Уходя, не зарекайся 1

— Тогда он будет получать тебя по частям, — ровно, без единой эмоции произнес Салман. В этой обыденности, с которой он произнес страшные слова, сквозила подлинная природа чудовища. — Не испытывай мое терпение, кукла. Со мной эти игры плохо заканчиваются.

— Нет! — вытолкнула Ева со всей твердостью, какую смогла выскрести со дна своей растоптанной гордости.

Она рванулась в сторону, оступилась и попятилась, но пространство мгновенно закончилось — лопатки с силой врезались в глухую, холодную стену. Замкнутый круг. Бежать некуда.

Салман, потеряв интерес к разговору, с размаху наотмашь влепил ей тяжелую, оглушительную пощечину. Звук удара разорвал сознание подобно грому. Вскрикнув от

ослепительной вспышки боли, Ева потеряла опору. Мир качнулся, ее повело в сторону, и она с размаху рухнула на деревянный стол, приложившись виском об острый резной край столешницы.

Звуки выключились. Свет погас. Наступила абсолютная, милосердная темнота.

***

Сознание возвращалось неохотно, сквозь плотную пелену тошноты и пульсирующей боли. Ева приоткрыла тяжелые веки. Прямо над ней склонилось чужое лицо — немолодая смуглая арабка в темном платке. Женщина сосредоточенно брызгала ей в лицо прохладной водой, монотонно приговаривая что-то на своем языке. Убедившись, что пленница задышала ровнее, служанка сухо, почти профессионально промокнула ее мокрые щеки полотенцем и бесшумно, как тень, растворилась за дверью.

Чуть поодаль, лениво скрестив руки на груди, стоял Салман. Он молча, с хищным прищуром наблюдал за каждым движением ее ресниц. В глубине его застывших глаз промелькнул опасный интерес: он с удивлением отметил, что в лице Евы нет рабского, парализующего страха. Эта девчонка не забилась в угол, не скулила и не прятала взгляд. Напротив — сквозь слезы и боль она смотрела прямо на него. В упор.

За всю свою жестокую, криминальную биографию Салман редко сталкивался с подобным. Почти никогда. В его мире жертвы быстро учились ползать. «Вызов?» — подумал он, и его губы сыто дрогнули в едва заметной ухмылке.

Он не понимал, что против него сейчас играла запредельная, выкованная годами спортивная закалка. Привычка стискивать зубы там, где другие ломаются. Но Салмана это не пугало. Напротив — от осознания ее скрытой силы в нем с новой, первобытной силой просыпался азарт охотника. Слишком сладкой обещала быть победа. Растоптать эту гордость, подчинить, сделать ручной.

«Ну-ну… — цинично размышлял он, гипнотизируя её взглядом. — Скоро ты у меня станешь шелковой. И пока я не наиграюсь, твой футболист тебя не увидит. Ни за какие миллионы в мире».

Ева сидела на диване, чувствуя, как горит разбитый висок. В мыслях пронеслась горькая издевка: как же стремительно и фальшиво закончился этот приторный спектакль с чаем и финиками, уступив место подлинной, грязной реальности. Но, глядя на человека, который так легко поднимал руку на беззащитных, она нашла в себе точку опоры. На чистом, глухом упрямстве Ева заставила себя подняться.

Голова дико кружилась, комната плыла и качалась, но она мертвой хваткой вцепилась пальцами в резной подлокотник. И удержалась. Стояла прямо. Наперекор всему.

«Ты не увидишь меня сломленной, — бешено стучало в висках, пока она фиксировала идеальное лицо Салмана. — Ни за что».

Ева прекрасно понимала: никаких миллионов не существует. Надеяться на чудо или выкуп глупо. Значит, оставался один путь — выживать самой. Цепляться зубами, маневрировать, биться до последнего вздоха, но не сдаваться без боя.

Этот бойцовский характер не возник из ниоткуда. Четырнадцать лет ежедневных, изнуряющих тренировок на льду, жесткий режим и сотни падений на жесткий глянец катка намертво вплавились в ее тело. Лед с четырех лет учил ее главному правилу, заменяющему любые кодексы: упала — вставай и катай программу дальше. Даже если колено разбито в кровь, а трибуны смотрят на тебя в упор.

