Первое лицо

— Присаживайтесь, — произнесла Стасова. — Антон Сергеевич, ваше присутствие зафиксируем как наблюдательное.

— Я люблю, когда меня фиксируют, — отозвался Рябинин, опускаясь на стул. — Сразу чувствую, что живу содержательно.

Войцех поднял на него глаза.

— Наблюдательная позиция не предполагает участия в экспертном обсуждении.

— Зато предполагает слух.

Стасова слегка повернула ладонь на столе, и перепалка остановилась. Без стука, без повышения голоса. Просто все в комнате вспомнили, где сидит центр тяжести.

Мне положили перед собой тонкий комплект документов. На первой странице — «Предварительное заключение о речевом состоянии П. А. Тронина». Ниже: дата, время, гриф внутреннего пользования, список ответственных. Я пролистала быстро, как просматривают знакомое дело перед заседанием: заголовки, подписи, приложения, пустые графы, расхождения во времени. Документ был составлен тщательно. От такой тщательности хотелось открыть окно и вытряхнуть с пятого этажа все аккуратные формулировки.

— Вы уже беседовали с Павлом Андреевичем, — Стасова скрестила пальцы. — Нам нужно первичное впечатление.

— Он ориентирован. Понимает обращённую речь. Память сохранена частично или полностью, без материалов утверждать рано. Артикуляция рабочая, хотя голос повреждён. Основной сбой — местоименная позиция и агентность. Он системно обходит первое лицо и активный субъект.

Войцех сделал пометку.

— «Обходит» — разговорный глагол.

— Я даю первичное впечатление.

— Первичное впечатление тоже может быть точным.

— Может. Моё пока живое.

Рябинин кашлянул в кулак. Гуров поднял глаза с папки и впервые посмотрел на меня внимательно, без служебной рассеянности. Стасова не изменила позы.

— Живые формулировки ценны до момента внесения в протокол, — произнесла она. — Продолжайте.

Я открыла документ на третьей странице.

— В вашем заключении написано: «камера оказалась замкнута». Почему не «камера была закрыта снаружи»?

Войцех чуть наклонил голову.

— Поскольку факт закрытия снаружи требует установленного действующего лица.

— Механизм замка известен?

— Да.

— Камера могла замкнуться сама?

— Технически маловероятно.

— Значит, кто-то её закрыл.

— Это предположение.

— Это рабочая версия.

— Внешне близкие формулировки имеют разные последствия.

— Я заметила.

Стасова перевела взгляд на Войцеха. Он умолк, но ручка между пальцами стала вращаться быстрее.

Я продолжила читать вслух, выделяя строки карандашом.

— «Запись была произведена». Кем?

— Аппаратура находилась в штатном режиме, — ответил Войцех.

— Кто включил штатный режим?

— Дежурный протокол активируется по расписанию.

— Кто внёс расписание?

— Сектор протокольного сопровождения.

— Кто конкретно?

Войцех снял очки, протёр стекло салфеткой из внутреннего кармана. Движение было медленным, как просьба к комнате оценить мою настойчивость.

— Яна Андреевна, в предварительном заключении фиксируется состояние пациента, а не ход служебного расследования.

— Тогда зачем вы пишете о внешнем воздействии?

— Его документальное подтверждение отсутствует.

— Вы не указали ни одного действующего лица.

— Мы не имеем права указывать лицо без подтверждения.

— Вы составили текст, в котором подтверждение некуда поставить.

Пауза вышла длиннее допустимого для простой служебной встречи. За окном, в тёмном стекле, отражались наши силуэты за столом: Стасова в центре, Войцех с очками в руке, Гуров над папкой, Рябинин чуть в стороне, я напротив них с карандашом. Отражение дрожало от люминесцентной панели.

— Павел Андреевич превысил индивидуальную норму разбора, — Стасова взяла разговор обратно. — Это установлено его рабочими материалами. Он имел доступ к закрытой категории лица и дейксиса. Нарушение процедуры могло вызвать острый срыв субъектной маркировки.

