Смерти не бывать

- Теософ, а значит - предатель православия, Белый, мог бы и промолчать... Уместнее бы.

- Смешнее всего оказалась однажды встреча Ахматовой с Маяковским. Оказывается, тонкая поэтесса, при встрече с ним, осеняла себя под полой манто крестным знаменем и шептала: «Аминь, рассыпься!» «Желтокофтец» же, пользовался её смятением и наседал, гнусаво напевая и притоптывая - «Тра-ла-ла! Девичью совесть слезами залила! Подохнет Ваша дохлая муза...» жеманные поклонники поэтессы бросались к ней с валерьянкой, возмущались Маяком, клялись Анне в безмерной любви к её серафической музе, но в присутствии громилы-Маяка не смели и пикнуть32. Был в их числе и нерешительный, простоватый на вид, Пимен Карпов. Бедной Анне казалось, что уже рушится её мир. А было это ещё до войны... А тут ещё и Лариса Рейснер...

- Слышала, что та самая Рейснер – выдающаяся красавица и все поэты от неё в восторге.

- Не одна Рейснер среди них красавица. До Октября славилась красотой и, увивающаяся вокруг футуристов, художница под псевдонимом Эвридика. Из-за неё стрелялись. Могу понять... С фасада у профессорской дочки Ларисы Рейснер бездонно синие очи, более того – ультрамариновые. У неё голова с жгутами кос из червонного золота и профиль Клеопатры. Тогда она носила лишь скромное гимназическое платье. И влюблено в неё было с полсотни юнцов и стариков33. Говорят, она была влюблена лишь в Гумилёва, который пренебрёг ею и подвинул к большевизму, ему в пику. Кажется, и в Есенина была влюблена. Он прозвал её ланью, и она его дразнила: «В одну телегу впрячь невозможно коня и трепетную лань». Эх вы, Лель!» Прочих не замечала вовсе. По-моему, к Ларисе неравнодушен и поэт-бездомник дальних странствий, донкихотствующий Александр Грин. Пили мы как-то с Карповым и Грином. Теперь же Лариса якшается с большевиками – тьфу. Слышал, что вышла замуж за их боевика – Раскольникова. Приятно будет узнать о том Гумилёву... Поверьте мне, Настасья Николаевна, что Ваша красота всё равно тоньше, нежели Ларисы. И вполне могла бы затмить её. Именно сероглазые шатенки, как Вы, Настасья, сводят меня больше с ума больше ультрамарина, - Олег попытался подлить шампанского своей собеседнице, но получил непоколебимый отказ жестом.

- Простите, Олег, но это уже звучит весьма банально.

- Последнее время Лариса всё крутилась вокруг Горького. Наверное, ожидала быть выдвинутой в крупные поэтессы. Была даже чуть ли не влюблена в «Буревестника». Горький благоволил к Маяковскому, но разносил Есенина с Олонецким сказителем (Клюевым) и компанией. Ни за что не желал Горький называться «народным», «русским» литератором, но лишь «певцом революции». Не любит Алексей Максимович крестьянство, значит не может по-настоящему любить и Россию.

- А Вы любите и глубоко чувствуете наше крестьянство? Не слышала от Вас ни единого упоминания из творений крестьянских поэтов, - прервала собеседника Ртищева, - да и способны ли Вы понять крестьянина?

- Просто не к месту было, вот и не упоминал...

- А Вы сами пишите? Или только общаетесь с поэтами? – спросила Настасья с затаённой усмешкой.

- Я сочиняю стихи, но берегу бумагу. К чему её напрасно изводить?

- Как грустно, что такие как Блок работают на сатанинскую власть. Поэтому я уважаю больше всех них принципиального монархиста Гумилёва. А то, что он столь резко отозвался о русском народе в такой момент понять можно.

