Кокандская автономия, Донецко-Криворожская Советская республика, ставшая вскоре Народной республикой Петлюры, Одесская и Ставропольская Советские республики, Горская, Белорусская и Бессарабская республики. В Севастополе ненадолго были провозглашены Советская социалистическая республика Тавриды, Кубано-Черноморская республика и Балтийское Герцогство, Амурская Трудовая Социалистическая республика. Да и Временное Всероссийское правительство – очень уж левая Уфимская директория - ничуть не лучше. Даже казачьи государственные образования не могут порадовать: республики Кубанская, Терская, Уральская, Донская57 – лишь бы отмежеваться и отстаивать свои узкие интересы! Безумие – ведь большевикам нужны и их земли!»

Немного претило воспоминание о том, что любимая жёнушка его, мудрая Феврония, имела столь непритязательную внешность, что именно благодаря этому обстоятельству, их пронесло тогда в поездах, при проверках большевиками. Но проверяли тщательно обычно лишь синие - перво- и жёлтые - второклассные вагоны. Отсидеться в теплушках, как правило, было куда безопаснее. Правда, их «демократическая» теплушка, отходящая от Москвы, была так набита, что двигаться было совершенно невозможно и длинное крупное тело Глеба мучительно затекало. Голова засыпающей жены всё чаще падала на его плечо, а спящий сын, изрядно придавил колени. Ягодицы затекали от, врезающегося в них, края полатей, поскольку за спиной были спрятаны их пожитки. Кислый сизого оттенка паровозный дым отравлял дыхание. Но и контроль в переполненном вагоне был невозможен: разве что всех пришлось бы выгнать наружу. Даже билеты никто не проверил. Среди теплушечной публики никто не пытался выделить ни бар, ни буржуев. Все воспринимались своими, и никто не боялся ругать большевицкий произвол на все лады. Чахлая электрическая лампочка, свободно раскачивающаяся под потолком, не позволяла толком разглядеть лица. Глеб старался молчать, чтобы не выдать себя речью человека образованного. Одежду же, он предусмотрительно выменял у спивающегося от безделья соседского дворника, который был не слишком занят с развалом былых порядков. Народ вёл себя в поезде совсем иначе, не как раньше. Если до войны проходили по коридорам деликатно тихо, стараясь не будить окружающих, то теперь вокруг галдели, харкали и рыгали совершенно оглушительно. Стоял тяжёлый дух сапожного крема с портянками, пота и густой отрыжки. Тянущиеся до бесконечности, беседы иной раз забавляли Глеба, который не мог заснуть: «А что все вы на нас, на матросов киваете, - защищался человек в тельняшке от нападок крестьян. - Посадили мы их, сами и сбросим. И нам большевички ужо глаза мозолят. Думали они - свои, а оказалось – одни жиды». «Жили бы по-старому – тишь, да гладь была. Не тужили. Вы воду замутили, матросы», - вздыхала толстая тётка. «Ты, мамаша, енто брось. При царском режиме не продохнуть нашему брату было. Ахвицера нам чуть-что – зуботычины. Хенералы все неудачи на фронтах подстроили. Хотели побольше нас, пролетариев, перебить. Сами выберем новое начальство, но войны боле не допустим!» - огрызался матрос. «Нас, крестьян поболе будет. Шо вы там – матросы. Мало ли кто чем недоволен? Был Царь и порядок был. Был Николаша - имели хлеб, щи, да кашу, как г-рится. А теперя придёт какой комиссар, да и отымет запас хлеба твой до весны – хучь подыхай. Мы хотим всё по-старому и точка!» - ворчал седой бородач в тулупе на голое тело. И такое вялое переругивание тянулось всю ночь. Вдруг какой-то корпулентный пассажир неизвестного звания начал: «А помните, как до семнадцатого года было? Даже и во время войны, совсем недавно? Вокзал - буфетный зал, буфетная стойка - блюда с макаронами, сосисками и котлетами, кофе и пиво, девицы в чистом, тщательно выглаженном белом с синими полосками переднике, разносят напитки. Особенно радовало – клади себе сколько хочешь в свою тарелку – ешь, как на убой. Теплушка для солдат, для молодёжи – ладно. Они себе в засаленные картишки режутся, но был и классный вагон с холёным машинистом в форменной царской фуражке». «И шо ты заладил? За контрреволюцию агитируешь, гад? Давайте, братцы, ссодим его! Всех вас, мерзавцев, перестреляем, дай срок! Покуражились над нами, бу-ит», - набросился на него чахлый тощий солдатик и говоривший сразу же сжался в комок. Но никто не поддержал крикуна, и солдат сразу затих.

«По соглашению с Керенским, генерал Алексеев вновь принял должность начальника штаба Верховного главнокомандующего. Но цель теперь у него была одна - спасти Корнилова и других быховских узников от расправы. Когда угроза расправы миновала, и узники спаслись, Алексеев сложил с себя полномочия Верховного. Пытается теперь искупить свои грехи тяжкие пред Государем, которого предал, будучи обманутым опытными интриганами. Ощутил груз греха в полной мере, - размышлял Глеб Охотин далее. – Но болен Алексеев и слаб, да и можно старику всё простить за его патриотизм. А склонность к вере в напраслину на Царя своего предопределена происхождением генерала. Но как мерзавцы-политиканы сумели ловко само появление Распутина обыграть! Простой мужик стал козырной картой закулисных игр, позволивших дискредитировать в глазах масс Царскую Семью! А сколько умных образованнейших военных смутили! Того же Алексеева в свои ряды разрушителей втянули! Многие генералы стали считать Государя виновником всех бед, военных неудач. Но ведь это не давало им право нарушить присягу – клятвенное обещание пред Крестом и Евангелием! Такое нарушение есть ничто иное, как клятвопреступление! Даже, если бы выполнение присяги было очевидно безнравственным, и то следовало бы потом грех замаливать...»

