Дрожи от меня. Глубже вдоха

Ника Лунара

Дрожи от меня. Глубже вдоха.

ВНИМАНИЕ:ОТ АВТОРА

Добро пожаловать в мир, где цена безопасности — твоя свобода.

Прежде чем вы перевернете первую страницу, я хочу предупредить: эта история — мой манифест о тех чувствах, которые не спасают, а сжигают. Автор не идеализирует своих героев. Здесь нет «прекрасных принцев», есть только мужчины, привыкшие брать свое, и девушка, чей мир рухнул в одночасье.

В тексте вы столкнетесь с изнанкой обладания: сценами психологического давления, манипуляций и решений, принятых на грани отчаяния. Это история о том, как хрупкость сталкивается с первобытной силой, а нежность пробивается сквозь броню вопреки здравому смыслу.

Здесь нет места наивности. Есть только выбор: остаться верной прошлому, которое разбито вдребезги, или довериться тому, кто обещает спасение, превращая твою жизнь в золотую клетку. Пожалуйста, помните: грань между защитой и захватом здесь тонка как волос. Если вы не готовы к погружению в серую зону морали и к историям, где любовь граничит с одержимостью, — возможно, эта дорога не для вас.

Строго 18+

Послесловие:

Мы начинаем этот путь на предельной скорости, и я надеюсь, что вы прочувствуете каждый излом этой истории. Эта книга — не просто буквы, это исследование того, как далеко может зайти человек в желании присвоить чужую душу.

Я буду искренне признательна за ваши мысли в комментариях. Где для вас проходит черта дозволенного? Можно ли простить ложь, если она сказана ради чужого спокойствия? Мне важно знать, как вы воспринимаете этот мир теней и что заставляет вас сомневаться в выборе героев.

Впереди нас ждет время непростых решений и горькой правды. Спасибо, что решили разделить этот путь со мной. Давайте обсудим всё, что осталось между строк, — я жду вашего мнения с первых глав.

Чувствуйте. Сомневайтесь. Дрожите.

Пролог.

Перрон станции Верхнебор — это три потрёпанные скамейки, въевшийся в дерево запах мазута и единственный фонарь, который мигал в такт моему сердцебиению. Ветер тянул холодом со стороны тайги, я плотнее укуталась в кофту, чувствуя, как внутри всё сжимается от тихой грусти предстоящей разлуки.

Дима держал меня за руку. Его ладонь тёплая, чуть влажная, такая родная, что я знала каждый изгиб его пальцев, каждую мозоль. Он уезжал в Невск, в свой Политех, и для нашего маленького мира это событие казалось едва ли не концом эпохи. Мы были вместе два года, хотя, по правде сказать, знала я его с тех самых пор, как научилась различать лица соседей в нашей деревне. Мы были как части одного целого, как два дерева, выросшие из одного корня.

— Ну всё, мелкая, — он улыбнулся своей обезоруживающей, мальчишеской улыбкой. — Не кисни. Я же почти рядом. Поезд идёт всего четыре часа. Каждые выходные буду приезжать. Обещаю, не брошу.

Я кивнула, глотая горький ком в горле. Слёзы я научилась прятать ещё в детстве. Мама всегда повторяла, что сдержанность украшает девушку, и я послушно следовала этому правилу все свои восемнадцать лет.

Я смотрела на Диму: растрёпанные русые волосы, куртка, которая стала ему тесновата в плечах за это лето. Он был всего на четыре месяца старше меня, но выглядел на удивление взрослее. Его выдавали глаза, в них уже не было той пацанской беззаботности, с которой мы когда-то лазили по чужим огородам. Но сейчас он смотрел на меня с такой честной, привычной нежностью, что мне становилось почти стыдно за свои путаные, колючие мысли.

С Димой было спокойно. Глядя на него, я слишком ясно видела нашу жизнь на годы вперёд, как прямую, ровную дорогу без единого поворота. Я видела нас через месяц, через год, через десятилетие: всё так же правильно, всё так же тихо.

В моей семье любовь считалась чем-то вроде фундамента: она должна быть крепкой, основательной и неброской. С Димой всё было именно так: спокойно, надежно. Без того электрического тока, о котором я тайком читала в любовных романах с кричащими обложками и пометкой «18+», пряча их под подушкой от строгих родителей. С Димой моё дыхание не сбивалось никогда. Это была тихая гавань, в которой мне было уютно молчать. И я искренне верила, что это и есть настоящая любовь: надёжная, как каменная кладка дома, который не снесёт никаким ветром.