- Не все одинаково опустились. Есть и такие, кто стал лакеем при новых хозяевах. Не так давно встретил я Рюрика Ивнева, который заявил мне: «Хотите служить у нас? Не хотите? Но почему? Советская власть - Христова власть! Я ведь не революционную службу предлагаю вам, не в Чеку, - тут он дёрнул щекой с сумасшедшинкой в глазах. – Хотя у нас всякая служба чистая, даже и в Че-Ка, да-да! Не хотите? - он встрепенулся по воробьиному, пригладил помятый мешковатый костюм. – Очень жаль. Но... может быть, вы думаете, что у нас Бог знает кто служит, сброд какой-нибудь?» Что я мог возразить ему? Убеждать, что именно – сброд?

- Про эту Рейснер слышала я что-то ужасное тоже. Мол, держит большой штат прислуги, принимает ванны из пяти сортов шампанского. Ей кто-то пытался сделать замечание, но она возмущалась: «Разве мы делали революцию не для себя?» Это было в голодную прошлую зиму…

- Уверен, что история не без преувеличений34, но видимо, недалека от истины. Всё же близкая подружка самой Инессы Арманд и в фаворе «при новом дворе».

- Если уж сытая профессорская дочь себя так ведёт, то что ожидать от вырвавшихся из грязи в князи.

- Эх, где те времена, Настасья, когда я мог бы пригласить Вас в «Экономический клуб» и ресторан у Донона. Заказать бутыль настоящей «Абрашки»... Времена мельчают... Не наше теперь время, – вздохнул Олег, - что осталось от былой столицы, кроме, примёрзшей к небу, Адмиралтейской иглы? Музеи скоро разворуют. У них, небось, свои счета в зарубежных банках.

- Глядишь, в одно прекрасное утро выйдешь из дому, а вокруг никого и нет. Ведь город пустеет. Раньше народ мёр лишь от благоприобретённых недугов, пьянства, тоски, но последние четыре года мрёт и от свинца, и от тифа, - вторила ему Настасья. - Но мне пора. Уже совсем темно.

- Помилуйте, Настасья Николавна, ведь совсем не поздно и всё ещё время ужина. Позвольте мне Вас пригласить заказать что-нибудь для нас обоих. Кстати, встретил в прошлом году в «Привале» Червинскую – давнюю подругу интригана князя Андроникова. Она - родня жены Сухомлинова, но ненавидила генерала, плела интриги, чтобы очернить его. Что-то не поделили родственнички. Андроников же с Распутиным хотели учинить скандал вокруг имени Сухомлинова. Позже власти заставляли её доносить и на Распутина. Червинской перевалило за сорок, и кожа её увядает, но фигура изящна и стройна. Высокая дама с прекрасными глазами и тонкими аристократическими руками, как у обеих дам - Ваших домочадцев. С неповторимым очарованием курит длинные тонкие папиросы, как умеет одна Ахматова.

- Не слышала никогда о ней. Так разлагался высший свет. Такие, как эта дама неуклонно лили воду на мельницу большевиков. И если они её арестуют, то и поделом.

- О! Смотрите-ка кто к нам пожаловал! Сейчас познакомлю. Перед Вами Маргарита Антоновна Израсцова и Тимофей Яковлевич Добромыслов. Настасья Николаевна Ртищева – прошу любить и жаловать. Маргарита Антоновна – знакомица самого Савинкова.

- Как, Вы тоже социалист-революционерка? Очень рада! – резко спросила Израсцова Ртищеву. Её красивые и очень живые жёлто-зелёные глаза на бледном строгом лице метались с Олега на Настасью, а её спутник продолжал стоять сзади безмолвно.

- Простите, но Вы не так поняли. Могу лишь разочаровать Вас. Я не имею отношения к эсерам, - смутилась Настасья, встретившись глазами с остановившимся напряжённым взглядом странного спутника эсерки. Это был русый молодой человек с есенинским типом красоты.