Глеб тряхнул головой, отбрасывая мучительные мысли: «До какой низости падения дошли русские: после растерзания толпой неподкупного генерала Духонина, Верховным Главнокомандующим числится безграмотный прапорщик Крыленко58! Жалкий «верхопрап». Подобное назначение – апофеоз позора, до которого дошла русская армия. Впрочем, и назначение Керенского Главковерхом стало стыдом для нашей армии...» Глеб слышал и о жутких подробностях убийства сильного в стратегии и тактике генерала: Духонину нанесли до сотни штыковых ранений, труп обмочили, обгадили и швырнули в грязь. Лишь после этого излишне щепетильные заключённые в Быхове окончательно решаются на побег. Не видя своей вины перед государством, до последнего надеялись они на законность и не желали бежать из заключения до суда. Уходят они разными путями, чтобы запутать преследователей, но все страстно желают присоединиться к Каледину на Дону. Генералы Деникин, Марков, Романовский сумели переодетыми добраться до Новочеркасска поездом, а Корнилов пробивался на юг с несколькими эскадронами текинской конницы. К стыду основной массы русских солдат, Дикая дивизия из туркменов и горцев дольше оказалась верной своему доблестному прошлому.

В который раз Глеб вспомнил, как тепло приняли его отцы Добровольческой армии и всё - благодаря Корнилову. В суровые холодные ночи Ледяного похода Лавр Георгиевич однажды рассказал о своём переходе в более, чем тысячу вёрст из Быхова на Дон. Текинцы приходили в изнеможение от морозов с гололедицей и бессонных ночей. Кони шли всё с большим трудом, иные отставали, калечили ноги. Поначалу многие закалённые офицеры, прошедшие войну, от всех природных и человеческих преград и опасностей похода во главе с любимым вождём испытывали лишь некий душевный подъём. Но с каждым днём их настроение падало. На седьмой день похода крестьянин, вызвавшийся добровольно проводить их через железнодорожный узел, навёл текинцев на большевистскую засаду. Когда беглецы поравнялись с опушкой леса, их встретил ружейный залп почти в упор. Полк быстро отступил, но на станции Песчаники их встретил бронепоезд с пулемётами и орудиями. Головной эскадрон ускакал, потянув за собой весь полк, но один эскадрон был окружён и разоружён большевиками. Долго собирал Корнилов рассеявшийся полк. Текинцы, толком не понимавшие что творится вокруг, находились в большом волнении. Они были по-прежнему преданы генералу, но всё это оказалось выше человеческих сил. «Ах, бояр! (так текинцы доверительно звали офицеров) Что ми можем делать, когда весь Росыя – большевик», - говорили они офицерам. Текинцы пали духом и вели разговор о том, что они окружены, и пора бы сдаться большевикам. Подполковник Эргардт возразил, что в таком случае большевики расстреляют «бояра Корнилова». «Всадники» (так называли они себя в Дикой дивизии) ответили, что они такого никогда не допустят, но продолжали твердить о необходимости сдачи. Старая привычная и понятная Россия рушилась на глазах и весь этот хаос мог загнать в тупик самого отважного воина. Лавр Георгиевич вышел к текинцам, взобрался на пень и обратился с речью на их родном наречии: «Туркмены! Вы дали мне слово доставить меня на Дон, а теперь хотите сдаться без боя врагам Родины - большевикам, то есть хотите выдать меня. Этим вы покрываете себя позором. Туркмен, изменивший своему слову, заслужит презрения своего народа. Печально сложились обстоятельства, я не хочу навлекать на ваши головы бед, но как честный солдат, не хочу погибнуть от дезертира. Убейте меня сами. Я вот здесь один стану перед вами, а вы расстреляйте меня». Потянулась томительно долгая минута. «Нет, бояр, ты должен жить! Веди нас, мы идём за тобой!» - закричали в рядах. Тогда Корнилов вскочил на коня и крикнул: «За мной, вперёд!» И текинцы, все как один, поскакали за генералом59. После четырёхсот вёрст сквозь позиции, занятые врагом, который всё чаще выставлял заслоны и засады, Лавр Георгиевич решил расстаться с текинцами и дальше пробираться одному. Но как сказать об этом текинцам? Ведь они решили умирать до единого, но командира не выдать. Корнилов заявил, что он поедет на разведку с двенадцатью текинцами. Генерал переоделся в туркменский костюм и расстался со своим преданным полком. Отъехали немного и тогда Лавр Георгиевич сказал своим спутникам правду. Сели текинцы и генерал в круг, по магометанскому обряду совершили напутственное моление, пожелали своему генералу благополучного пути, дали хлеба и расстались с ним навсегда60. Лавр Георгиевич отправился дальше пешком под видом старика-беженца и даже воспользовался железной дорогой. Генерал нередко заблуждался, слишком верил в союзников, в то, что французы не забыли чудовищных жертв России для спасения Парижа от оккупации, а после и спасения французской армии под Верденом. Корнилов смотрел на большевиков как на орудие немцев, рассматривая их как изменников, которым место на виселице. В солдата и казака он больше не верил, но сохранил веру в русского офицера и юнкера. Всё это несколько наивно, но честный вояка, которого охмурили ловкие политиканы, заставившие поверить в напраслину на Царскую Семью, не мог поступить иначе. Офицерство долго верило, что именно Лавр Георгиевич Корнилов – тот самый новый Скобелев и он непременно спасёт Россию.