Физически она была на пределе. Шутка ли — дважды за этот бесконечный день потерять сознание от ударов по голове. Черепная коробка трещала по швам от пульсирующего, тяжелого давления. Но выглядела она, должно быть, еще страшнее, чем чувствовала: на припухшей нижней губе запеклась темная корка крови, а на бледной коже уродливым багровым пятном горел четкий след ладони Салмана. Настоящее клеймо.

Рядом послышался сухой шорох. Муса возился у стола с её телефоном. С пугающей будничностью, за несколько секунд обойдя графический ключ, он подключил аппарат к какому-то портативному блоку связи. Не теряя времени, великан навел камеру смартфона Еве прямо в лицо. Щелчок, еще один. Несколько детальных снимков разбитого лица.

«Отправят Олегу…» — догадалась она, и сердце болезненно сжалось.

Спустя пару минут тишину разорвал громкий, требовательный звонок. Муса нажал кнопку ответа и перевел вызов на громкую связь. Из динамика, пробиваясь сквозь помехи, донесся сорванный, испуганный голос Олега.

— Миллион долларов, — безжалостно, не давая ему вставить ни слова, произнес в трубку Салман. — Или ты получишь её по частям. Но учти, парень: сначала мои бойцы с ней как следует порезвятся. Девчонка — редкая красавица, парням не терпится прикоснуться к этой белой коже. Советую поторопиться. У тебя ровно неделя. Время пошло.

Олег на том конце провода что-то закричал, его голос сорвался на хрип, он умолял не делать глупостей, обещал всё найти. Салман раздраженно поморщился и перевел взгляд на Еву.

— Что молчишь? — вдруг рявкнул он, делая шаг к дивану. — Скажи что-нибудь своему мальчику! Он места себе не находит. Пусть послушает твой голосок.

Ева сильнее сжала челюсти. Она упорно, каменно молчала. Унижаться и скулить в трубку на радость похитителям она не собиралась.

Салман едва заметно качнул головой, давая знак телохранителю. Несмотря на свою массивность, Муса сработал с противоестественной, кошачьей быстротой. Ева не успела даже перехватить дыхание, как великан мертвой хваткой сгреб её светлые волосы на затылке, с силой намотал их на свой огромный кулак и резко, безжалостно рванул назад.

От ослепляющей боли в скальпе Ева вскрикнула. В глазах поплыли плотные черные пятна. Она инстинктивно дернулась, пытаясь вырваться, но Муса намертво прижал её лопатки к своей каменной груди, лишая возможности шевельнуться. Не ослабляя хватки, он медленно потянул кулак ниже, выгибая её шею под неестественным, ломающим углом.

— Олег!.. — сквозь слезы вытолкнула она в динамик.

В трубке отозвался полный отчаяния, сорванный крик. Олег задыхался от беспомощности на другом конце провода. Он пытался что-то кричать похитителям, клялся, что найдет деньги, продаст всё, выплатит сумму до последнего цента — только бы её не трогали.

Салман удовлетворенно прищурился. По его знаку Муса разжал пальцы и бесцеремонно оттолкнул Еву. Она покачнулась, едва удержавшись на ногах, и судорожно прижала ладони к горящему затылку.

Нажав отбой, Салман небрежно швырнул телефон на стол и подошел к ней почти вплотную. В его глазах читалось холодное превосходство сытого зверя.

— Хорошая девочка, — вкрадчиво, почти ласково произнес он, разглядывая её искаженное болью лицо. — Люблю послушных.

В секунду его мимика остекленела, а голос опустился до леденящего шепота:

— И запомни: я никогда не повторяю дважды. Хочешь вернуться к своему мальчику целой — делай то, что я скажу. Сразу. Молча. Я не терплю неподчинения в своем доме. Ты меня поняла?

Ева стояла перед ним, ловя ртом воздух. Ныл затылок, пульсировал разбитый висок, горела содранная кожа на лице. Капкан захлопнулся, и под его ржавыми зубьями больше не существовало никаких законов, кроме чужой, извращенной воли.