Услышав ответ Ртищевой, Израсцова попробовала изобразить на лице приветливую улыбку, но это ей удавалось с трудом. Разочарование было очевидным. Эмоциональная особа начала засыпать своего знакомца Олега вопросами, большинство из которых, как и ответы, Настасье были непонятны. Добромыслов продолжал молчать и бросать влюблённые взгляды на Маргариту. «Типичная новомодная стриженная дама с папироской», - мелькнуло в голове Настасьи. Обоим приятелям Олега было не больше тридцати, но на них лежала некая печать обуреваемых страстей, делавшая их старше.

- Но будет о делах. Сегодня у нас вечер знакомства с Настасьей Николаевной, - вдруг сказал Олег. - Вы знаете, Настасья, что наша Маргарита всё ещё мечтает совершить террористический акт, только теперь в направлении не правом, а ультралевом. Так прямо и проникнуть в Кремль!

- Что же, полностью одобряю и поддерживаю морально, - улыбнулась Настасья.

- Интересно, а Вы бы донесли, как монархистка, если бы услышали о её намерениях до Февраля? – рассмеялся Валет.

- Доносы не в моих правилах, - сухо ответила Ртищева. - Но захотела бы сделать это. Вряд ли бы пошла дальше, чем предупредить жертвы об опасности, не называя имён.

- Неужели Вы, такая милая женщина, и вдруг – монархистка? – поразилась Маргарита, вращая глазами, поправляя тёмно-русые волосы.

- Я был ещё недавно тоже сторонником самодержавия, - нарушил молчание Тимофей. - И даже теперь...

- Что значит «даже теперь»? – грозно спросила Израсцова, сверкнув очами.

- Я хотел сказать, что всё ещё сомневаюсь... – промямлил Тимофей.

- О, Боже! Что же мне с тобой делать! Когда же, наконец, твоё дремлющее сознание озарит вспышка разума?! А Вы знаете, госпожа Ртищева, что на партии эсеров отметина Божия?

- Что Вы имеете в виду? – с плохо скрываемой усмешкой спросила Настасья.

- Что мы благословлены нашими же истинно православными священниками отцом Григорием (Петровым) и отцом Константином (Колокольниковым)! Мы – не большевики какие-то там!

- Простите, но до сих пор эсеры разрушали Россию не меньше большевиков... Теперь мне, действительно пора, Олег. Отужинаю дома, - неожиданно, для себя самой, с решимостью, сказала Настасья.

- Очень жаль, что Вы решили разбить нашу компанию. Но повинуюсь, - вздохнул Олег.

- Простите, если я что-то не так сказала, - смутилась своей резкости Маргарита.

- Всё в порядке. Просто мне пора. Меня ждут родные.

Внезапно прямо над ухом Настасьи возникло какое-то еле заметное шевеление и прозвучал знакомый, слегка томный, голос:

- Как приятно порой встретить старых знакомых!

Ртищева подняла глаза и встретилась с бездонной зеленью огромных глаз знакомой по былому салонному Петербургу, которую уже давно не встречала:

- Аглая? Какая неожиданность!

Настасья не могла бы себе внушить, что рада этой встрече, при всём своём желании, и не собиралась выражать восторги, но и не хотела задеть Аглаю. Особых симпатий к этой странной не слишком приятной особе Ртищева никогда не испытывала.

- Очень лестно видеть, что в наше сумбурное, но правильное время, женщины решаются приходить в подобное заведение в одиночку, - бросила Маргарита, оценивающе взглянув на Аглаю, - да ещё столь привлекательные, каковым даже по улицам ходить небезопасно.

- Что Вы! Право, никакой опасности для себя не усматриваю при всём желании, - загадочно улыбнулась Аглая.

- Так вот, и Настасья Николавна сами ходят-с. Надо бы, напротив, предотвратить возможные нежелательные случаи, - вставил Олег. - Готов даже пожаловать ей своего телохранителя.

- Своими словами ты – старомодный донжуан, унижаешь достоинство современной свободной от предрассудков женщины! – заметила Маргарита.

