Дрожи от меня. Глубже вдоха

Я рассмеялась, стараясь скрыть мелкую дрожь в пальцах, которыми сильнее сжала пластиковый стаканчик.

— Ладно, рыцарь, я поняла. Буду бегать от него по всему кампусу, как от чумы.

Тогда, сидя в университетском парке среди цветущих клумб, мне это казалось какой-то нелепой байкой. Ну что мог сделать какой-то легендарный парень такой, как я? Я ведь приехала сюда учиться, у меня есть Дима, у меня есть расписание автобусов, чёткие цели и выверенные планы на жизнь. Я правильная, я защищённая своей серой, неброской одеждой и своим бесконечным терпением.

Я была уверена, что Волков — это просто персонаж из страшилок, которыми старшекурсники пугают наивных «первашей».

К пятнице я почти поверила, что город меня принял. Я научилась пить кофе на ходу, купила себе более яркий шарф, и даже, о ужас, разрешила Андрею взять себя за руку, когда мы переходили дорогу.

В воскресенье вечером я долго сидела на скамейке возле дома. Воздух в Верхнеборе уже тянул настоящим холодом, в сумерках остро пахло прелой листвой и скорым дождем. Я проводила взглядом последние отблески заката и, поежившись, зашла в квартиру. Дома было тепло, пахло маминым пирогом. Я только успела скинуть куртку, как в кармане завибрировал телефон.

Дима позвонил ровно в шесть, как и обещал.

— Ну что, мелкая, готова к учебной неделе? — спросил он. Его голос звучал настолько привычно и буднично, что я невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри отступает тревога, накопившаяся за неделю в городе.

— Да. Немного устала, но справляюсь. А ты? Как твои выходные в общаге?

— Да какой там отдых, — хмыкнул он в трубку. — Мы с парнями все выходные потратили на обустройство комнаты. Обои клеили, полку прибивали, шкаф двигали, в общем, полный набор. Времени вообще ни на что не хватило, даже сгонять к тебе не вышло, как планировали.

— Ничего страшного, Дим. Учеба — это важно, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще.

— Соскучился, сил нет, — продолжал он, не замечая едва уловимой нотки грусти в моих словах. — Честно. Но на следующие выходные сто процентов приеду. Без вариантов. Купим что-нибудь вкусное, посидим в парке на нашей лавочке, как раньше. Жди, ладно?

— Жду, — тихо ответила я.

Мы попрощались. Разговор оставил странное послевкусие: вроде бы всё как всегда, тепло и правильно, но внутри словно чего-то не хватало. Чтобы заглушить это чувство, я достала из-под матраса книгу, которую прятала от родителей.

В тусклом свете ночника буквы оживали. В этот раз сюжет был особенно острым: герой, чей темперамент напоминал пороховую бочку, прижимал девушку к стене, и в воздухе, казалось, искрило от одного их дыхания. Описания их страстных, почти яростных поцелуев заставили моё сердце биться чаще. Я читала, затаив дыхание, чувствуя, как по телу разливается непривычный, пугающий жар. Это было не похоже на те сухие, «безопасные» касания Димы, к которым я привыкла за два года.

Я отложила книгу, но образы из неё никак не отпускали. Закрыв глаза, я пыталась представить что-то подобное, но вместо Димы в воображении всплывал совсем другой образ: темный, резкий, пугающий. Я ворочалась в кровати, пытаясь уснуть, но внутри всё дрожало от этой книжной страсти, смешанной с необъяснимым предчувствием чего-то неизбежного.

Глава 2.

Ярослав.

Город просыпался натужно, вяз в сером дерьме, но я ловил его ритм кожей. Моя «Ямаха» под седлом уже стонала, просила дать по газам, но толкаться в утренней пробке среди сонных коробок — та еще засада.

Универ — последнее место, куда мне реально хотелось завалиться. Сборище идиотов, которые думают, что если вызубрят учебник, то станут «кем-то». Для меня этот корпус был просто декорацией, ценой моего спокойствия. У бати на меня своя «карта»: диплом, кресло в офисе, стабильность. Пока я числюсь в списках, он закрывает глаза на мои заскоки. Думает, держит меня на коротком поводке, раз заправляет бак моего внедорожника. Но я не был бы Волковым, если бы прогнулся. Бабки его, конечно, жизнь упрощали, но мой гараж на окраине давал кое-что поважнее — право слать всех лесом.

