Первое лицо

— Почему не написали проще?

Гуров поставил рядом с папкой коробку карточек.

— Потому что простые слова труднее утверждать на комиссии.

Я ожидала очередной гладкой фразы, но он просто сел напротив и достал из коробки первую карточку. На ней были два столбца. Слева — фрагмент стенограммы; справа — варианты разметки.

— Посмотрите.

В левом столбце была фраза:

«...закрыл камеру...»

Вариант А: «Он закрыл камеру».

Вариант Б: «Камеру закрыло».

Вариант В: «Камера закрылась».

— Это из дела Тронина? — спросила я.

— Из учебного набора.

— Вы сейчас проверяете меня?

— Да.

Он сделал это без извинения. Мне даже понравилось бы, если бы я меньше устала.

— По обрывку нельзя выбрать, — проговорила я.

— Хорошо.

— Нужен контекст до и после.

— Контекст повреждён.

— Аудио?

— Шум.

— Источник?

— Спорный.

— Тогда карточку надо оставить как есть.

— Почему?

Я посмотрела на варианты. Карандаш уже стоял над вариантом А; я заметила это с опозданием. «Он закрыл камеру» хотелось выбрать из простой злости к их пассиву. Хотелось вернуть действующее лицо хотя бы там, где оно могло быть. Я убрала карандаш.

— Потому что выбор удобен мне.

Гуров чуть заметно кивнул, но похвалы в этом не было.

— Внешние специалисты чаще выбирают А. Сотрудники режима — В. Комиссия любит Б, если надо оставить возможность для техники.

— А правильный?

— По этой карточке его не утверждали.

— То есть три варианта так и лежат?

— Сколько лет.

Дальше пошли карточки из реальных индексов, уже без учебной маркировки. Гуров разбирал передо мной способ хранения: красный квадрат на фрагментах, которые нельзя читать вслух; синие диагонали на материалах со спорным источником; чёрные скобы вокруг строк, где выбор разметки вызвал ухудшение у носителя. Я старалась смотреть как специалист, но внутри всё время дергалась привычка исправлять: здесь восстановить имя, здесь указать глагол, здесь запросить первичную запись, здесь сопоставить с журналом входов. Архив будто специально был устроен для людей с привычкой всё трогать.

Я помнила запрет из правил и всё равно на пятой карточке не выдержала.

В графе «источник» стояли три точки и косая черта. Рядом — «Ф-4», номер акустической камеры. Внизу карточки: «связь с делом П. А. Тронина: предварительная». Я наклонилась ближе.

— Здесь можно восстановить по журналу.

Гуров протянул ладонь через стол и закрыл графу чистым листом.

— Нельзя.

— Я не внесла запись.

— Вы уже выбрали направление.

— В голове?

— С этого обычно начинается.

Я откинулась на спинку стула. Металл под пальцами был холодным, и это помогло сдержаться. Часть меня хотела назвать его суеверным хранителем пустот, часть — спросить, сколько людей пострадало от такой осторожности. Но передо мной лежали карточки с чёрными скобами, и в каждой такой скобе угадывалась история, которую здесь явно не собирались рассказывать за один допуск.

— Дайте мне карточку Тронина целиком, — попросила я.

— Не могу.

— Индекс?

— Частично.

— Гуров.

Он поднял глаза. Без обиды. Без особого интереса к моей интонации.

— Лев Матвеевич.

— Лев Матвеевич, человек в палате повторяет «телу холодно». Я не прошу у вас древнюю тайну. Мне нужна цепочка доступа и список связанных материалов.

— Список связанных материалов вы увидите. Цепочку доступа — через режимный отдел.

— Там мне дадут пассивные глаголы.

— Вероятно.

— Вас это устраивает?

Он долго складывал карточки обратно в коробку. Пальцы у него были аккуратные, ногти короткие, на большом — след от старого пореза. Архивист с руками мастера, а не хранителя. Я почему-то ожидала тонкости кабинетного человека, но в этих пальцах было больше работы, чем в его фразах.