- Посмотрел бы я на твою свободу, дорогая, если бы к тебе привязалась стайка матросов на вечернем Невском. Почему-то ты не одна сегодня.

- Сегодня так вышло, - фыркнула Израсцова.- Надеюсь, что Вы, Аглая, разделяете моё мнение. Не так ли?

- Полностью, Маргарита. Во всём следую заветам госпожи Коллонтай, не забывая и о лекциях Фрейда.

- Недавно раскрепощение женщины было лишь литературной мечтой, как у того же Каменского, или Нагродской и Крыжановской, желавшей создать идеальную женскую общину. Сейчас мы накануне осуществления освобождения на практике, - заученно выпалила Маргарита.

- Твоими устами, да мёд пить. Посмотрим, что оставят от твоих надежд большевички, когда одолеют врага, - усмехнулся Олег.

- Ведаете ли вы, - неожиданно обратилась Аглая к обеим дамам, - что сладострастие и экстаз сродни, в каком-то смысле, самой смерти? Вспомните слова Уальда: «Грех – это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Как сочно и метко!

- Да, конечно, всё это так, - несколько растерялась Маргарита, удивлённая подобным переходом, а Тимофей залился краской и отвернулся.

- Циник Ваш Уальд и ему подобные. Наслушалась я напускного, по большей части, цинизма нашей столичной молодёжи и скажу Вам: это – тупик. Для таких, если человек не циник хоть немного – он чужак и даже примитивен в их глазах априори. Лишь такое поведение с «кодексом чести» в виде вездесущих критицизма и цинизма – бонтон. Человеку свойственна сентиментальность и нечего её пугаться, ибо ничего плохого в ней нет. Но она, увы, не в моде, - сухо проговорила Настасья.

Её не удивили неожиданные выпады Аглаи, знакомые ей, но возмутила их навязчивость, как и последующее непременное одобрение Маргариты.

- Хорошо, когда мы имеем свободу мнения, - примиряюще произнесла Израсцова, метая взгляды с одного собеседника на другого.

- Смотрите по утрам на Утреннюю звезду. Прочувствуйте её холодную неодолимую красоту, - сказала вдруг Аглая тоном советчика.

- Звезда люциферова не может не быть самой прекрасной, как и женщина, подобная Вам, - с романтическими нотками произнёс Олег.

- Простите, если я была слишком резкой в своих суждениях. Но теперь мне определённо пора. Прощайте! – сказала Настасья, вставая.

- Всего Вам доброго, - в один голос ответили присутствующие.

Олег извинился и направился к выходу вслед за Ртищевой. До тонкого слуха Настасьи донеслись высокомерные слова эсерки, поскольку та не умела разговаривать тихо:

- Нет, с этими монархистами, а тем паче - монархистками, разговор положительно не клеится! Казалось бы, интеллигентная женщина. Но такая ограниченность – уму не постижимо!

