Уходя, не зарекайся 1

— Слушай, есть план! — Олег резко подался вперед через стол. — Сразу после чемпионата лети из Японии ко мне. У нас как раз закончатся финальные игры. Мы шумно отметим твое совершеннолетие и на целую неделю останемся там, в роскошном отеле на побережье. Только ты и я. Я забронирую лучший номер с видом на залив.

— Это потрясающе! — Ева пришла в неописуемый восторг, мгновенно позабыв о тоске. — Олежик, ты гений! Наша личная восточная сказка…

— Устроим настоящую костюмированную вечеринку, — мечтательно улыбнулся он. — Я надену костюм арабского принца, а ты будешь моей покорной наложницей…

— Ну уж нет! — гордо вскинула подбородок Ева. — Я буду восточной принцессой. Гордой и независимой. На меньшее не согласна.

— Воительница моя, ладно, опусти саблю, — рассмеялся Олег, целуя её ладонь. — Я люблю тебя любой. И сильной, и слабой.

— И я тебя…

— Если, конечно, ты сможешь обхитрить своего тренера, — добавил он с сомнением. — Он ведь ни за что не отпустит тебя одну на Ближний Восток.

— Я что-нибудь придумаю, поверь! Жди меня, я приеду.

…Жестокая реальность ворвалась в воспоминания Евы, с корнем выдирая её из ментального убежища. Сказка обернулась кошмаром. Костюмированная вечеринка стала явью, но роли распределились совсем не так, как они планировали.

Она лежала на широкой чужой постели, парализованная болью. Ткань белья казалась ледяной, рассеченная губа горела огнем.

Над ней, заслоняя свет люстр, возвышался Салман. Его тяжелое дыхание обжигало кожу шеи, а в темных глазах не было и капли той бережной нежности, которую дарил Олег. Там царил лишь голый, торжествующий инстинкт хищника, который загнал добычу в угол и теперь собирался взять то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву силы.

***

Две недели пролетели как один безумный, непрекращающийся день. Изнуряющий спортивный режим не оставлял зазоров для рефлексии: интенсивный токийский лед дважды в день, питание строго по граммам, восстановительный массаж и мертвящее нервы напряжение самих соревнований. В этом бешеном ритме у Евы просто физически не оставалось сил думать. Всё её существо было подчинено одной цели — чисто откатать программу.

Но когда медали были розданы, а последнее выступление осталось позади, наступил день отлета. С самого утра Ева буквально порхала по гостиничному номеру, едва сдерживая рвущуюся наружу радость. Сердце сладко замирало.

«Сегодня начнется совершенно новая жизнь, — думала она, разглядывая свое сияющее отражение в зеркале. — Моя личная восточная сказка. Олег возьмет меня за руку, посмотрит своими влюбленными глазами и скажет: „Пойдем со мной…“ И будет у нас неделя вдвоем, густая и сладкая, как рахат-лукум».

Российские спортсмены — шумные, уставшие, обвешанные багажом — уже прибыли в аэропорт Нарита и потянулись к стойкам паспортного контроля. Ева поняла: пора. Она решительно шагнула вперед, отвела тренера в сторону, подальше от любопытных ушей команды, и твердо заявила, что не летит в Россию.

— Мне нужно побыть одной, — отчеканила она, глядя мужчине прямо в глаза. — И серьезно подумать о будущем.

— Что тебе мешает сделать это дома? — тренер остановился, нахмурившись.

— Давление, — горько усмехнулась Ева. — Дома вы с мамой контролируете каждый мой шаг. Я чувствую себя в клетке. Поэтому я остаюсь в Токио на неделю. Может, дольше.

— Поехали домой, Ева, — мужчина был непреклонен, его голос зазвучал строже. — Я сдаю тебя в аэропорту лично в руки матери, а там делай что хочешь. Это ваше семейное дело. Но отсюда ты улетаешь со мной.

— Я устала. Правда устала, — Ева едва не взмолилась, но вовремя сдержала лицо. — Я хочу просто отдохнуть от этого вечного льда.

— Хорошо, я даю тебе целый месяц официального отпуска, — пошел на компромисс тренер. — Но в Москве.