Я не клянчил у него на жизнь. Я её сам собирал по частям. В гараже был весь смысл: там я тюнинговал тачки стритрейсерам, перебирал движки байкам, которые завтра будут лететь на пределе. Иногда спускался в «подполье» — бои без правил в промзонах. За пару раундов там можно было поднять больше, чем офисный планктон зарабатывал за полгода. Там учили не теории, а тому, как не сдохнуть, когда в челюсть летит тяжелый кулак.

Меня спрашивали, как я всё успеваю. Секрет простой: я не спал. График на разрыв: ночные гонки по кольцевой, где адреналин перекрывал шум ветра; «смены» в гараже, пропахшие бензином и потом; шумные бары, где я куражил до рассвета, не зная меры ни в вискаре, ни в девчонках.

Кстати о девчонках. Постоянные пассии? Не, этот хомут на шею я не надену даже под дулом. Зачем эти сложности, если я могу выбрать любую, как в магазине? Сегодня мне хотелось холодную блондинку, пожалуйста. Завтра — дерзкую брюнетку с огнем в глазах или рыжую бестию с длинными ногами. Худенькую, полненькую, модельную или простую, выбор был за мной, и никто, чёрт возьми, не смел мне отказать. Зачем ограничивать себя одной, когда весь город мой личный шведский стол?

Мой доход от гаража и неформальных дел позволял посылать лесом любые советы отца о том, кем мне быть и как жить. Пока я приношу зачетку в срок, он не может сказать ни слова против моего образа жизни. Для него я примерный студент, для этого города — Волков, тот, с кем лучше не связываться, если не хочешь остаться без зубов.

Я влетел на парковку кампуса так, что охранник даже не вякнул. Заглушил мотор, тишина ударила по ушам. Стянул шлем, отбросил на руль, пригладил волосы. Лицо в мелких ссадинах после вчерашнего замеса, но я их не прятал — так, небрежный вид.

Первокурсники и ботаны расступались сами, на инстинктах. Они и не догадывались, что я только что отмыл мазут с рук, чтобы сейчас сесть на философию с рожей «сына богатого папочки». Для меня они все были просто фоном, тепличными растениями, не знающими, каково это выгрызать своё право на силу или по локоть в мазуте перебирать движок, пока остальные спят. Они привыкли просто плыть по течению, которое для них организовали взрослые.

В холле какой-то сопляк занял лавку, разложил свои бумажки.

— Эй, умник, — я сказал это тихо, но он замер, как кролик перед удавом. — Рюкзак убрал и сам за ним испарился.

Он что-то пролепетал, его глаза расширились. Через три секунды лавка была пуста. Скучно. Они все одинаковые.

Большая перемена. Столовая гудела, как растревоженный улей. Мы зашли втроём: я, Макс и Кирилл. Зашли не торопясь, с тем особым чувством, когда плевать, кто на тебя смотрит, потому что ты единственный, кто здесь действительно живёт.

Справа от меня шел Макс. Если я был чистой агрессией и скоростью, то Макс был льдом. Его называли «воскресшим» не просто так, ходили слухи, что в шестнадцать лет он попал в серьезный замес на дороге: машина в гармошку, а Макс собрал всё — тяжелое сотрясение, переломы рук, ног и треснувшие ребра. Врачи тогда говорили, что в рубашке родился: внутренности отбил, но чудом выжил.

Полгода в гипсе и на растяжках выжгли из него всю лишнюю суету. Вместо того чтобы сломаться, он стал только жестче, как закаленная сталь. Макс был мозгом нашей компании. Пока я перебирал движки в гараже и ввязывался в очередную драку, он просчитывал наши дела, вёл кассу и разруливал любые тёрки. Его даже преподы побаивались: от его холодного взгляда люди затыкались быстрее, чем от удара. Макс никогда не орал и не лез на рожон, но одного его спокойного слова хватало, чтобы самый борзый противник резко передумал продолжать спор.

Слева, едва не задевая плечами дверной проем, вышагивал Кирилл. Наш лучший механик и по совместительству человек-таран. Кирюха тормозов не знал: если пить — то в хлам, если бить — то наповал. Его кулачищи со сбитыми костяшками в гараже творили чудеса, оживляя самый мертвый металл.