По пути к дому Ртищевых, Валет начал бойко сплетничать о том, что сам Савинков некогда был любовником Израсцовой. Мол, изначально очарованная славой террориста номер один, она была счастлива поддаться его ухаживанию, но, после уверяла: «как бы велик он не был, но лишь с браунингом и взрывчаткой, а не в постели...» Якобы ревновала Савинкова к Наталье Климовой35. Повествовал Валет и о том, что Добромыслов, действительно, был убеждённым монархистом и правильным офицером, но влюбчивым и романтичным. Эта эсерка свела его окончательно с ума. Теперь требует от него полного подчинения и своим политическим воззрениям. Он собирался было на восток, через вербовочный центр, но она запретила, заявив, что тогда уж – только к Деникину. Но Тимофею хотелось к славному Каппелю. Более того, по предположениям Олега, Израсцова пытается найти и обезвредить вербовщиков якобы монархически настроенных каппелевцев с помощью любовника. По фривольным замечаниям в адрес эсерки Ртищева предположила, что и он имел любовную связь с ней. Она даже подумала, что он намеренно намекал на это, когда подчёркивал, что Маргарита «из родовитых дворян, но позволяла безродным эсерам учинять вольности с собой. Не женщина, но подлинная шаровая молния!» Тут Олег вдруг оговорился, что он лишь бастард, но не считает это зазорным. Подумав, добавил, мол, и времена не те. Он продолжал что-то говорить о том, что «недавно был в концерте и слушал великолепное исполнение Скрябина» и тому подобное. Долго говорил о философском исследовании последних лет зла в истории. О том, что нынешние философы реабилитируют зло в его «онтологической», по словам Бердяева, свободе. Смерть эстетизируется во всех её проявлениях в формах сочетания Эроса и Танатоса. Тут Настасья не выдержала и вставила, что именно поэтому те самые парадоксалисты и эстеты-провокаторы и есть интеллигенты-самоубийцы, и сейчас их с упоением истребляет дно общества. А «последний сон Раскольникова» воплощается в практику революционного насилия. Обозвала игрища философов богемным оккультизмом вплоть до инфантилизма. Заявила, что русские имеют привычку заигрываться до старости лет, теряя ощущение реальности, занимаясь подменой собственных чувств, превращая своё существование в фарс. Олег странновато покосился на спутницу и продолжил с прежним воодушевлением. Речь его продолжала литься легко и просто, но Ртищева уже не вникала в её содержание. Ей хотелось поскорее добраться до дома и остаться одной. Позади тенью шагал безмолвный Червонный Лоб и ощущение этого было не слишком приятным. Возле квартиры на вопрос Олега о сроке их следующей встречи Настасья холодно заметила, что этого было достаточно, попрощалась с ними довольно сухо и исчезла за дверью.

На другой день, по пути к заутренней, Настасья столкнулась у подъезда их дома с соседями, которых почти не знала. Это были тихие неприметные старик со старушкой. Судя по всему, до Февраля сосед имел неплохие доходы, как крупный чиновник. На сей раз, они оказались необычно взволнованными и разговорчивыми. Ртищеву засыпали вопросами о недавних событиях в доме. «Вас тоже ограбили?» - с трясущимся подбородком прошамкал старик в чухонской шапке с наушниками от ветра. Настасья ответила, что пытались, но у них всё сорвалось. После нескольких сбивчивых фраз Ртищева поняла, что на соседей напали не экспроприаторы, а настоящие грабители в масках. Лишь тогда она поняла о ком идёт речь и попыталась уточнить, как они выглядели. Последовал ясный ответ, что их было двое, один очень высокий и худой, второй, главный, чуть пониже и поплотнее. Его речь была изысканно-вежливой, при том, что он с самого начала демонстрировал им свой револьвер. Убедившись, что брать у них уже нечего, а мебелью они не интересовались, грабители ушли, а через несколько минут соседи услышали на этаже Ртищевых три выстрела и в ужасе остались сидеть за запертой дверью. Оказалось, что с тех пор они покинули квартиру впервые, изрядно оголодав. Настасья солгала, что грабители вошли к ним, но тут другие напали на них и все они скрылись, оставив их в покое.