***

К ней бесшумно, точно бесплотная тень, подошла немолодая арабка. Не произнося ни слова, коротким кивком головы она приказала следовать за собой. Спорить не имело смысла, да и сил на протест не осталось. Ева послушно пошла следом, на ходу цепко, фиксируя каждую деталь этого дома.

Она ступала по мягким персидским коврам, в которых бесследно тонули звуки шагов. Вокруг царила избыточная, давящая роскошь. Все было монументально и тяжело: резные арки из темного дерева, инкрустация перламутром, золоченые светильники, отбрасывающие причудливые тени на расписные стены. Это пространство напоминало иллюстрацию к восточной сказке, но сказка была насквозь пропитана ядом. Ева не была здесь принцессой. Она была добычей.

После нескольких поворотов по коридорам они оказались на просторной, стерильно чистой кухне. Служанка жестом указала на стул. Стоило Еве сесть, как перед ней с глухим стуком опустился массивный серебряный поднос, доверху наполненный дымящейся едой: пряным рисом, запеченным мясом и свежими лепешками.

Густой, умопомрачительный аромат специй мгновенно заполнил комнату, вытесняя из головы парализующие мысли. В этот момент первобытные инстинкты безжалостно взяли верх над растоптанной гордостью. Пошли вторые сутки без сна и нормальной еды; Ева держалась на одном изнуряющем адреналине. Сейчас весь её мир сузился до базовых потребностей. Измученный мозг был просто не в состоянии обрабатывать экзистенциальный ужас своего положения — она хотела есть и спать. Она хотела выжить.

Жадно поглощая еду, Ева попыталась заговорить со своей молчаливой спутницей. Пробовала обращаться на английском, подбирая самые простые слова, но женщина оставалась глуха. Она застыла у плиты, упорно отводя глаза. В этом доме царили жесткие законы, и прислуге, скорее всего, под страхом сурового наказания запрещалось вступать в контакт с бесправным «живым товаром».

Когда поднос опустел, а по телу разлилась тяжелая, пьянящая сытость, арабка повела Еву наверх, вглубь коридоров. Женщина распахнула дверь одной из дальних комнат, пропустила девушку внутрь и тут же резко потянула ручку на себя. Раздался сухой, окончательный щелчок замка.

Ева осталась одна. Запертая.

Изучать обстановку не было ни физических, ни ментальных сил — глаза слипались, а затылок ныл тупой болью. Однако, бегло осмотревшись, она невольно замерла. Спальня была огромной, светлой и дорого обставленной. Посреди нее возвышалась королевских размеров кровать под шелковым покрывалом, а за приоткрытой дверью угадывалась отделанная мрамором ванная.

Собрав последние крохи воли, Ева на автопилоте дошла до смесителя и включила горячую воду. Сбрасывая испачканную, порванную одежду, она поймала себя на горькой, почти циничной мысли: «Надо же… Условия в арабском плену роскошнее, чем всё, что мы могли позволить себе с мамой».

Смывая под горячими струями дорожную пыль, пот и липкое ощущение чужих пальцев, Ева зажмурилась. За стенами этого мраморного кокона её ждали Салман, Муса и полная неизвестность. Но сейчас, засыпая прямо под каплями воды, она испытывала тупую, животную благодарность просто за чистую постель. О том, как бороться дальше, она подумает завтра. Если это завтра для неё наступит.

Спустя пятнадцать минут, совершенно опустошенная, она рухнула на гигантскую кровать в мягком махровом халате, найденном в ванной. Сознание уплывало. В голове билась одна-единственная мысль: «Забыться. Вычеркнуть этот день». Ей казалось, что тяжелая дубовая дверь, запертая снаружи на ключ, гарантирует хотя бы несколько часов передышки.

Она жестоко ошибалась.

— Доброй ночи, девочка.

Этот низкий, бархатистый голос раздался не просто в комнате — он прозвучал у самого изголовья, ломая тишину.

Еву подбросило. Сон сорвало, как старую повязку; адреналин обжигающей волной ударил в виски. Салман стоял у постели. Дорогой шелковый халат, ухоженное лицо, а в уголках губ — сытая, спокойная улыбка хищника, загнавшего дичь в тупик.

— Что… Что вы здесь делаете?! — вытолкнула она, судорожно стягивая лацканы на груди.