В учебе он был балластом, которого мы с Максом буквально за шкирку тащили через сессии, но в реальном мире Кирилл был незаменим. Он был самым легким на подъем в нашей троице. Пока другие прикидывали шансы, Кирюха уже шел вперед. Наглый, простой и надежный как чугунная гиря. Он никогда не искал повода сорваться, но в любой замес влетал первым, просто потому что не умел стоять в стороне.

— Гляньте на этих... «страдальцев», — Макс лениво кивнул в сторону очереди, где ботаны судорожно втыкали в свои записи. — У них на рожах написано: предел мечты — офисный стул и кофемашина в кредит.

Кирилл только глухо хмыкнул, намеренно задев плечом какого-то очкарика. Тот отлетел в сторону, даже не пискнув. Мы не искали рамсов, мы просто шли своей дорогой, а эта толпа расступалась сама собой. Инстинкт самосохранения еще никто не отменял.

Двери столовки хлопнули, и гул внутри предсказуемо сдох. Сначала заткнулись ближайшие столы, а через пару секунд тишина накрыла весь зал. Люблю я эту тему. Стадо всегда чует волка и зажимает хвосты, даже если ты не произнес ни слова.

Мы упали за наш угловой стол. Это место всегда пустовало, никто не рискнул бы его занять. Я откинулся на спинку, вытянув ноги. Пацаны начали тереть про вчерашние гонки, но я их почти не слушал. Скукотища. Те же рожи, та же пресная еда, та же серая биомасса, которая думает, что делает тут что-то важное. Я лениво сканировал зал. Девчонки пытались выглядеть «дорого», но на деле были просто дешевыми копиями друг друга. Сплошной инкубатор.

— Глянь, — Кирилл толкнул меня, кивнув на соседний ряд. — Первокурсницы вполне себе, зацени.

Я мазнул взглядом по указанному направлению. Две девахи в обтягивающих джинсах, лица нарисованные, сплошная показуха.

— Ну-у симпатичные, молодые, — процедил я, даже не задерживаясь на них взглядом. — Ничего особенного. Очередной тираж.

Кирилл хмыкнул, отхлебывая кофе.

— А что тогда «особенное»?

Я хотел было ответить какой-нибудь гадостью, но тут мой взгляд скользнул чуть дальше, за соседний столик, и замер.

Она сидела там, в компании своих, видимо, одногруппников. Слишком тихая, слишком «правильная». Длинная коса, простая светлая блузка с аккуратным круглым воротом, открывающим лишь тонкую полоску шеи и ложбинку у гортани. Господи, она что, из позапрошлого века сбежала? Пока вокруг все орали и ржали, она уткнулась в свои конспекты.

Я прищурился. Что-то в ней было... Она смотрелась здесь как монашка в борделе, такая же неуместная и такая же притягательная в своей нелепости. Вся эта её правильность так и просила, чтобы кто-то оставил на ней жирный отпечаток мазута.

— Гляди-ка, — я толкнул Кирилла локтем, не сводя с неё глаз. — А вот это уже интереснее.

— Где? — Кирилл проследил за моим взглядом и разочарованно фыркнул. — Эта моль бледная? Яр, ты серьезно? Да она же прозрачная, там и подержаться не за что.

— Ты не вкуриваешь, — подал голос Макс. Я почувствовал, как он тоже включил своего «рентгена», сканируя девчонку. — В таких тихонях самое кайфовое — это звук, с которым они ломаются. Слышал про нее. Приезжая, вроде из пригорода. Каждый день на автобусе мотается. Её тут уже «монашкой» прозвали.

Я прищурился, изучая её профиль. «Монашка». А в этом что-то есть. Пока остальные девки в зале часами штукатурят лица, чтобы хоть как-то выделиться, эта вообще не парится. И, чёрт, это цепляет сильнее любого дорогого шмота.

— Монашка, значит, — пробормотал я, чувствуя, как в груди шевельнулось ленивое любопытство. — Ну, поглядим, что там за начинка. Под этим коконом стопудово припрятано что-то интересное.

Я поднялся. Медленно, чтобы все в зале прочухали момент. По тому, как в столовке резко стало тихо, я понял: стадо замерло. Все гадали, по чью душу я подорвался на этот раз.