— Могло?

— В настоящую минуту это наиболее экономное объяснение.

— Экономное — да.

Гуров тихо повернул кольцо папки. Щёлкнул замок.

— Павел Андреевич работал с опасными материалами, — вступил он. — Работал давно, часто небрежно, с той самоуверенностью, которую дают возраст и заслуги. Я говорю это без осуждения. Старые сотрудники хуже студентов соблюдают запреты.

— Он сам вызвал меня? — спросила я.

Гуров посмотрел на Стасову. Та не возразила.

— Его запрос зафиксирован за два дня до инцидента, — ответил Гуров. — Он просил внешнего специалиста по судебной транскрипции. Указал вашу фамилию.

— Почему мою?

— В запросе отсутствует мотивировка.

— Он меня знал?

— Судя по запросу, знал о вашей работе.

— О какой именно?

Гуров положил ладонь на папку, где, видимо, лежал этот самый запрос.

— Вы участвовали в ряде дел, связанных с речевыми записями при спорном источнике высказывания. Павел Андреевич мог читать ваши заключения.

Я занималась такими делами. Много. Слишком много для одного ответа. Записи из подъездов, машин, переговорных, кухонь, допросных комнат; голоса, перекрытые шумом; люди, которые через три месяца вдруг «не узнавали» собственные слова; эксперты, готовые услышать в паузе что угодно, если им правильно поставить вопрос. Моя фамилия могла попасть в институтские руки законно. В этом и была неприятность: самые опасные связи обычно выглядят законными.

— Покажите запрос.

Стасова кивнула Гурову. Он вынул один лист и передал мне через стол.

Запрос был короткий, на внутреннем бланке отдела лица и дейксиса. «Прошу привлечь к консультации Я. А. Резник, специалиста по судебной транскрипции и спорной атрибуции источника». Подпись Тронина. Дата. Время регистрации. В графе «основание» стоял прочерк.

Я провела пальцем по подписи, не касаясь чернил. Подпись была уверенная, широкая, с длинной петлёй в фамилии. Человек, который подписал этот запрос, ещё мог писать от себя.

— У вас есть его материалы за последние дни?

— Частично изъяты для внутренней проверки, — отозвался Войцех.

— Кем?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Комиссией.

— Состав комиссии?

— Будет предоставлен после оформления допуска.

— У меня уже есть временный допуск.

— К пациенту.

Рябинин наклонился вперёд.

— Меня интересует то же самое. Если Тронин стал потерпевшим, материалы имеют значение для дела.

Войцех развернул к нему корпус.

— На данный момент отсутствует процессуальный статус потерпевшего.

— Он лежит в палате и не может произнести «я».

— Медицинское состояние и процессуальный статус находятся в разных плоскостях.

— Удобно у вас тут плоскости разъезжаются.

Стасова положила ладонь на край папки.

— Антон Сергеевич, институт не препятствует районному следствию. Однако Павел Андреевич работает с закрытыми материалами. Любое внешнее изъятие потребует согласования.

— А внутреннее изъятие уже проведено?

— В пределах регламента.

— Кто подписал?

— Я.

В комнате стало тише. Стасова произнесла это без нажима, и оттого ответ прозвучал тяжелее. Впервые за встречу появился субъект. Ушли привычные «было подписано» и «регламентом предусмотрено». Она позволила себе это слово там, где могла его выдержать.

Я отметила в блокноте: Стасова говорит «я», когда действие безопасно.

Гуров увидел пометку. Его глаза задержались на ней слишком долго.

— Вы записываете не только пациента, — заметил он.

— Я записываю речь.

— Речь в таком месте быстро начинает записывать вас.

Фраза была слишком красива для ночного заседания, и, кажется, он сам это понял: отвёл взгляд к папке, потёр большим пальцем край бумаги.

Стасова раскрыла свой комплект документов.

— Яна Андреевна, ваша задача на данном этапе — оценить речевое состояние Павла Андреевича и определить, возможно ли получение от него пригодного свидетельства. Причины срыва обсуждаются отдельно.