Тяжёлый состав подполз к платформе, вгрызаясь в рельсы с оглушительным скрежетом. Вагоны выдохнули пар, перемешав его с запахом нагретого металла и застоявшегося вокзального воздуха.

Дима притянул меня к себе. Обнял крепко, но осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой фигуркой. Поцеловал в висок, а затем привычно коснулся моих губ. В этом жесте было столько тепла и глубокой привязанности, что внутри разлилось умиротворение. То самое «мы», в котором было так безопасно.

— Напиши, как доедешь, — прошептала я.

Он легко запрыгнул в вагон. Поезд тронулся. Сначала лениво, с натугой, а потом всё быстрее, унося мой понятный мир. Фонарь над головой мигнул в последний раз и окончательно погас. Я осталась одна на пустой платформе. Достала телефон, открыла наше общее фото: мы на скамейке у реки, улыбаемся. Всё до невозможности правильно. Идеальная пара — так говорили все вокруг, и я привыкла верить. Я сама выстроила этот образ в своей голове по кирпичику, чтобы за этой красивой стеной не чувствовать пустоты.

«Люблю тебя», — отправила я сообщение вслед уходящему составу.

В ответ пришло: скромное сердечко и сухое «Я тоже. Всё будет хорошо, мелкая».

Я выключила экран и побрела к выходу, стараясь не слушать гул рельсов.

Впереди меня ждал мой университет и чужой город. На горизонте маячило что-то новое, неизведанное, и это предвкушение должно было дарить крылья... Но глубоко внутри ничего не менялось. Там, за глухими воротниками моих блузок, всё так же застыло неподвижное озеро моей души. Я прилежно прятала его от посторонних глаз, боясь признаться даже себе: снаружи оно казалось безмятежным, но меня пугала его немая глубина. Под этой сонной водой жила другая я. Та, что тайно зачитывалась романами и до дрожи хотела узнать, каково это по-настоящему таять в чьих-то руках, теряя волю и разум?

Моё озеро ждало своего шторма, а я продолжала играть роль правильной девочки в скучной, заранее расписанной пьесе.

Я тогда ещё не знала, что через неделю эта тишина треснет, как тонкий лёд под ногами. Что в моей жизни появится человек, рядом с которым не будет ни покоя, ни правильных слов, ни уверенности в завтрашнем дне. Только дрожь. И я не смогу от неё отказаться.

Но пока был только ледяной ветер, пробирающий до костей, и дорога в неизвестность. Я ещё не понимала, что иду навстречу миру, который не спросит разрешения, чтобы сломать тебя или выжечь дотла всё то, что я так долго и старательно в себе берегла.

Глава 1.

Зина.

Утро в Верхнеборе начиналось одинаково: приглушённые шаги соседей сверху, отдающиеся в потолке, и запах сырой земли из приоткрытой форточки.

Я вышла из своей маленькой спальни, осторожно ступая босыми ногами по холодному полу. Половицы привычно прогнулись под весом, отозвавшись знакомым скрипом. Этот звук всегда был как сигнал: ты дома, всё по правилам, всё на месте.

Наша квартира на первом этаже двухэтажного кирпичного дома была тесной, но до боли уютной. Здесь пахло мамиными оладьями и старой кладкой, в которую, казалось, впитались десятилетия тихой и размеренной жизни.

На кухне мама уже стояла у плиты.

— Зин, давай быстрее, автобус ждать не будет.

— Успею, мам, — я поправила воротник блузки.

Одежда была как броня. Юбка-миди, закрытые туфли, ни грамма косметики. Всё правильно, всё как надо.

Папа сидел за столом с газетой. Он коротко кивнул мне, не отрываясь от чтения. В нашем доме это заменяло долгие приветствия. У нас не было принято громко говорить о чувствах или тратить слова на нежность. Любовь здесь измерялась не признаниями, а тихим, надёжным присутствием друг друга.

Старый дом жил своей неспешной жизнью: за стеной кто-то негромко выяснял отношения, на лестнице хлопала дверь. Эти звуки не тревожили, они были знакомы до последней интонации. В этом и заключалось наше счастье — в абсолютной, незыблемой предсказуемости каждого дня.