— Меня много что не устраивает, — произнёс он. — Список от этого шире не станет.

Я опустила взгляд к столу. Край формы расширенного запроса лежал под серой папкой; на нём осталось моё зачёркнутое слово «обстоятельства».

Сотрудница принесла новую папку и положила её перед Гуровым. На обложке стоял шифр: «ПАТ/ЛД-4/предв.». Ниже — красный круг допуска. Гуров расписался в журнале, указал время, проверил вложения по описи. Каждый лист он переворачивал медленно, прижимая угол линейкой.

— Это вы можете смотреть, — уточнил он. — Без выписок шифра. Смысловые пометы допускаются.

В папке лежала сводная карта по делу Тронина. Первая страница: данные сотрудника, отдел лица и дейксиса, уровень допуска, дата инцидента. Вторая: место обнаружения, акустическая камера № 4, время доставки, первичный осмотр. Третья: речевые образцы.

Я увидела знакомые фразы:

«Слышимость сохраняется».

«Соответствие имени телу подтверждается».

«Телу холодно».

«Действующее лицо отсутствует».

Под каждой стояла аккуратная разметка: субъектная позиция — снижена; агентивная маркировка — отсутствует; источник — блокирован; статус высказывания — пригодно для наблюдения, непригодно для свидетельства.

— Непригодно, — повторила я.

— Для свидетельства.

— Для чьего удобства?

— Для суда, если говорить внешним языком. Для Протокола, если внутренним.

Это слово уже мелькало в документах, но Гуров произнёс его тише, чем остальные. Я отметила: Протокол. Пока без вопроса. Вопросы тоже надо дозировать, как выяснилось.

На четвёртой странице была таблица связанных индексов. Большинство строк закрыто серыми полосами. Видны оставались только первые буквы категорий и технические отметки:

Ф-4

Л/Д

ЗАЛ-В

ЭВ/ист

1-Я

Я остановилась.

— Что такое 1-Я?

Гуров не ответил сразу. Он взял линейку, подвинул край страницы, хотя перекоса там не было. Дежурная за соседним столом подняла голову. На стремянке в глубине зала женщина перестала искать коробку, но вниз не посмотрела. Три человека в комнате сделали вид, что занимаются своим делом, и все трое слишком старательно.

— Связанный индекс, — произнёс Гуров.

— Я вижу.

— Для вас это всё.

— Он связан с Трониным?

— Таблица так указывает.

— Это материал лица?

— Не по вашему допуску.

— Донорный контур?

Слово я взяла не из их документов; я слышала его вчера в столовой? Нет, столовой ещё не было. Откуда взяла? Из чьей-то фразы у поста, из выписки, из Ильи, которого ещё не знала? Я не смогла поймать источник. Это было неприятнее, чем отсутствие ответа.

Гуров внимательно смотрел на меня.

— Кто вам дал этот термин?

— Вы сейчас ответили вопросом на вопрос.

— Да.

Рябинин бы здесь ухмыльнулся. Мне стало досадно, что его нет. С ним было проще злиться вслух.

— Я слышала его в корпусе, — выбрала я самый безопасный вариант.

— В каком контексте?

— В человеческом.

Гуров закрыл папку.

— Тогда забудьте до оформления допуска.

— Не умею.

— Научитесь, если задержитесь.

Он потянулся к журналу выдачи, чтобы расписаться в возврате. Я положила ладонь на обложку папки раньше, чем успела решить, стоит ли это делать. Дежурная сразу поднялась. Гуров не сделал резкого движения; просто посмотрел на мою руку на архивной папке, затем на меня.

— Уберите.

Я убрала. Щёки вспыхнули от злости и стыда. Глупо. Очень глупо. В суде я бы сама выгнала специалиста, который кладёт ладонь на вещественный материал после прямого ограничения. Здесь я вела себя как человек, которого раздражает закрытая дверь сильнее, чем интересует замок.

— Простите, — выдавила я.

— Принято.

Он снова открыл папку, но теперь держал её под своим углом, ближе к себе.