— В конце концов, я имею право решать за себя! — вскипела девушка, понимая, что время поджимает, а очередь к стойкам движется слишком быстро. — Послезавтра мне исполнится восемнадцать. Вы не имеете права меня удерживать.

— Тем более веди себя по-взрослому, — парировал он, скрестив руки на груди. — Не принимай глупых решений на горячую голову.

— Если вы будете настаивать, — Ева сделала глубокий вдох, ставя на карту всё, — я сегодня же, прямо сейчас, объявлю журналистам, что ухожу из большого спорта. Навсегда. И никто не заставит меня изменить решение. Но в Москву я сегодня всё равно не полечу.

Она стояла перед ним — тоненькая, хрупкая и пугающе решительная. Тренер опешил. Послушная, исполнительная Ева впервые в жизни так яростно, в лоб, шла на таран.

Сначала он и слышать об этом не хотел, злился и грозился набрать матери. Но после минутного, изнурительного противостояния под ледяным взглядом фигуристки ему пришлось отступить. Терять золото сборной и главную фаворитку сезона из-за девичьего бунта он не мог. Сухо попрощавшись и сквозь зубы пожелав ей хорошего отдыха, тренер развернулся и быстрым шагом пошел догонять ушедшую вперед команду.

***

Спустя три часа Ева, оглушенная собственной смелостью и свободой, сидела в терминале вылета. В сумке лежал билет на совсем другой рейс: Токио — Аль-Бахра. Телефон вибрировал от непрерывных сообщений. Они с Олегом строчили друг другу восторженные смс, до конца не веря, что их дерзкий план сработал и через десять часов они будут вместе.

Уже в кресле самолета, когда борт отчаливал от рукава, она получила последнее сообщение:

«Не волнуйся, маленькая, я встречу тебя в Аль-Бахре. Отель забронирован, тут нереальная красота. И готовься: у меня для тебя огромный сюрприз на послезавтра… Люблю тебя. Жду».

Ева улыбнулась, прижала телефон к груди и прикрыла глаза под нарастающий гул турбин. Самолет оторвался от земли, унося её в чистое, залитое солнцем небо.

…Из этого воспоминания её выдернул сухой, свистящий звук рвущейся ткани.

Она снова была здесь. В душной спальне, пропитанной запахом чужого тела и дорогого парфюма. Салман, навалившись всем весом, железной хваткой вжимал её запястья в матрас, а свободной рукой грубо рвал на ней белье.

Ева дернулась, из груди вырвался отчаянный крик, но звук потонул в тяжелых шелковых подушках. Иллюзии рухнули. Плен обернулся казнью, а человек, забравший её свободу, не собирался щадить свою добычу.

Его свинцовая масса перекрывала кислород. Матрас под спиной глубоко просел, мир сузился до размеров чужого лица над ней. В нос ударил густой, удушливый аромат его одеколона, который отныне навсегда станет для неё синонимом личного ада.

— Прекрати…Пожалуйста…Господи… — хрипела Ева, задыхаясь под его тяжестью.

От натренированной годами спортивной стойкости не осталось ничего. В одну секунду она превратилась в перепуганного ребенка, столкнувшегося с абсолютной, первобытной силой. Из глаз текли горячие слезы, размывая запекшуюся кровь на бледной щеке.

Салман лишь хладнокровно, почти лениво прищурился. В его мире чужая беспомощность была не призывом к милосердию, а лучшим подтверждением его безграничной власти.

— Молишься? Поздно, девочка, — его вкрадчивый шепот обжег ухо. — Здесь нет твоего Бога. Здесь есть только я.

Одной рукой он железным кольцом перехватил оба её запястья, завел их за голову и с силой впечатал в изголовье — так, что в суставах что-то сухо хрустнуло. Ева вскрикнула от резкой вспышки боли. Другой рукой Салман, не глядя, с треском рванул вниз край её белья, обнажая хрупкое, беззащитное тело.