***

Дорога до города заняла полтора часа. Старый автобус мотало на кочках, и я, уткнувшись лбом в холодное стекло, наблюдала, как мимо пролетает тайга, редкие деревеньки и бесконечная серая лента асфальта.

Я открыла чат с Димой: «Уже выехала». Ответ пришёл быстро: «Скучаю. Удачи там, мелкая». Я улыбнулась. Это сообщение было моим личным якорем в океане неизвестности. С Димой всё было до одури понятно, и в этой предсказуемости я находила свое спасение.

Но когда автобус выплюнул меня на автовокзале, это чувство исчезло. Город ударил шумом. Северск гудел, как перегретый мотор. Я бывала здесь раньше: папа привозил нас на своей видавшей виды «семёрке» за школьными покупками или на редкие прогулки в парк, иногда мы тряслись в душном автобусе или стучали зубами в холодной электричке. Но те выезды были как экскурсия в зоопарк. Я знала, что к вечеру вернусь в свой тихий Верхнебор, в свою кирпичную клетку.

Сейчас всё было иначе. Я была здесь одна.

Город казался мне огромным, равнодушным и пугающе диковинным. Высотки давили на плечи, закрывая небо полосками серого смога, а бесконечные потоки машин, казалось, никогда не останавливались, сливаясь в одну сплошную, рычащую ленту. Люди вокруг куда-то неслись, сталкивались плечами, перекрикивали друг друга, и в этом хаосе я чувствовала себя маленькой песчинкой, которую вот-вот раздавит стальной подошвой мегаполис.

Кампус оказался огромным. Люди двигались быстро, уверенно, не замечая меня.

Когда я вошла в холл главного корпуса, меня накрыло с головой. Огромные окна, высокие потолки, гул сотен голосов, отражающийся от полированного пола: всё это вбивало в меня осознание, что я здесь чужая. Слишком острая, непривычная жизнь. Мне на секунду захотелось развернуться, выбежать обратно на улицу, найти ту самую остановку и уехать туда, где всё пахнет мамиными оладьями и где каждый скрип половиц мне знаком.

Но я стояла, крепко сжимая лямку своей сумки, и чувствовала, как город медленно, но верно втягивает меня в свою воронку.

Вокруг было слишком много… яркости: девчонки в коротких юбках, с безупречным макияжем, смеющиеся, шумные, уверенные в себе. На их фоне я чувствовала себя серой мышью, сбежавшей из другого столетия. Моя строгая юбка-миди и блузка, застегнутая на все пуговицы, которые дома казались образцом скромности, здесь вдруг превратились в унылый, пыльный чехол.

— Привет! Ты с первого потока? — ко мне подбежала девчонка с ослепительной улыбкой.

В ней было столько неуёмной энергии, что я невольно замерла. Позже я узнала, что эту бойкую девушку с волосами цвета мокрого песка звали Маша. Она была в короткой джинсовке, накинутой прямо на топ. Рядом с ней стояла Лена. Она была полной противоположностью своей подруги: безупречно выглаженная белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей и тонкая золотая цепочка на шее. Она не кричала о своей уверенности, она её излучала. Чуть в стороне стоял Андрей. Высокий, в простом худи с закатанными рукавами, он рассматривал меня с тем самым добродушным любопытством, которое сразу располагает к себе.

— Да, — кивнула я, стараясь натянуть на лицо уверенную маску.

— О, классно! Мы тоже. Пойдём, нас уже куратор ждёт, — Андрей подмигнул мне, и я почувствовала облегчение. В его открытом взгляде и легкой манере держаться было что-то до боли знакомое. Он был похож на Диму: такой же простой, весёлый и понятный.

День пролетел в тумане из поточных лекций, расписаний и чужих лиц. Я улыбалась, кивала, отвечала. Делала всё правильно. Но внутри крепло странное чувство: моя маска сидела слишком плотно, мешая дышать. Казалось, будто я случайный прохожий, которого затянули в кадры чужого фильма, и теперь я обязана отыграть свою роль безупречно до самого конца.

***

Вечером, сидя в полупустом автобусе, везущем меня обратно в Верхнебор, я смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Лицо казалось бледным, глаза уставшими.

«Всё ок, устала», — напечатала я Диме.