Я двинул к её столу. Она сидела вполоборота, отгородившись от всех своим конспектом. Эта её отстраненность начала подбешивать. Обычно люди кожей чуют, когда я подхожу: начинают суетиться, глаза прятать. А эта будто в вакууме заперлась. Мне стало чертовски любопытно, какая она на вкус, если вытряхнуть её из этого стерильного мира и швырнуть в реальность.

Я подошёл к их столу. Почувствовал, как парень рядом с ней, веснушчатый щенок, побелел, как стена, и начал активно вникать в содержимое своей тарелки. Типичная реакция. Скучно.

Я наклонился к ней. От неё пахло дождем и чем-то совсем простым: полевыми травами и старыми книгами. Совсем не так, как от местных кукол, которые пахли приторным парфюмом. Её запах был настоящим.

— О, монашка приехала, — я усмехнулся, разглядывая вблизи её чистую кожу. — Слышал, тебя тут «святошей» прозвали? Деревенщина, ты дверью не ошиблась? У нас тут универ, а не приход. Вылезай из футляра, а то задохнешься в своем коконе. Сейчас двадцать первый век, а не времена инквизиции, если ты не в курсе.

Я ждал, что она сейчас поплывет: опустит голову, покраснеет и замолчит, как сотни других до неё. Но она медленно повернулась и задрала голову. Глаза темные, огромные. В них плескался страх, но под ним черт возьми, был чистый, неразбавленный вызов. Она не отвела взгляд. Смотрела прямо на меня, и в этом вызове было больше смелости, чем во всех понтах стритрейсеров на трассе.

— А ты что, король здесь? — голос дрогнул, но прозвучал отчетливо, без тени заискивания.

Интересно. Очень, блин, интересно.

Я подался вперед, втираясь в её личное пространство, ломая все мыслимые границы. Воздух между нами стал густым, горячим. Я смотрел на неё, на бледную кожу её шеи, на тонкую линию ключиц, едва виднеющуюся над воротом блузки, когда она чуть вжалась в спинку стула.

Обычно девчонки делились на два типа. Первые — те, кто вешался мне на шею при первой возможности, жаждал внимания и денег. Вторые — те, кто прятал глаза из вежливого, цивилизованного страха, боясь проблем. Они боялись меня как Волкова.

Эта была другой. И прямо у меня на глазах, от моего дыхания, от моей близости, на её открытой коже посыпались мелкие, острые «мурашки». Они высыпали россыпью по шее, ползли к плечам под ткань блузки, выдавая её с потрохами.

Это был страх, но не тот, от которого бегут. Это была чистая физика, животный отклик на моё присутствие. Её тело реагировало на меня так же, как мой байк на поворот ручки газа — мгновенно, до дрожи, до непроизвольного рывка. И этот страх не был защитой, он был предательством её собственного мозга. Она могла считать меня хоть дьяволом, но её кожа и этот рваный вдох говорили об обратном.

Я усмехнулся: идеально. В этом и был мой главный «сигнал»: она реагировала. А ещё я увидел в её глазах ту самую подавленную искру, которая доказывала: за всей этой правильностью, за скромной блузкой и длинной косой скрывается страсть куда покруче той, что она позволяла себе показать. Скрытая страсть, которая ждала, чтобы кто-то её освободил.

— Король? Нет, Мурашка, — я едва коснулся кончиком пальца этой дрожащей кожи, не разрывая визуального контакта. — Просто тот, кого здесь принято слушаться.

Она сглотнула, и я отчетливо увидел, как дернулась её тонкая шея. Зрачки расширились, почти затопив радужку черным. Она боялась, я чуял этот страх кожей, но она не отводила взгляд. В этом и была её сила, её странное отличие. Она не втянула голову в плечи, а продолжала пялиться мне прямо в глаза. Я видел, как её пальцы побелели, вцепившись в край стола. Всё её тело орало: «беги!», но она сидела на месте.

Эта девчонка не была похожа на тех, кто вешается на шею из-за бабла, и не была серой мышью, забитой вечным страхом. В ней было что-то дикое, запертое под пятью замками. И мне до одури захотелось узнать, что будет, если я их сорву.

— Тесновато тебе в этом коконе, — шепнул я, выпрямляясь во весь рост. — Ничего. Мы это исправим.

Я развернулся и пошел прочь, кожей чувствуя, как её взгляд продолжает жечь мне спину.