В этот момент внутри Евы что-то окончательно оборвалось. Чистота, которую она так бережно хранила для Олега, её неприкосновенность, бывшая её тихой гордостью, теперь сдиралась с неё вместе с клочьями ткани. Парализующий ужас перед неизбежным накатил сокрушительной волной. Она физически осознала: через несколько секунд жизнь разделится на «до» и «после», и то, что произойдет сейчас, невозможно будет ни исправить, ни забыть.

Отчаяние на миг вернуло ей безумную, судорожную силу. Ева забилась под ним, пытаясь ударить коленом, вывернуться, исчезнуть. Она кричала — громко, сорванным, скрежещущим голосом, вкладывая в этот крик всё свое сопротивление.

— Тварь! Не смей! Помогите!!

— Заткнись! — рявкнул Салман.

Его терпение выгорело. Лицо потемнело, превратившись в жесткую маску. Пользуясь её беспомощностью, он навалился всей массой, разводя её колени в стороны и лишая последней возможности защитить себя.

Ощущения достигли предела, становясь почти невыносимыми. Ева чувствовала каждый нюанс: леденящий холод шелковой простыни под спиной, удушающий, тяжелый жар его кожи сверху, жесткие пальцы, впивающиеся в бедра и оставляющие багровые следы. Время замедлилось, превращаясь в густую, липкую субстанцию.

— Смотри на меня, — процедил Салман, сжимая её челюсть так, что зубы клацнули друг о друга. — Смотри и запоминай, чья ты теперь.

Ева с трудом разомкнула веки. Сквозь пелену слез она встретила его торжествующий, безжалостный взгляд. И в этот момент, когда надежды не осталось, внутри неё воцарилась жуткая, звенящая пустота. Страх отступил, уступая место мертвому, ледяному оцепенению. Психика, спасая себя от безумия, просто выключила эмоции.

Когда произошло то, неизбежное, Ева не закричала. Из груди вырвался лишь глухой, задушенный хрип, а пальцы судорожно впились в шелк простыни, срывая ногти. Острая, разрывающая физическая боль слилась с ощущением полного, необратимого краха — будто её душу заживо выламывали из тела.

Это было не просто насилие. Салман методично, сознательно уничтожал её личность, её гордость, её право на будущее. Восточная сказка, в которую она так слепо верила, захлопнулась, превратившись в душный, глухой склеп.

Она лежала неподвижно, уставившись пустым, невидящим взглядом в причудливые узоры расписного потолка. Перед глазами почему-то кружились хлопья московского снега и белая, зеркальная гладь катка, где они когда-то смеялись с Олегом. Но этот чистый образ таял, стремительно растворяясь в темноте. Реальность сомкнулась над ней, и из этого капкана бежать действительно было некуда.

Глава 2

Весь следующий день Ева не выходила у Салмана из головы. Чем бы он ни занимался — проверкой логистических отчетов, телефонными переговорами с европейцами или ленивым обходом владений, — перед его глазами неотступно стояло её бледное, искусанное в кровь лицо.

Ему не давала покоя мысль о том, как именно он взял её. В этом не было вины — Салман не знал, что это такое. В его системе координат отсутствовали сожаление, религиозный страх или банальная жалость к испуганной девчонке. Жалость он презирал, считая её клеймом слабаков. Это было другое чувство — темное, непривычное, не поддающееся логике, и эта неспособность контролировать собственные мысли его бесила.

Он слишком давно не испытывал ничего подлинного. Салман был уверен, что его сознание способно генерировать лишь три реакции: азарт погони, вкус победы и сытый триумф. Но сегодня его упрямо возвращало в ночную спальню.

Да, он смял её. Подчинил. И случись всё снова, он повторил бы это без секундного колебания, потому что привык брать то, что хочет. Но, возможно… случись это снова, он действовал бы иначе. Без той слепой, карающей ярости, которая едва не лишила его рассудка.

Вся его жизнь была войной. Руководствуясь принципом «разделяй и властвуй», Салман методично зачищал конкурентов и убирал бывших союзников, пока не замкнул на себе все теневые потоки региона. На этом пути у него не было права на ошибку. Он не прощал промахов и своим людям, карая за малейший намек на непослушание.