Ольга Сергеевна Третнёва прошла мимо своего зеркала, не решаясь даже взглянуть в него – уж очень располнела она за этот проклятый год. Если часть петербуржцев зимой восемнадцатого тощала от недоедания, то Ольга наливалась нездоровым жиром от поедания того, что попадалось, а выбора и, тем паче свежих фруктов и овощей, не было с той проклятой зимы. «Даже лицо обрюзгло, не говоря о шее! - вынесла она себе беспощадный приговор. – Кто худеет от кипятка с сахарином, забелённым молоком, а кто – наоборот... Становлюсь дебелой старухой, рухлядью. Меня постоянно преследует запах прелых листьев. Видимо, этот запах идёт от меня самой. А ведь мне и пятидесяти нет! Увы, пышные блондинки дряхлеют раньше... Борис уже вряд ли захочет ко мне возвращаться. Да и не законный он муж, а так... Ещё и найдёт там себе кого из тех, кто при офицерах ошивается, кто моложе... И как я смогу вырастить нашего с ним сыночка, когда уже пришлось продать всё самое ценное за сущие гроши? Он думает, как всегда, лишь о политике, а не о нас. Все они, Охотины, такие! Замкнулись на своей политике! Как и мой родной брат со своей благоверной, что буквально свихнулись, услышав о казни Царя. До сих пор пребывают в прострации, а выходя из неё на минуты, нападают на меня, ругают за то, что я не приучаю сына ни к выстаиванию служб, ни к почитанию Царской Семьи. Если с верой ещё могу их понять, но не хочу вынуждать чадо своё посещать храм, то культивирование верности Царю в наше время… Не абсурд ли? Я же сама Николая никогда ни во что не ставила и – правильно. Сам Он во всём случившимся и виновен. Но Борюшка отправился на Волгу бороться с узурпаторами. И это достойный шаг для человека с больными печенью и почками и в летах. Утешаю себя тем, что мой мужчина не лежит в больнице со своими недугами, а будет скорее ранен, что более достойно и поднимет его в собственных и моих глазах. Всё в прошлом. И былая слава моего салона. Уж никогда не огласит эти стены милый фальцет Коки Врангеля! Всё кануло в Лету. Ничего доброго ждать не приходится. А правильно ли я поступила, что сдала часть комнат, а иные и даром отдала, предупреждая грозящее уплотнение? Ведь не каждого уплотняют... Зато хоть люди приличные – из былых посетителей салона».

- Мама, а когда люди начали строить железные дороги? – раздался рядом милый голос шестилетнего сына, катавшего по полу деревянный паровозик.

- Давно, Орест. Помнишь я тебе рассказывала о Наполеоне-завоевателе? После него вскоре – почти сто лет назад, первый паровоз забегал по Англии.

- А электропоезд?

- Может быть тоже в Лондоне, в Англии. А в России вести первую линию начали совсем недавно от столицы, от нас, до Петергофа, правда успели лишь до Стрельны... Началась война.

По коридору прозвучали грузные шаги, заставившие запеть старый паркет. «Опять он идёт мочиться! Ну сколько можно! И ночами меня будит. И на нём ещё мягкие тапочки. Тоже отнюдь не худеет от новой большевицкой диеты, чёрт бы его побрал! Ну да ладно. Видно, он болен. Лучше приживалы, чем вселённые «товарищи», - подумала Ольга, которая уже и не была рада своим квартирантам – старому знакомому профессору философии, бывшему завсегдатаем её либерального салона, а также и вечному студенту, который и раньше был склонен пить, а оказавшись вдруг в её квартире, резко спился окончательно и не мог больше платит за постой. Выгнать же его она не решалась, как и делать замечания пожилому профессору за его тяжёлую поступь. Ольга рассеянно, по давней привычке, взяла в руки телефонный рожок и готова была произнести обычное ещё недавно: «Барышня соедините со сто двадцать первой, будьте добры». Но ответом была давящая тишина, звучащая из трубки.

3. Череда мрачных событий на заре братоубийства

Счастливые пожертвовать собой,

Вы ринетесь отважно в смертный бой,

Завидна смерть за честь родного края!

Великий Князь Константин Константинович о любимых им кадетах, предчувствуя их роль в будущих испытаниях

Нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы.

Генерал М. Алексеев

Мешанина кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов36.