***

Лекция по философии тянулась как резина, но я забил. Прокручивал в голове её лицо, смакуя детали. До этого момента мой мозг, привыкший к легкому дофамину и доступным телкам, был в спячке. Все остальные здесь были просто прозрачными копиями, чьи реакции я считывал на три хода вперед. А она — закрытый сейф. Сложный замок, где грубой силой ничего не возьмешь. Тут нужно время и терпение.

Я чувствовал триумф, осознавая свою власть над её телом. Тот факт, что одно моё дыхание, одно лишь вторжение в её пространство заставило её кожу покрыться мурашками — это была моя первая победа.

Для большинства страх — это когда хочется испариться или забиться в угол. Но она она вибрировала от моего присутствия. Кожа выдавала её с потрохами, транслируя всё то, что она так упорно прятала за своим застегнутым на все пуговицы воротничком.

Она чувствовала меня каждой клеткой, и я знал: это не про ненависть и даже не про простой испуг. Это про то, что её тело признало во мне хозяина положения гораздо раньше, чем её правильная, забитая моралью голова успела это осознать. Она могла сколько угодно смотреть на меня с вызовом, но эти мелкие мурашки на её шее говорили правду: я уже взломал её код, просто оказавшись рядом.

Святая невинность в мешковатом шмоте. Я доберусь до того, что она прячет. Я заставлю её не только краснеть от моих слов, но и плавиться от моих рук. Я буду зарываться пальцами в эти волосы, густые, как самодельное масло в картере, и смотреть, как её «святой» взгляд превращается в чистый, неуправляемый пожар.

— Волков! — голос профессора резанул по ушам. — Вы, кажется, отсутствуете.

Я медленно поднял взгляд, лениво облокотившись на спинку стула и чувствуя на себе любопытные взгляды однокурсников.

— Я здесь, профессор, — позволил себе кривую усмешку. — Просто задумался о смысле бытия.

Смысл был прост: это не любовь. Любовь для слабаков, ищущих «вторую половинку», чтобы спрятаться от собственной никчемности. У меня нет одиночества, у меня есть только голод. И то, что я почувствовал к ней — это охотничий азарт, смешанный с чистым, концентрированным любопытством.

Пока все видят «монашку» в растянутом свитере, я вижу запертый сейф. Шикарно, что для остальных она кажется пустой или невкусной. Чем меньше народа понимает, что там внутри, тем проще мне забрать всё содержимое себе.

Я вспомнил её взгляд в столовой. Голос дрожал, но в глазах там не было смирения. Там была искра. Она как старая коллекционная тачка, брошенная гнить в пыльном гараже. Прохожие видят только ржавчину и тусклую краску, но я слышу ритм движка. Я вижу, что внутри спрятан зверь, который просто ждет, когда я поверну ключ в замке зажигания и вдавлю газ до упора.

Мне не нужна была ваниль. Я хотел увидеть, как её идеальные принципы затрещат по швам, когда она поймет: я единственный в этом сраном университете, кто разглядел её истинное лицо. Истинное, тёмное, жаждущее того же хаоса, от которого она так старательно бежит.

Скука отступила. Я зацепился за Монашку, как за самую сложную головоломку в моей жизни. И я её решу. Разберу по винтику, до последней детали.

Глава 3.

Зина.

Мир вокруг столика не просто гудел, он будто сошел с ума. Тарелка с недоеденным супом казалась чем-то из прошлой жизни, а голос Андрея, что-то обеспокоенно спрашивающего, долетал до меня словно из-под толщи воды.

Я сидела, вцепившись в край стола. Руки предательски, мелко дрожали, и я никак не могла их остановить.

— Зин? Ты чего? Ты бледная, как мел, — Андрей тронул меня за плечо, и я дернулась, как от удара током.

Я не могла дышать. В воздухе до сих пор стоял этот шлейф: холодный парфюм, дорогая кожа и что-то горькое, почти металлическое. Его запах. Он ушел, но аромат не исчез, он будто впитался в мои волосы, в саму кожу. Он висел в воздухе тяжелым электрическим зарядом, который все еще покалывал шею там, где Ярослав едва коснулся.

«Мурашка».