— Яна Андреевна, вам кажется, что архив прячет ответы. Бывает. В вашем случае часть закрыта, спорить глупо. Но ещё архив мешает вам сделать ответ раньше материала.

— Вы очень благородно это формулируете.

— Я формулирую как могу.

После этой фразы он устал. Видно было по плечам, по тому, как он снял очки и не сразу надел. У Гурова не было блеска учителя, поймавшего ученицу на ошибке. Был человек, который много лет объясняет одно и то же людям, приходящим снаружи с хорошими намерениями и плохим допуском.

Он вложил сводную карту в конверт с красной диагональю. Передал дежурной. Та поставила штамп о возврате, проверила опись, взяла с меня подпись за просмотр индекса.

Ручка на цепочке не писала. Я провела по строке раз, второй. На бумаге осталась пустая борозда.

Дежурная протянула другую ручку.

— Эту сильнее нажимайте.

Я нажала. Подпись вышла грубой, с продавленной петлёй в фамилии.

Гуров посмотрел на неё, вернул журнал дежурной и взял со стола мою тонкую папку.

— У вас десять минут до окончания допуска. Могу показать хранилище карточек по связанным индексам. Без раскрытия.

— То есть ярлык.

— Шкаф.

Мы прошли во второй зал. Там было холоднее. Стеллажи стояли рядами, коробки имели цветные метки; вдоль стен располагались картотечные шкафы с узкими латунными держателями для ярлыков. Гуров остановился у шкафа с цифрой «1» и вынул ключ из связки. Ключ повернулся туго. Ящик выдвинулся на треть длины.

Внутри стояли разделители: 1-А, 1-Б, 1-В, дальше пропуск, затем 1-И. Между 1-В и 1-И была деревянная вставка, прикрученная двумя винтами. На ней — маленькая металлическая пластина:

1-Я

За пластиной не было карточек. Только вставка.

— Пусто, — произнесла я.

— Нет.

Гуров задвинул ящик до половины, остановился и снова выдвинул, словно проверял ход механизма. Ничего не скрипнуло. Ничего особенного не случилось.

— Где карточки?

— В действующем секторе.

— Где он?

— Не в этом зале.

— В этом корпусе?

Он закрыл ящик.

— На сегодня достаточно.

Я хотела возразить. Правда хотела. Уже открыла рот, уже приготовила что-то резкое, но в соседнем ряду сотрудница на стремянке попросила Гурова подать ей нижнюю коробку, потому что колено опять «дурит», и он пошёл помогать ей, прихватив связку ключей. Очень буднично. Без тайны и финальной фразы.

Я осталась у шкафа с цифрой «1» и смотрела на деревянную вставку с металлической пластиной, пока дежурная не напомнила, что гостевой карандаш все-таки надо вернуть.

Глава четвёртая. Чашка разбилась

У дверей аудитории висел лист с расписанием семинаров, приколотый четырьмя кнопками к пробковой доске. Бумага пошла волной от частых прикосновений; напротив сегодняшней даты кто-то карандашом приписал «перенос из 304 в 218», а ниже добавил стрелку и раздражённое «снова». Я нашла нужную строку не сразу: «Отдел залога и агентности. Открытый практикум. Р. С. Войцех. Тема: агентная позиция в повреждённом свидетельстве».

Открытый практикум. В институте, где даже ластик выдавали под ответственность, слово «открытый» звучало щедро до подозрительности.

Десять минут назад Гуров проводил меня из Архива, вернул на вахте мои ручки и скрепки, напомнил про временный допуск к материалам Тронина и, уже у лестницы, обронил, что Войцех читает сегодня для аспирантов. В его голосе это прозвучало как бытовая справка, но я успела уяснить: здесь бытовые справки нередко имели форму приглашения в ловушку.

— Мне можно присутствовать?

Гуров поправил шарф.

— Семинар открытый.

— Здесь это означает?

— Что вас внесут в журнал на входе.

Я пошла. Часть меня хотела вернуться к шкафу с пластиной 1-Я и стоять перед ним до конца допуска, как собака перед закрытой дверью. Другая часть, более воспитанная судами, понимала: иногда к делу ближе тот, кто учит других прятать действие.