«Завтра легче будет, не переживай», — пришел от него ответ.

Я прикрыла глаза, пытаясь уснуть под мерный гул мотора. В голове крутились обрывки дня: шумные коридоры, преподаватели, чужой смех… И где-то на задворках сознания, едва уловимым, но настойчивым шепотком, возникло беспокойство.

Я всегда знала, чего хочу: семья, спокойствие, Дима. Так почему сегодня, глядя на то, как девчонки в универе легко смеются, живут на полную катушку и не боятся быть шумными, я почувствовала… зависть?

Глухую, колючую зависть, от которой стало тесно в груди. Мне вдруг подумалось: а что, если моя «правильность» — это не выбор, а привычка? Клетка, которую я сама себе построила, или в которую меня с детства загоняли родители, заботливо подпиливая крылья, чтобы я не дай Бог не улетела куда-то не туда?

Через пару дней кампус перестал казаться таким уж пугающим. Я уже не вжимала голову в плечи, проходя мимо курилки у входа, где студенты чуть постарше обсуждали предстоящие вечеринки и преподавателей.

В аудитории ко мне снова подсели девчонки.

— Зи, у тебя такой свитер классный, — Маша, крутящая в руках айфон, с интересом разглядывала мою закрытую блузку. — Где брала? Винтаж?

— Нет, просто… классика, — я смущённо поправила манжеты. — Мама купила в универмаге «Звезда», у нас в Верхнеборе.

Лена прыснула, прикрыв рот ладонью, но тут же мягко подмигнула мне:

— Не парься, тебе идёт. С твоей-то кожей и чёрными волосами ты как Белоснежка среди нас, раскрашенных матрёшек.

Андрей, тот самый парень, который казался мне безопасным «вторым Димой», улыбнулся, откидываясь на спинку стула. У него были светлые глаза и веснушки на носу, что делало его вид почти детским.

Уже после пары, когда мы гурьбой вывалились в коридор, он притормозил рядом со мной и с азартом хлопнул по своему рюкзаку:

— Зин, погнали сегодня в кофейню? Отметим, что выжили на первой лекции по истории литературы, а то я чуть не заснул под монотонный бубнёж профессора.

Я на секунду замялась, чувствуя привычный укол вины. В голове сразу всплыло расписание: автобус до Верхнебора, вечерний созвон, спокойный голос Димы, который будет спрашивать, как прошёл мой день.

— Не могу, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от необходимости объясняться. — Мне на автобус. Меня… ну, дома ждут.

Андрей прищурился, окидывая меня внимательным, чуть насмешливым взглядом.

— Дома? Серьёзно? — он хмыкнул, перекинув сумку на другое плечо. — Ты прям как отличница из рекламы: дом, учёба, дом. Смотри, Зин, в универе жизнь штука скоростная. Один раз пропустил тусовку, второй, а потом оглянуться не успеешь, как все вокруг уже «свои», а ты так и останешься сторонним наблюдателем.

— Я не... — начала было я, но он перебил, не сводя с меня глаз:

— Да ладно, не оправдывайся. Я же вижу, что ты вся в себе. Но ты это… если надумаешь хоть раз не бежать сломя голову на свой автобус — маякни. Мы сегодня в «Кофе-брейк» завалимся, там будет весело. Неужели совсем не тянет хоть раз забить и просто потусоваться?

Я улыбнулась, но внутри снова неприятно кольнуло. В моем мире это слово значило совсем другое.

Весь мой «движ» ограничивался репетициями в школьном ансамбле, волонтерством в местном ДК и времяпрепровождение с Димой. Мы постоянно были вместе: тихие, добрые прогулки у реки, посиделки с ребятами на лавках до темноты, походы в кино на старые комедии... Это была хорошая жизнь, честная. Но она была… одинаковой. Предсказуемой, как расписание электричек. Мы годами обсуждали одно и то же: кто куда поступит, как обустроим дом, что в огороде посадим в этом году...

***

В столовой, стоя в очереди, я невольно сравнивала себя с остальными. Маша была в том самом топе, который казался мне неприлично открытым, а Лена даже в своих коротких шортах умудрялась выглядеть так, будто сошла с обложки дорогого журнала.

А я… я стояла в своей юбке-миди, с аккуратно заплетённой косой, и чувствовала себя персонажем из старого чёрно-белого кино, случайно попавшим на съёмки клипа модной группы.