М. Булгаков о Белом движении

Один из самых старших братьев Охотиных – Глеб в начале осени 1918 года задумчиво сидел за своим столом при штабе генерала Деникина и размышлял над очередной загадкой утечки информации к противнику. Опять вовремя узнали о готовящемся рейде в красные тылы и не пропустили отряд особого назначения! Глеб Гордеевич который раз упорно перебирал по памяти всех офицеров, кому было известно о готовящейся операции, и решительно ни на кого из них не мог бросить тень своих подозрений. Не поворачивался язык усомниться в ком-либо из отважных и честных людей! Но факт оставался фактом. А с другой стороны: слишком уж много в рядах добровольцев было офицеров, настроенных отнюдь не на восстановление Империи и самодержавия... Кто знает, что можно ожидать от таких? Печальнее всего, что и сам Деникин явно склоняется к республике, несмотря на его безукоризненную порядочность во всём. Глеб отвлёкся на стопку свежих документов: «Так... приказ Петровского о заложниках. Декрет о красном терроре... Хвала Всевышнему, что я рискнул тогда, и как можно скорее, бросить всё и отправиться на юг вместе с семьёй. Как бы я мог работать здесь, не зная, что там в Москве с моими?» Из-за дверей всё громче доносилось громовым басом: «Фульгент!» «Масть!» - перебивал его скрипучий самоуверенный голосок. «Ну и сильна же карта, чёрт подери! Объявляю каре37!» Глеб Гордеевич раздражённо прикрыл дверь поплотнее: «Бездельничают, словно наши дела прекрасны, словно не грозит нам нашествие противника несопоставимо более многочисленного, с неиссякаемыми источниками боеприпасов! Не могу понять таких офицеров: абы затишье выдалось – сразу в кабак, а если такового нет – за карты. Впрочем, они прошли через такие испытания... Рано, или поздно нервы сдают у каждого. Но уж штабным-то подобало бы сидеть над картами топографическими... Неспроста же нынешние игральные были изобретены французскими придворными для развлечения слабоумного Шарля VI, прозванного безумным и усердно губящего свою страну38. Допетровская Русь была мудрее и за азартные игры тогда сурово карали – кнутом при Алексее Тишайшем секли, пальцы рубили. В Галантный век уже только батогами били, сажали и штрафовали. Елизавета стала различать азартные и коммерческие игры. Последние были дозволены в высшем свете. С одной стороны, логично было позволить играть богатым, ограничивать бедных, чтобы всего не лишились... Со времён Екатерины Великой начали играть и вовсе по-крупному, а о наказаниях позабыли. Всё зло проистекает из кругов высших. Всё же Деникину подобало бы воскресить порядки доекатерининские...»