Аудитория 218 находилась в старом крыле, где лестничные пролёты были шире современных, перила истёрты на поворотах, а стены покрывали стенды с пожелтевшими фотографиями конференций: ряды сотрудников в пиджаках, столы с графинами, надписи «структура высказывания», «категории ответственности», «памяти Л. М. Кравцова». У каждого учреждения есть своя форма бессмертия; чаще всего это чёрно-белый снимок у двери туалета и сборник тезисов, который никто больше не открывает.

На входе в аудиторию сидела аспирантка с журналом посещений. Она спросила фамилию, вписала меня в конец списка и выдала бумажную карточку «гость». В зале уже было человек тридцать: аспиранты, сотрудники, два пожилых преподавателя на заднем ряду, молодой парень с камерой на штативе у окна. Камера была направлена на доску. Увидев мой взгляд, аспирантка пояснила:

— Запись для внутреннего методического архива.

— Голоса студентов пишутся?

— Только преподавательская зона.

Она ответила слишком быстро. Я расписалась, взяла карточку и села у прохода в третьем ряду, откуда были видны доска, кафедра и боковая дверь.

Войцех уже стоял у стола. Ночной галстук сменился серым свитером под пиджаком, но выражение его манер осталось тем же: человек, которому легче поправить чужую фразу, чем спросить, как тот себя чувствует. На столе лежали мел, папка, тонкая указка и стеклянная чашка на блюдце. Чашка была настоящая, с синей каймой, из тех, что остаются в кафедральных комнатах после юбилеев, защит и чьих-то увольнений.

Войцех дождался, пока аспирантка у двери закрыла журнал, и повернулся к доске.

— Сегодня работаем с минимальной сценой.

Он написал крупно:

СТУДЕНТ РАЗБИЛ ЧАШКУ.

Почерк оказался красивым, старомодным, с длинными верхними штрихами. В аудитории зашуршали тетради. Я не стала доставать блокнот сразу; хотелось хотя бы пять минут посмотреть без профессиональной готовности схватить каждое слово за горло. Не вышло. На третьей секунде карандаш уже лежал в пальцах.

— Перед нами утверждение с выраженной агентной позицией, — продолжил Войцех. — Действующее лицо названо, действие оформлено как совершённое, объект повреждения указан. Внешне фраза проста. Юридически груба. Речевая грубость иногда полезна. В раннем протоколе, к примеру. На стадии фиксации.

Он провёл черту под «студент».

— Кто действует?

На первом ряду подняла руку девушка в бордовом свитере.

— Студент.

— Каким образом мы это знаем?

— Он стоит в позиции подлежащего.

— Мало.

Девушка покраснела, но не сбилась.

— Глагол переходный, объект выражен винительным, действие приписано субъекту.

— Уже лучше.

Войцех стёр фразу ладонью в перчатке для доски и написал новую:

ЧАШКА РАЗБИЛАСЬ.

— Что изменилось?

Парень у окна с камерой поднял глаза от экрана.

— Действующее лицо исчезло.

— Исчезло или снято?

— Снято.

— Кем?

Парень замялся.

— Разметкой?

— Формой.

Войцех произнёс это слово так, что оно легло на стол рядом с чашкой. Я поймала у себя раздражение от его удовольствия. Он умел делать власть очень чистой, без лишней мимики, одним переносом ударения.

— Форма не обязана лгать, — продолжил он. — Фраза «чашка разбилась» может быть истинной. Возможно, чашка действительно упала без участия человека. Вопрос не в истинности. Вопрос в распределении ответственности.

Он взял чашку двумя пальцами за ручку, поднял и поставил ближе к краю стола. Несколько аспирантов подались вперёд. Войцех не смотрел на них. Он смотрел на фразу.

— Предположим, в аудитории присутствует пострадавший объект, повреждение зафиксировано, источник звука отсутствует, видеозапись обрывается до момента контакта. Какую формулировку следует выбрать в предварительном отчёте?