Эффект неожиданности сработал сокрушительно. Первобытный, леденящий страх парализовал мышцы, лишая воли. В горле мгновенно пересохло, дыхание перехватило.

— Как это — что делаю? — Салман тихо, искренне рассмеялся, но от этого звука на коже проступил мороз. — Это мой дом, милая. Живу я здесь.

Он сделал шаг вперед, уничтожая безопасную дистанцию, и плавным, небрежным жестом сбросил халат на пол. Поджарое, мускулистое тело с бронзовой кожей дышало пугающей, тяжелой силой и жаром.

— Не подходите! Не смейте! — сорвалась на хрип Ева, пытаясь отползти к противоположному краю кровати, спиной к стене. - Что вам нужно от меня?

— Хочу узнать, за что я заплатил, — лениво протянул он. В его потемневших зрачках вспыхнул откровенный, плотоядный голод. — Я тебя купил, Ева. С потрохами. С этой секунды ты — моя вещь. Мой трофей. И я имею право делать с тобой всё, что захочу. Абсолютно всё.

— Как — купил?.. — голова Евы пошла кругом. Абсурдность происходящего не укладывалась в сознании, она отчаянно пыталась нащупать опору в этом безумии. — Вы же требуете выкуп! Я заложница! Вы не имеете права...

— Это бизнес, девочка. Мой личный бизнес, — Салман сделал еще шаг, его глаза сузились до черных щелей. — Со всей страны мне поставляют товар. Лучшее я оставляю себе. Остальное — продаю. А тех, кто слишком много о себе возомнил, я живыми зарываю в песок. Пустыня огромная, Ева. Места хватит на всех. Здесь я — единственный закон.

Он говорил об убийстве с таким густым, тягучим наслаждением, что у Евы внутри всё окончательно вымерзло. Сомнений не осталось: этот монстр раздавит её мимоходом, и его рука не дрогнет.

Осознание того, что её собираются растоптать прямо здесь, на этой чужой шелковой постели, вызвало в ней не паралич, а взрыв. Многолетняя спортивная закалка сработала на уровне рефлексов: если падение неизбежно — группируйся и бей.

Ева рванулась в сторону, пытаясь проскочить к выходу, но Салман был быстрее. Его ладонь со свистом рассекла воздух, пальцы намертво вцепились в лацкан халата, притягивая извивающуюся девушку к своему горячему телу. Вскрикнув, Ева проявила невероятную, змеиную гибкость: она резко вывернулась, буквально вынырнув из халата. Махровая ткань осталась в руках опешившего мужчины, а она в одном белье бросилась к двери.

Пальцы впились в ручку, дернули изо всей силы… Замок не поддался. Холодный металл отозвался глухим отказом.

Она успела лишь раз в бессильной ярости ударить кулаком по массивному дереву, когда сзади налетел Салман. Ослепленный неповиновением, он сгреб её светлые волосы и рванул на себя. Мужчина не рассчитал дикой силы — корни волос обожгло огнем, пальцы соскользнули, и Ева с глухим стуком полетела на пол.

Голова снова встретилась с твердой поверхностью. Перед глазами взорвался сноп искр, мир на мгновение подернулся дымкой, но в ней уже проснулась ярость загнанного зверя.

Когда Салман наклонился, чтобы скрутить её, Ева обеими ногами с силой толкнула его в грудь. Мужчина покачнулся, выплюнув ругательство, а она, вскочив на ноги, бросилась в сторону ванной — единственной незапертой двери. На бегу её взгляд зацепился за тяжелую глиняную вазу на постаменте.

Ева не замедлилась — она наотмашь, всем весом ударила по ней рукой.

Тяжелый сосуд с грохотом рухнул, разлетаясь на сотни острых бритв. Позади раздался яростный рык, полный гортанных арабских проклятий. Ева услышала хруст керамики под его весом. «Порезался», — со злорадным торжеством мелькнуло в голове.

Ева ставила всё на один бросок: успеть захлопнуть дверь ванной и провернуть щеколду. Что делать дальше, она не знала. Мозг отказывался просчитывать шаги — было очевидно, что вечно за дверью не просидеть. Но прямо сейчас ей было плевать на логику. В раскаленной голове билась единственная, отчаянная потребность — отгородиться от насильника, выиграть хотя бы минуту чистой жизни.