Больше всего Салман ненавидел трусость. Он искренне считал, что именно страх делает человека гнилым, толкая на предательство ради спасения шкуры. Он привык к тому, что сильные и опасные на первый взгляд мужчины ломались на допросах, ползали в ногах и сдавали близких.

Но эта русская спортсменка оказалась прочнее многих из них.

Салман ловил себя на том, что думает о ней с каким-то мазохистским упорством. Тонкая, хрупкая, физически беззащитная — но когда капкан захлопнулся, она не забилась в глухой истерике. Она молчала всю эту бесконечную, страшную ночь. Кусала губы, судорожно сжимала простыни, но не подарила ему ни одного просящего звука, ни единого знака капитуляции. Она смотрела на него взглядом, в котором сквозь ужас горела глухая, неукротимая ненависть.

Салман понимал: если бы Ева сдалась сразу, если бы разрыдалась и покорно приняла участь, она в ту же секунду растворилась бы в безликой массе рабынь и наложниц. Из тех, о ком забываешь, едва застегнув пуговицы на одежде. Он мгновенно потерял бы к ней интерес, списав как отработанный товар.

Но её тело было осквернено, а дух остался недосягаем.

Салман почувствовал в ней ту редкую, породистую внутреннюю силу, которую всегда ценил в людях больше всего. Эта готовность сломаться физически, но не склонить голову, загипнотизировала его. В груди снова зажегся опасный азарт. Он понял, что именно этой непокорностью она его и зацепила. Она не просто выжила — она заставила хищника думать о добыче с непривычным, жгучим уважением. И теперь ему было мало владеть её телом. Он хотел подчинить её душу.

***

Салман сдержал слово: отсюда действительно некуда было бежать. Спальня с шелковыми простынями и мрамором оказалась лишь декорацией для казни. Теперь её личным адом стала крошечная, душная комната в подвале. Окон здесь не было; не считая небольшого отверстия в стене , у самого потолка. Тусклая лампочка, упрятанная в железную решетку, монотонно отсчитывала часы одиночества.

Что делать? Этот вопрос пульсировал в висках. Сумма выкупа, которую назвал Салман, была астрономической. Есть ли вообще у Олега такие деньги? Ева мерила шагами тесный цементный пол, и каждый шаг отзывался тупой болью в измученном теле. Но даже если эта сумма существует… Захочет ли он отдать всё, что заработал, ради девчонки, с которой они встречались всего несколько месяцев? Ради сломанной вещи, в которую её превратили за одну ночь? Ева ловила себя на том, что уже ни в чем не уверена. Она больше не знала, имеет ли право надеяться.

Изнуряющее хождение от угла к углу, от стены к двери, было единственным способом удержаться на краю безумия. Эти метания не давали спасительных решений, но хотя бы немного притупляли первобытный ужас.

Если у неё и оставались детские иллюзии, то прошлая ночь их выжгла. Реальный мир оказался далек от ледовой арены, строгой матери и деспотичного тренера. На катке врагами были соперницы по сборной, конкурентки и предвзятые судьи. Там худшим исходом становился срыв каскада и потеря медали.

Мир оказался куда грязнее и страшнее. Он состоял из Салманов — расчетливых, беспощадных хищников, ломающих чужие жизни ради ощущения собственной власти. И сейчас Ева стояла перед этим человеком совершенно одна. Надеяться можно было только на себя. Слабое, почти ничтожное утешение для фигуристки, запертой под землей посреди чужой пустыни.

Просто сидеть и ждать выкупа — путь на плаху. Никто не гарантировал, что Олега не перехватят, что деньги дойдут или что Салман вообще оставит её в живых после передачи сумок с валютой. Слишком крупный свидетель. Ева стиснула кулаки, останавливаясь посреди камеры. Нужен был план «Б». Любой, даже самый безумный способ выбраться самостоятельно. Ей нужно было выжить.

Скрежет металла заставил её вздрогнуть. Ключ дважды провернулся в замке, и тяжелая дверь с глухим вздохом приоткрылась. В проеме показалась немолодая арабка, которая приводила в чувство Еву в первый день. Женщина беззвучно вошла. За её спиной тут же захлопнулась дверь, и снаружи снова щелкнул замок — охрана бдела.