Девушка в бордовом свитере снова подняла руку.

— «Чашка обнаружена разбитой».

— Безопасно. Слишком бедно.

— «На столе обнаружены фрагменты чашки»?

— Лучше для осмотра. Хуже для события.

С заднего ряда отозвался пожилой преподаватель:

— «Имело место разрушение предмета посуды».

В зале засмеялись. Войцех позволил смеху пройти и написал:

В ОТНОШЕНИИ ЧАШКИ ИМЕЛО МЕСТО НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Тут уже засмеялись громче. Смех был студенческий, нервный, с облегчением: вот она, уродливая канцелярская фраза, можно над ней безопасно посмеяться. Я тоже чуть не улыбнулась. В районных судах такие конструкции цветут без всякой мистики.

Войцех взял указку.

— Смешно?

Зал стих.

— Почему?

Студенты молчали. Камера у окна продолжала писать преподавательскую зону; красный огонёк горел у самой линзы.

— Потому что фраза выглядит трусливой, — произнёс Войцех. — Синтаксис выдает желание отойти от действия. Ваше бытовое чувство справедливо. Но бытовое чувство не является методом.

Он постучал указкой по слову «отношении».

— Здесь нет лжи. Есть перенос внимания. С действующего лица на объект. С действия на состояние. С события на результат. В экспертной практике такие переносы применяются до установления источника воздействия.

Я подняла руку. Несколько человек обернулись.

— Яна Андреевна, — Войцех не удивился. — Вопрос?

— До установления источника или вместо него?

На заднем ряду кто-то кашлянул. Войцех положил указку на стол.

— Это зависит от добросовестности эксперта.

— Значит, форма не нейтральна.

— Нейтральных форм не существует.

— Тогда почему в предварительном заключении по Павлу Тронину используется форма без действующего лица?

Он не ответил сразу. На этот раз он не снял очки, не потянул время красивым жестом; просто посмотрел на доску, будто выбирал, на каком примере меня остановить.

— Потому что действующее лицо не установлено.

— В вашем тексте для него нет места.

— В любом тексте место создаётся данными.

— Или закрывается формулировкой.

В аудитории стало тише, чем до начала занятия. Я услышала, как парень у окна поправил кабель камеры. Войцех повернулся к студентам.

— Вот полезный пример внешнего чтения. Специалист, не владеющий внутренней процедурой, естественным образом принимает осторожность за сокрытие.

Я почувствовала, как у меня поднимается злость. Очень удобно: назвать моё возражение примером, превратить человека в учебный материал, а вопрос — в симптом недостаточного допуска.

— А внутренний специалист, владеющий процедурой, естественным образом принимает сокрытие за осторожность, — ответила я.

Слишком гладко. Я поняла это в ту же секунду. Реплика вышла удачной, а удачные реплики здесь сразу становились частью чужого занятия.

Войцех даже слегка наклонил голову, как преподаватель, получивший ожидаемый вариант.

— Запишите, — обратился он к группе. — Полемическая инверсия. Эффектна, методически слаба.

Несколько аспирантов послушно записали. Я опустила карандаш на тетрадь и впервые за утро почувствовала, что проиграла ход из-за желания выиграть его красиво.

Войцех взял чашку и поставил её на кафедру, ближе к краю.

— Вернёмся к сцене. У нас есть предмет, поверхность, группа свидетелей, отсутствие согласованного источника. Теперь добавим фактор интереса. Один из присутствующих заинтересован в том, чтобы субъект действия остался неизвестен. Второй заинтересован в быстром обвинении первого. Третий плохо видел событие, но уверен, что понял. Четвёртый пишет протокол.

Он повернулся к девушке в бордовом свитере.

— Вы — четвёртый. Составьте первую строку.

Девушка замерла. В зале несколько человек улыбнулись с облегчением тех, кого не вызвали.

— «Во время семинара чашка упала со стола и разбилась», — предложила она.

— Откуда взялось «упала»?

— Из события.

— Вы видели падение?

— В условии сказано...