Проем ванной комнаты мазнул перед глазами, обещая спасение.

Но стоило босой ноге ступить на мокрый, глянцевый кафель, как ступня предательски поехала. Ева взмахнула руками, теряя опору, и с глухим ударом рухнула спиной на твердый пол, в который раз за день приложившись затылком.

В глазах мгновенно потемнело. Дыхание выбило из легких, спину сковало тугой, горячей судорогой. Попытка подняться на локтях провалилась — тело налилось свинцом и отказалось подчиняться. Хрипя, из последних сил Ева продолжала слепо отползать назад по влажной плитке, ведомая одним лишь животным инстинктом выживания.

Спустя несколько секунд затылок уперся в холодную мраморную стену.

Всё. Пространство закончилось. Укрыться было негде.

Ева замерла, прекратив бесполезную борьбу. Тяжело, со свистом ловя ртом воздух, она широко открытыми, полными ярости и обреченности глазами встретила своего преследователя. Салман медленно, шаг за шагом входил в ванную комнату.

От его вальяжной, сытой улыбки восточного принца не осталось и следа. Лицо Салмана окоченело, превратившись в глухую, каменную маску звериной злости. В этой искаженной мимике не было места жалости. «Именно с таким лицом зарывают в раскаленный песок пустыни», — леденящим эхом пронеслось в сознании Евы.

Но додумать мысль она не успела.

Салман опустился на нее в одно слитное, хищное движение. Его тяжелое, жесткое колено с размаху вдавилось ей в живот, вышибая последние крохи воздуха и намертво пригвоздив хрупкое тело к холодному кафелю. Ева захлебнулась воздухом, не в силах даже закричать. Мужчина смотрел на нее сверху вниз — хладнокровно, с глухим, леденящим спокойствием. И так же молча, наотмашь влепил ей тяжелую пощечину.

Голова Евы дернулась, шея обмякла. Перед глазами снова взорвался сноп багровых искр, в ушах заложило от плотного, звенящего шума. Она почувствовала, как из лопнувшей нижней губы по подбородку поползла горячая, солоноватая струйка.

Последние силы оставили её. Сопротивляться было нечем и незачем. Она затихла на полу, безучастно, огромными, застывшими глазами глядя на чудовище над собой. Мир вокруг сузился до размеров его темного, фиксирующего взгляда.

— Ну что, добегалась? — тихо, с леденящим торжеством произнес Салман, тяжело дыша ей в лицо. — Запомни раз и навсегда: отсюда некуда бежать. Ты в моей власти.

Он с силой надавил ладонью ей на губы, грубо смахивая кровь и размазывая её по бледному лицу. Несколько секунд его взгляд — оценивающий, сканирующий — беспрепятственно скользил по ее беззащитному телу. А затем Салман легко, словно не замечая веса, подхватил её на руки.

Он поднялся, уверенным шагом вышел из ванной обратно в спальню и без малейшей жалости бросил её на шелковое покрывало. Салман навис сверху, окончательно закрывая собой весь оставшийся мир.

***

Обрывок воспоминания, еще вчера казавшийся невинным, сладким бредом влюбленной девушки, сейчас вспыхнул в сознании ядовитым ожогом. Прошлое нахлынуло внезапно, удушливой волной, утягивая её назад — в тот последний, тихий вечер в Москве. Они сидели в полутемном, скромном кафе на окраине. За окном падал тяжелый хлопьевидный снег, а они, прячась от случайных взглядов за дальним столиком, нежно держались за руки и спорили о разлуке.

Тогда всё казалось разрешимым. Весь мир лежал у их ног.

— Целых две недели! — Ева помнила, как капризно вздохнула, глядя на Олега. — Боже мой, Олежик, это слишком долго… Я просто не переживу.

— Ты будешь безумно занята, поверь. Тебе станет не до меня, — Олег мягко улыбался, успокаивая её своим низким, уверенным басом, и крепче сжимал её пальцы.

— Но мой день рождения! — она была расстроена до слез. В одночасье рушились их самые заветные, выстраданные планы. — Мы ведь мечтали отметить его вдвоем. Только ты и я. А потом… наконец-то провести ту самую ночь вместе. Ну почему всё так несправедливо?