В руках служанка держала поднос. Не поднимая глаз, она опустилась на корточки, поставила его на бетон возле жесткого матраса и коротко, повелительно кивнула на тарелку.

— Do you speak English? — в очередной раз хватаясь за соломинку, спросила Ева. Голос сорвался на хрип.

Глухое молчание было ответом. Женщина даже не взглянула на неё.

— Вы говорите по-русски? Вы хоть немного меня понимаете? — в отчаянии подалась вперед девушка.

Лицо женщины оставалось неподвижным, словно маска. Она казалась безмолвным призраком этого подвала. Однако, заметить, как сильно дрожат губы пленницы, арабка на секунду помедлила.

— Латифа, — негромко, гортанно произнесла она и прижала сухую ладонь к груди, обтянутой темной тканью платья.

— Вас зовут Латифа? — быстро переспросила Ева, и внутри впервые робко шевельнулось тепло.

Женщина едва заметно наклонила голову.

— Ева… Меня зовут Ева.

Девушка попыталась слабо улыбнуться разбитыми губами, протягивая руку, но Латифа снова замкнулась, проигнорировав жест, и опять указала на поднос.

Ева чувствовала, как внутри всё горит от пережитого шока. Она подошла, взяла стакан и залпом, судорожно выпила воду до последней капли. К еде она не прикоснулась — не было ни физических сил, ни желания принимать что-либо от этого дома. Оставив поднос, она бессильно опустилась на матрас.

Несколько минут они сидели в душной тишине подвала, неподвижно, напряженно изучая друг друга. Латифа смотрела тяжело, с затаенной, вековой тоской в темных глазах. Ева пыталась отыскать в сетке её морщин хотя бы намек на человеческое тепло.

И вдруг Ева не выдержала. Напряжение сорвало внутренние предохранители. Она резко подалась вперед, рванулась со своего матраса и, прежде чем служанка успела отпрянуть, мертвой хваткой вцепилась в её сухие, мозолистые ладони.

— Пожалуйста… Пожалуйста, помогите мне! Я умоляю вас! — голос Евы сорвался на глухой, сухой плач. — Я не знаю, что делать… У Олега нет таких денег. Ему не выплатить этот выкуп!

Латифа испуганно дернулась. Она попыталась силой вырвать руки, но Ева, подстегиваемая отчаянием, продолжала крепко, до боли удерживать её пальцы.

— Я знаю, что вы не понимаете слов! Но вы же женщина! Вы же видите, что здесь происходит! Салман меня просто прикончит… Зароет в песок, как обещал! А я хочу жить, слышите? Я просто хочу жить! Помогите мне сбежать… У вас же наверняка есть свои дети!

Слово «дети», вытолкнутое с дикой, звенящей болью, подействовало на Латифу как удар бича. Лицо служанки исказилось. Словно от ожога, она со всей силы рванулась назад, окончательно выкручивая свои руки из пальцев Евы. Секунду женщина замерла, тяжело, прерывисто дыша, а затем бросилась к выходу.

Латифа принялась неистово колотить кулаками в дубовую дверь, выкрикивая стражникам что-то гортанное, паническое на арабском.

— Пожалуйста! — в бессилии крикнула Ева ей в спину, поднимаясь с колен. Слезы жгли глаза, горло сдавило удушьем. — Неужели вам её не жалко?! Неужели в вас вообще ничего не осталось?!

Ответом на её крик стал резкий стук распахнувшейся двери, в проеме которой мелькнула и исчезла темная фигура служанки. Дверь захлопнулась, и яростный, издевательский лязг замка запечатал подвал.

Ева осталась одна. План «Б» рухнул, так и не начавшись.

***

Салман провел день в городе: сорванные поставки, жесткие разборки с таможенными посредниками, ворох дел. Возвращаться в поместье не имело смысла, и он решил остаться на ночь в городской резиденции.

Сидя в глубоком кожаном кресле и лениво потягивая черный кофе, он смотрел сквозь панорамное окно на огни мегаполиса. Но мысли, вопреки логике, снова соскальзывали к подвалу поместья.