Это слово отозвалось в голове глухим ударом. Он сказал это с такой интонацией будто отметил меня. Даже не словом взглядом. Я медленно подняла ладонь и коснулась шеи. Кожа там горела. Я чувствовала каждую пору, каждую чертову мурашку, которая до сих пор не хотела уходить. Моё собственное тело предало меня, выставив этот животный страх напоказ. Он ведь всё видел. Видел, как я задрожала, как сбилось дыхание.

Господи, я ведь даже не дышала, когда он стоял надо мной! Я чувствовала себя пойманным зверьком, которого только что погладили перед тем, как свернуть шею.

— Он он всегда такой? — спросила я, и мой собственный голос показался мне чужим. Слишком тихим, надломленным.

Маша, которая до этого момента молчала, вытаращив глаза, нервно хохотнула:

—Я же говорила! Он... Зин, он сумасшедший. Ты видела, как Ярослав на тебя смотрел? Он тебя чуть не проглотил глазами. Ты лучше не попадайся ему больше, ладно?

Не попадаться. Как будто я его искала!

Я встала, чувствуя, как ноги стали ватными. Мне нужно было уйти. Выбежать из этого шумного вертепа, вдохнуть свежий воздух, спрятаться там, где меня никто не найдет. Я быстро собрала конспекты в сумку, чувствуя на себе десятки взглядов.

Раньше меня не замечали: серая мышь в невзрачном кардигане. Но теперь... Теперь каждый в этой столовой смотрел на меня. Я стала «той самой», кого отметил Волков. На мне горела невидимая метка, и от этого осознания меня по-настоящему затошнило.

Вечером, когда я села в автобус до Верхнебора, я долго смотрела в темное стекло, пытаясь увидеть там свое отражение. Но видела только глаза Ярослава. Серо-зелёные, холодные, как полированная сталь, с темным, почти черным ободком, который делал их пронзительными до боли. Я до сих пор видела тот момент, когда они, прямо у меня на глазах, потемнели, наливаясь тяжелой, почти осязаемой тьмой, от которой перехватило дыхание.

Я ведь приехала сюда за нормальной жизнью. У меня есть Дима, у которого теплые руки и предсказуемые планы на выходные; учеба; расписание автобусов, в котором нет места для «черных кожаных курток» и «королей асфальта».

Я зажмурилась, отчаянно пытаясь стереть из памяти мимолётное касание его пальца там, где воротник едва приоткрывал шею. Но стоило закрыть глаза, как наваждение возвращалось: я снова ощущала это беспардонное вторжение, его обжигающее дыхание на своей коже. В самой глубине, под слоями привычного контроля, зашевелилось что-то пугающее... тёмный, вибрирующий отклик, которому я боялась дать имя.

Ярослав не просто задел меня. Что-то внутри сдвинулось, и уже не встало на место.

Я прижала сумку к груди, как щит, и забилась в самый угол сиденья. Завтра снова в город, снова в университет. И я знала, как бы сильно я ни хотела спрятаться, я буду искать его глазами и ненавидеть себя за это. Потому что я, как последняя дура, позволила ему затянуть себя в свою опасную орбиту.

Дома было как всегда: тихо, спокойно, уютно. Мама суетилась на кухне, по дому разливался привычный аромат ванильных сухариков, а старые часы в коридоре всё так же размеренно отсчитывали время. Верхнебор жил своей тихой, предсказуемой жизнью, в которой ничего не менялось годами.

Я зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь был мой мир: безопасный, чистый и до боли понятный. Но почему-то эта привычная обстановка, которая раньше дарила мне покой, сейчас казалась чем-то чужим. Словно я вернулась в старую пьесу, в которой забыла свои слова. Я смотрела на свои книги, на заправленную кровать, на цветы на подоконнике, и внутри меня всё сжималось от какой-то необъяснимой тоски. Мне было здесь тесно. Как будто стены моей комнаты начали медленно сдвигаться, пытаясь задушить то новое, дикое ощущение, которое я привезла из города.

В семь вечера, когда я сидела за столом с конспектами, телефон на экране завибрировал.

— Привет, мелкая, — в трубке раздался голос Димы. Мягкий, теплый, такой привычный.

Дима называл меня «мелкой» уже года два: ласково, по-свойски. Но сейчас это привычное прозвище прозвучало как голос из параллельной реальности. Там всё было просто, понятно и безопасно.

— Привет, Дим, — я попыталась сделать голос как можно более обычным.

— Как день? Опять много пар? — он не дождался ответа и сам принялся рассказывать про учебу.