Столь отчаянное решение – броситься на юг вместе с женой и пятилетним сыном, стало для Охотина очевидным после того, как он увидел, что по древней столице и Кремлю молотит большевистская тяжёлая артиллерия вплоть до восьмидюймовок, разносящих бесценные сокровища зодчества в прах. Глеб вспоминал рассказы офицеров, бывших тогда в Питере: «В те чадные дни октября семнадцатого из Петрограда донёсся слух, что там разгромлены все военные училища, а во Владимирском училище уцелело лишь четверо юнкеров. Керенский вызвал юнкеров для сохранения своей власти и собственной безопасности, но поняв, что это не удаётся, позорно удрал, бросив на произвол судьбы юнкеров и немногочисленных представительниц Батальона смерти39. Женщины, инвалиды-патриоты и отроки - больше никто не пришёл защищать сомнительных деятелей новорожденной российской демократии40. Главе правительства предложили американский мотор со звёздчато- полосатыми флагами, которые спасли драгоценную жизнь этого фигляра. Ведь многие на Керенского искренне молились, усматривая в нём российского Наполеона. Матросики пытались остановить авто, но стрелять не решились. Савинков тщетно пытался убедить казачьи полки выйти на помощь Временному правительству. Ушли обе сотни уральцев, поговаривая: «Мы-то думали Царский дворец, тут с образами защищают – жилище Царское, а там детей, да баб нагнали, жидовни полно... не сурьёзно». Командир Третьего конного корпуса Краснов, который участвовал и Корниловском походе на Петроград, после «гатчинского сидения» вновь пошёл на столицу. Рассказывают, что в Царском Селе в окружении Краснова появился комиссар Временного правительства Савинков в элегантной спортивной одежде и предложил Краснову арестовать Керенского, взять на себя полное командование и атаковать столицу немедля. Керенский появился в авто с двумя разодетыми дамами и начал привычно толкать речи с истеричными нотками в адрес стрелков гарнизона. Но казаки не пожелали слушать демагогию краснобая. Керенский засел на радиостанции и стал рассылать речи и призывы. А питерские юнкера с нетерпением ждали Краснова. Они сумели захватить Госбанк и телефонный узел и на этом их силы иссякли. Через день юнкеров окружили в зданиях военных училищ, по которым стали лупить из пушек и пулемётов. Юнкерам предложили сдаться и обещали распустить по домам. Юноши поверили на слово. Большевики тут же перестреляли часть юнкеров. Сотни юнкеров были арестованы и, в качестве заложников, посажены в Петропавловскую крепость и Кронштадт. Говорят, что полегли до 800 мальчиков, старшим из которых было по двадцать... Днём позже, на Пулковских высотах около 700 казаков Краснова, столкнулись с десятью тысячами солдат Петроградского гарнизона, балтийских моряков и красногвардейцев. Пробольшевистские железнодорожники не давали пробиться эшелонам корпуса генерала Шиллинга из Невеля, стремящимся помочь казакам. В очередной раз всё сложилось роковым образом. А когда морская дальнобойная артиллерия стала бить по Царскому Селу и царскосельские полки потребовали от казаков прекратить борьбу, артиллерийский склад отказался выдавать Краснову снаряды, и тогда он решил отступить в Гатчину. Но Пётр Краснов – участник трёх последних войн, если рассматривать подавление Боксёрского восстания, как войну. Донец Краснов знал, что тот бой не выиграть никак, - рассуждал далее Глеб, теребя аккуратно подстриженную бородку. – Пётр Николаевич – большой романтик, но поверил в сфабрикованную напраслину на Царя, стал даже конституционистом и хотел посадить Михаила Александровича... Господь ему судья. Там, в Гатчине, вокруг Керенского собрались социалисты. Из Пскова прибыли Чернов, Станкевич, Войтинский, которые советовали Керенскому назначить, на случай своей гибели, преемником Авксентьева. Краснов, немало раздражённый дерзостью этих побитых социалистов, обратился к казакам, возбуждённым видом наглых предателей: «Не нам судить Керенского. Пусть большевики сами с ним и разберутся». Верховному оставалось бежать очередной раз. Молодая дама раздобыла ему женскую одежду и благополучно довела свою «мамашу» до мотора, спрятанного в парке41. В Пскове бывший глава правительства узнал о том, что казак Краснов, глубоко его презирающий за предательство Корнилова, постарался разослать по всей армии телеграмму: «Верховный позорно бежал, предательски бросив нас». Генерал Черемисов помог Керенскому перейти линию фронта и скрыться. Поговаривают, что Керенский смекнул, что всё идёт к развалу и успел перевести на свой счёт в зарубежные банки кругленькую сумму из государственных денег. Керенский ничем не лучше большевиков. Именно он предал сначала Корнилова, а затем и Краснова, предупредив большевиков о намерениях казачьего командира. Скорее всего Керенский был наймитом42 западных держав. Гатчину наводнили агитаторы, и казачье настроение сильно сдвинулось в пользу большевиков. Краснова арестовали, отвезли в Смольный, но вскоре выпустили, поскольку пока ещё боялись портить отношения с Доном. Да и кормить всех пленных казаков Краснова было нечем. Не озверели ещё тогда, как за лето восемнадцатого. Сейчас бы перебили всех донцов – и дело с концом. Ленин пребывал в крайнем нервном возбуждении и справлялся, нельзя ли ввести дредноуты в Неву для защиты Петрограда? «Не пройдут – мелко» - заключили люди компетентные. Этот изверг готов был палить по столице из тяжёлых корабельных орудий».