— Эй, Зин, ты чего замерла? — Андрей легонько толкнул меня локтем. — Хватай эклеры, их тут все обожают. Говорят, повара за этот крем душу продали, честное слово.

Я взяла эклер, механически улыбнулась. Андрей был милым. Он помог донести поднос, шутил про препода, который читал лекцию с закрытыми глазами. Мне было с ним легко, но… странно. Это была та самая «безопасность», которую я так любила, но сегодня она вдруг показалась мне какой-то пресной. Будто я ела еду, в которой забыли добавить соли.

— А старшекурсники-то где? — спросила я, оглядывая зал, чтобы сменить тему. — В универе так тихо для начала года.

— Ха, ты что, — усмехнулась Маша, откусывая сэндвич. — Ты не знала? У нас здесь «неделя тишины». Старшие подтягиваются только к следующему понедельнику. В общем, радуйся, пока у нас тут спокойно. Потом начнётся настоящий дурдом.

— Дурдом? — переспросила я, едва не поперхнувшись чаем.

— Хуже, Зин, — Маша подалась вперед, и в её глазах промелькнул недобрый азарт. — Сейчас тут безопасно, как в детском саду, а в понедельник вернутся «хозяева». Те, кто держит этот кампус за горло. Начнутся такие разборки за парковочные места и столы в кофейнях, что мало не покажется.

— Будет весело, — хмыкнул Андрей, но в его голосе не было прежней легкости. — Старшеки любят «строить» первошей. Не кулаками, конечно, а так… взглядом, словом, подставой на посвящении. Нас для них не существует. Мы — фон, массовка. Пока кто-то из них не решит, что ты отличная мишень для скучного вечера.

— О да, — подхватила Маша, облизывая палец от крема и многозначительно глядя на мою косу. — Шумные вечеринки до утра, музыка из тачек на всю парковку и их вечные «тёрки» за влияние. Настоящая мясорубка. Так что наслаждайся тишиной, Зин. Скоро здесь станет по-настоящему тесно.

Я кивнула, не придав их словам особого значения. «Мясорубка» меня не пугала, потому что не касалась. Меня интересовала учеба и Дима, который ждал меня как гарант стабильности.

Вечером, когда автобус наконец вырулил с автовокзала и начал пробираться сквозь бесконечные городские пробки, я прижалась лбом к стеклу. Дорога до остановки заняла добрых пятнадцать минут быстрым шагом, и теперь город, подсвеченный неоном и фарами машин, казался мне огромным, равнодушным зверем.

Когда автобус проезжал мимо студенческого квартала, я невольно повернула голову. Кампус остался далеко позади, погруженный в темноту, там уже закончились лекции, и всё вымерло. Но совсем рядом, в районе общежитий, жизнь только начиналась. Из распахнутых окон первых этажей доносилась музыка, на крылечках курили компании, кто-то громко смеялся, перекрикивая проезжающие машины. Там, в этих набитых людьми коробках, начиналась та самая «другая жизнь», о которой я только читала в романах.

Я достала телефон, чтобы спрятаться от этой картинки в привычном общении.

«Сегодня в группе было весело. Андрей смешной такой, напомнил тебя в школе», — напечатала я Диме. Ответ пришёл сразу: «Ты там с парнями не очень болтай, мелкая. Я ревную».

Я улыбнулась, и этот простой, почти детский ответ стал моим спасательным кругом. Это было так… по-нашему. Надёжно. Я сунула телефон в сумку, стараясь не смотреть на окна общаги, где горели огни чужой, непредсказуемой жизни.

Автобус подпрыгнул на очередной выбоине, встряхивая пассажиров. Внутри, в самой глубине груди, что-то едва заметно дёрнулось.

«Это просто усталость», — подумала я, закрывая глаза.

Неделя пролетела как в тумане. В Верхнеборе время тянулось медленно, словно густой кисель, а здесь, в городе, оно неслось бешеным галопом. Каждое утро — подъём в пять, чтобы успеть на первый автобус. Каждый вечер — возвращение в наш тихий кирпичный дом, где мама с порога спрашивала: «Ну как, дочка? Не обижают?», а я честно отвечала: «Всё хорошо, мам. Очень интересно».