— В условии сказано, что есть повреждение. Падение вы добавили.

Она поджала губы.

— «Во время семинара обнаружено повреждение чашки».

— Кем обнаружено?

— Участниками.

— Всеми?

— Мной.

— Значит?

Девушка выдохнула.

— «Я обнаружила повреждение чашки».

— Теперь у нас есть свидетель. Слабый, но честный.

Он написал её фразу сбоку, ниже остальных. Я отметила: Войцех не всегда прячет субъект. Он умеет возвращать его, если субъект безопасен. Вчера Стасова сказала «я», когда подпись уже была в пределах её власти. Сегодня Войцех разрешил студентке «я», когда её «я» ничего не решало, кроме аккуратности протокола.

У меня возникло желание записать это как вывод. Я не стала. В последнее время мои выводы слишком быстро становились чистыми.

Войцех тем временем вызвал к доске парня с камерой. Тот нехотя передал управление аспирантке у двери и вышел к кафедре.

— Вы будете заинтересованным лицом, — распределил Войцех. — Ваша задача — избежать прямого обвинения. Девушка в бордовом свитере ведёт протокол. Остальные свидетели по очереди дают версии. Я действую.

Он взял чашку, поднял на высоту груди и отпустил.

Чашка ударилась о пол. Звук вышел сухой, короткий; синяя кайма распалась на несколько фрагментов, ручка отлетела под первый ряд. Зал вздрогнул. Девушка на первом ряду отодвинула ноги.

Несколько секунд никто не говорил. Это было лучше всей лекции: реальная вещь исчезла как вещь, стала осколками, и каждому в аудитории требовалось выбрать, что он видел.

Войцех не наклонился за фрагментами.

— Начинаем.

Парень с камерой сглотнул.

— Чашка упала.

— Я её отпустил, — поправил Войцех.

— Вы демонстрировали.

— Я отпустил чашку.

— В рамках занятия.

— Уже контекст. Действие?

Парень молчал.

— Действие, — повторил Войцех.

— Вы отпустили чашку.

— Последствие?

— Она разбилась.

— Ответственность?

— Учебная.

В аудитории несколько человек задвигались, кто-то улыбнулся. Войцех повернулся к девушке-протоколистке.

— Записывайте: «Преподаватель отпустил чашку в рамках демонстрации; чашка разбилась при контакте с полом». Допустимо. Теперь изменим условие. Преподаватель утверждает, что чашка выскользнула.

— Но я видел, что вы отпустили, — парень с камерой оживился.

— Вы видели движение пальцев?

— Да.

— Можете подтвердить намерение?

Он замолчал.

— Вот здесь начинается работа, — Войцех повернулся к залу. — Бытовое обвинение любит намерение. Протокол любит видимое действие.

Я записала: протокол любит видимое действие. Сразу зачеркнула «любит». Слишком хорошее слово для предмета, который не должен ничего хотеть. Написала: протокол принимает видимое действие. Тоже скверно, но хотя бы без живой привычки у бумаги.

— Яна Андреевна, — обратился ко мне Войцех, — предложите формулировку для случая с отсутствием подтверждённого намерения.

Мне хотелось отказать. Гость не обязан участвовать в цирке с посудой. Но отказаться значило оставить сцену в его руках.

— «Роман Сергеевич Войцех удерживал чашку; после разжатия пальцев чашка упала и разбилась».

— Слишком много имени.

— Имя держит действующее лицо.

— Имя может перегрузить протокол.

— Удобная усталость у протокола.

Он проигнорировал укол.

— «После разжатия пальцев» — хорошая наблюдаемая формула. Но вы обходите глагол «отпустил». Почему?

Я открыла рот и закрыла. Вот это было неприятно. Он поймал меня там, где я сама не заметила.

Я действительно обошла «отпустил». Смягчила действие через часть тела, процесс, механику пальцев. Вернула субъекта именем, но сняла с него намерение. То есть сделала то же, за что нападала на их заключение, только с обратным знаком и из осторожности, которую сама бы назвала честностью.