Они познакомились всего несколько месяцев назад на огромном открытом катке. Олег пришел туда с друзьями ради шутки, хотя на коньках держался неуклюже, смешно, постоянно балансируя длинными руками. А Ева с подругой просто заскочили выпить кофе в свой редкий свободный вечер.

В какой-то момент этот огромный парень, окончательно потеряв равновесие, стал заваливаться назад и случайно сбил проезжавшую мимо на скорости Еву. Падение вышло жестким: они вдвоем с грохотом рухнули на лед и по инерции врезались в деревянный борт.

— Осторожнее! Вы же меня чуть не пришибли! — возмутилась тогда Ева, безуспешно пытаясь сдвинуть с себя тяжелого великана, буквально впечатавшего её в ограждение.

Здоровяк, путаясь в собственных длинных ногах, неуклюже скатился на лед и замер с такой виноватой, обезоруживающей улыбкой, что Ева не смогла сердиться. Она тоже рассмеялась. Парень попытался по-джентльменски встать, чтобы помочь ей подняться, но тут же снова потерял баланс и с глухим эхом плюхнулся обратно.

— О Боже, это диагноз! — покатилась со смеху Ева. — Ладно, не мучайтесь, я помогу.

Она быстро, профессионально вскочила на ноги, подхватила его под локоть и помогла удержаться на скользкой поверхности. Именно в ту секунду ей показалось, что его лицо смутно знакомо.

— Олег, — представился он, осторожно протягивая ей огромную ладонь.

И тут всё встало на свои места.

— Тот самый Олег Земцов? Футболист? Я вас узнала. А я Ева… Приятно познакомитьcя.

— Ева Донская? — Олег широко распахнул глаза и рассмеялся — чисто, искренне. — Я вас тоже узнал. Краса и гордость нашего фигурного катания… Уж как мне-то приятно.

Он крепко, но удивительно бережно пожал её руку. С того дня их мир перевернулся. Они начали встречаться. Но встречаться тайно, крадучись, словно преступники.

Её строгий, деспотичный тренер и мать выступали единым фронтом против любых намеков на личную жизнь. Они в один голос твердили, что чувства разрушат концентрацию и поставят крест на большом спорте.

— Думай о будущем, о медалях, а не о мальчиках, — как молитву, повторяла мать, бдительно контролируя каждый шаг Евы.

Впрочем, контролировать было почти нечего. Жизнь Евы с четырех лет напоминала замкнутый круг: лед, школа, изнуряющие многочасовые тренировки, сборы, перелеты. Огромный, выжимающий все соки труд.

Именно поэтому Ева сама выстроила между ними с Олегом глухую стену:

— Никто не должен знать, что мы вместе. И… никакой близости. Пока нет, — твердо обрывала она его робкие попытки перевести их встречи на новый уровень.

— Но почему? — искренне возмущался Олег, ероша короткие волосы. — Почему я, взрослый парень, должен прятаться на задворках, встречаться как школьник и просто держать тебя за руку? Что за бред? Я так не хочу.

— Олег, если всё всплывет, пресса нас уничтожит, — грустно вздыхала она, прижимаясь к его плечу. — Представь заголовки: «Известный футболист соблазнил несовершеннолетнюю». Мы оба потеряем карьеру, а ты — еще и свободу. Потерпи совсем немного. Пару месяцев. Мне исполнится восемнадцать, и тогда никто в мире не сможет нам запретить.

Олег вздыхал, но подчинялся. В тот последний вечер в полупустом кафе обоим было невыносимо тяжело: со дня знакомства они не расставались так надолго. На следующий день Ева улетала на важный турнир в Японию, а еще через сутки Олег отправлялся на престижный матч на Ближний Восток.

— Ладно, не грусти, — Олег вдруг оживился, его глаза блеснули шальной идеей. — Две недели пролетят быстро. Вообще-то твой тренер прав, чемпионка: тебе сейчас нужно думать о прыжках и баллах, а не о глупостях.

— Вот как? — притворно надулась Ева. — Вижу, что вы с моим тренером уже спелись за моей спиной!