На самом деле «интересно» было лишь наполовину. А вторая половина была пропитана липким чувством, что я стою на обочине и смотрю, как мимо меня проносится жизнь, к которой мне даже страшно прикоснуться.

В универе я всё чаще ловила себя на том, что перестаю кутаться в свой кардиган. Андрей стал моей тенью. Он всегда оказывался рядом в столовой, предлагал кофе, помогал с конспектами, когда я не успевала за лектором. Он был добрым, предсказуемым и невероятно уютным. Иногда, когда шутил, я ловила себя на мысли: «Вот с кем здесь можно было бы дружить». Андрей был из «правильных»: спокойный, не курит, не хамит, держит дистанцию. Он был как Дима, только адаптированный под этот шумный, яркий мир. С ним я не чувствовала себя лишней. С ним было так же безопасно, как дома.

В среду мы с ним и девчонками зашли в парк недалеко от кампуса. Андрей купил мне мороженое, обычный пломбир в вафельном стаканчике.

— Знаешь, Зин, — сказал он, когда мы сели на скамейку, — ты какая-то нездешняя. Все вокруг бегут, суетятся, строят из себя невесть что, а ты… как будто из другого времени. Мне это нравится.

Я покраснела до корней волос. Кожа у меня была предательски чувствительной.

— Просто я из Верхнебора. У нас там… всё по-другому.

— «Старшаки» возвращаются с понедельника, — Маша бесцеремонно вклинилась в наш разговор, не отрываясь от экрана телефона. Она прищурилась, листая какой-то бесконечный чат, и её лицо осветилось холодным синим светом дисплея. — Так что наслаждайся своим пломбиром и тишиной, пока можешь. Скоро начнется настоящая зачистка.

Я замерла, так и не донеся мороженое до губ. Сладкий холод пломбира вдруг показался лишним.

— Зачистка? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось от странного предчувствия. — О чем ты?

— О местной иерархии, Зиночка, — Маша наконец подняла на меня взгляд, и в нем не было тени шутки. — Придут те, кто реально держит этот универ за горло. Мне девчонки такие скрины кидали... Там до сих пор легенды ходят про прошлый год. Говорят, Яр тогда кровь всем пил: от первокуров до самых заносчивых старшекурсников. Если попадешься ему под горячую руку, считай, семестр провален.

— Кто? — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.

— Ты вообще в беседы не заглядываешь? — Маша с удивлением посмотрела на меня, как на инопланетянина. — Ярослав Волков. Про него там каждый второй пост.

— Моя знакомая с третьего курса до сих пор заикается, когда его видит, — сообщила Ленка.

Андрей поморщился, словно у него внезапно разболелся зуб.

— Волков. Тот ещё тип. Он и его «свита» — прихвостни, которые за ним по пятам ходят. Любят молодых пугать, задирать, подставлять на парах перед преподами. У них развлечение такое: вычислять новеньких и доводить до слёз или отчисления.

— Зато какой он! — Маша наконец-то оторвалась от телефона и закатила глаза, прижав ладони к щекам. — Вы бы видели его фотки, которые девчонки в сторис выкладывают. Как он на байке к главному корпусу подлетает, как кожанку эту носит… Все девчонки в универе по нему сохнут, хотя и боятся до жути.

— Ну да, — буркнул Андрей. — Сохнут, пока он их не замечает. А если попадёшь к нему в немилость, проходу не даст. Он просто сносит всё на своём пути. Ему плевать, кто ты, откуда, есть у тебя мозги или нет. Если ты ему не интересен или, не дай бог, начал его раздражать своим видом, жизнь станет адом. У меня кореш с архитектурного рассказывал, как они в прошлом году заперли одного первокурсника в подсобке на всю ночь. Тот к утру седым вышел.

Я невольно поёжилась, хотя в парке было тепло и ярко светило солнце.

— Звучит как описание маньяка, а не студента, — попыталась я отшутиться, но голос дрогнул.

— Хуже, — коротко ответил Андрей, глядя куда-то вдаль. — Он не маньяк. Он просто знает, что ему здесь всё позволено. У него связи, деньги, и ректор, кажется, сам его боится. Так что, если увидишь чёрную кожаную куртку и этот его взгляд «я тут хозяин», просто разворачивайся и иди в другую сторону. Не смотри в глаза, не спорь, не попадайся на пути. Просто исчезни.