Салман недовольно поморщился, вспомнив, как вчера потерял контроль и перегнул палку. В нем не было раскаяния, лишь холодный расчет заставил его потянуться к телефону. Он набрал Мусу и, как только начальник охраны ответил, отрывисто приказал:

— Передай Латифе, пусть займется девчонкой. К завтрашнему вечеру она должна привести её в полный товарный вид.

Салман слишком хорошо знал специфику своего региона. Без должного ухода ссадины и трещины на коже пленницы могли воспалиться. Инфекция в пустыне развивалась мгновенно, а гематомы портили эстетику кадра.

Сейчас, пока Ева была ему интересна, пока он не насытился её сопротивлением и не выпил до дна её гордость, ему было важно, чтобы она сохраняла свою редкую, породистую красоту. Ему нужно было совершенное зрелище, а не угасающая от лихорадки заложница. Что станет с ней потом, Салмана не волновало — как только пожар внутри утихнет, её судьба превратится в пыль. Но прямо сейчас она должна была цвести. Для него одного.

В успехе приказа он не сомневался. Старая Латифа слыла искусной травницей, обладающей древними знаниями бедуинов. Она знала секреты мазей и настоек, способных поднять мертвого, излечить гнилую рану или развязать язык с помощью особых чаев.

Она не раз доказывала преданность, вытаскивая его людей с того света после стычек. Салман знал: эта женщина сделает всё как надо. К его возвращению строптивая русская фигуристка снова должна была выглядеть безупречно.

***

Часов у Евы не было — их отобрали вместе с документами и вещами. В бетонном мешке, где под потолком вечно тлела лампочка, время превратилось в серую вязкую массу. Ориентироваться приходилось по звукам в коридоре. Когда за дверью снова раздался скрежещущий лязг, внутри у Евы всё заледенело. Она поняла: дело к ночи. Пришли за ней.

Леденящая дрожь мгновенно прошлась по телу. Когда дверь распахнулась и в проеме возник Муса — массивный, молчаливый, со страшным шрамом через всё лицо, — сердце Евы пропустило удар. Начальник охраны коротко, со звериным равнодушием кивнул: выходи.

Она замерла. В сознании удушливым рывком всплыли образы прошлой ночи: тяжесть чужого тела, хруст ткани и острая боль. Страх затапливал разум, перекрывая кислород.

«Соберись, Ева. Слышишь? Некогда раскисать!» — приказала она себе, выкапывая из-под завалов ужаса остатки железной воли. — «Вспомни, как выходила на лед, когда ноги были ватными. Возьми себя в руки. Только так ты выживешь».

Она судорожно вдохнула спертый воздух подземелья, открыла глаза и сделала первый шаг навстречу конвоиру.

Они шли долго. Муса тяжело шагал впереди, Ева едва поспевала на ослабевших ногах. Сначала они петляли по узким коридорам, затем поднимались по крутым каменным ступеням. Наконец подвал остался позади. Они вышли в жилую часть особняка, но Муса повел её не в спальню Салмана, а в противоположное крыло. Они миновали галереи с огромными окнами; снаружи лежал ночной сад, и в помещение проникал сладковатый запах экзотических цветов.

В конце уединенного коридора Муса остановился возле массивной двери и коротко, требовательно постучал.

Ева опешила, когда дверь открыла Латифа. На её морщинистом лице не отразилось ни тени узнавания. Арабка едва заметно кивнула, впуская их. Как только Ева переступила порог, служанка бесшумно закрыла дверь перед самым носом Мусы и повернула ключ в замке.

Еву крупно колотило. Больше всего на свете она боялась увидеть выходящего из тени Салмана. Тело ныло, мышцы были словно выпотрошены, и она понимала, что не сможет оказать ему даже символического сопротивления. Сжимаясь в комок, Ева ждала, что сейчас откроется смежная дверь и её заставят снова пережить прошлую ночь.

Однако, осмотревшись, она заметила скромную, почти уютную обстановку. Это помещение не было похожи на покои хозяина дома. Повсюду стояли глиняные горшки, с потолка свисали пучки сушеных трав, наполняя воздух густым, лекарственным ароматом, а на полках теснились склянки с темными настойками. Похоже, здесь жила сама Латифа.