— Свидетельства о чём?

— О происшествии.

— В вашем заключении происшествие самопроизвольное.

— Предварительное заключение описывает наиболее вероятную версию.

— Тогда зачем вам свидетельство?

После вопроса за столом стало тихо. Войцех снова взял ручку. Гуров прикрыл папку. Рябинин перестал шевелить крышкой стаканчика. Стасова смотрела на меня спокойно, и в её спокойствии было много практики.

— Потому что Павел Андреевич остаётся сотрудником института. Его состояние требует восстановления последовательности событий, включая возможные нарушения процедуры. Мы не исключаем дисциплинарный аспект.

— Дисциплинарный?

— В случае превышения нормы разбора сотрудником с допуском высокого уровня.

— Вы хотите выяснить, виноват ли он сам.

— Мы хотим установить последовательность.

— Последовательность без действующего лица удобна.

Войцех резко поставил ручку на стол.

— Вы злоупотребляете разговорной формой обвинения.

— Я пока не обвиняю. Я пытаюсь понять, кто в вашем тексте способен что-нибудь сделать.

Рябинин усмехнулся, но тут же прикрыл рот ладонью. Стасова на него даже не посмотрела.

— В тексте предварительного заключения действует состояние, — произнесла она. — Такова медицинская рамка. Для установления лица, совершившего действие, нужен иной документ.

— Кто его составит?

— При наличии оснований — соответствующий отдел.

— Отдел залога?

Войцех поднял подбородок.

— В том числе.

Я представила документ, где исчезновение человека из собственной речи будет оформлено специалистами по исчезновению действующего лица из предложения. Представила слишком ясно, и в груди стало тесно.

— Мне нужен доступ к аудио из камеры, журналу входов, расписанию записи, материалам Тронина за трое суток до инцидента и его запросу в полном виде.

— Полный вид вы получили, — Гуров коснулся листа у меня перед собой.

— Без приложений.

— Приложения отсутствуют.

— Или изъяты.

— Отсутствие и изъятие — разные позиции.

— Для кого?

Он молчал. В его молчании, в отличие от Тронина, человек был. Усталый, виноватый, хорошо обученный держать дверь закрытой, пока за ней кто-то зовёт.

Стасова закрыла папку.

— Доступ к аудио будет оформлен утром. Журнал входов — после согласования с режимным отделом. Рабочие материалы Павла Андреевича останутся во внутреннем хранении до решения комиссии. Вы получите фрагменты, касающиеся речевого состояния.

— Фрагменты мне не подходят.

— Тогда вам придётся подать расширенный запрос.

— Кому?

— Мне.

Я впервые за встречу позволила себе улыбнуться. Вышло скверно, судя по тому, как Рябинин отвёл взгляд.

— Значит, подам.

— Разумеется. Гуров поможет с формой.

Гуров тихо вздохнул. Было понятно: форма существует, к ней есть инструкция, инструкция содержит перечень оснований, а каждое основание имеет приложение, где нужна подпись того, кто запрос и ограничивает. Россия умеет строить лабиринты из трёх листов.

Я снова опустила глаза к предварительному заключению. В верхней части страницы стояли строки, которые я уже читала, но теперь они сложились иначе:

«Пациент обнаружен в акустической камере № 4».

«Камера оказалась замкнута».

«Запись была произведена».

«Состояние развилось остро».

«Внешнее воздействие документально не подтверждено».

В каждом предложении что-то происходило, но никто ничего не совершал. Даже Павел Тронин был в тексте меньше человеком, чем местом проявления состояния. По документу выходило, что существуют камеры, записи, состояния, протоколы, а люди появляются в строке «подпись».

Я взяла карандаш и на полях своего блокнота выписала глаголы:

обнаружен

оказалась

была произведена

развилось

не подтверждено

Пять строк. Пять аккуратных обходов.

— Что вы пишете? — Войцех подался вперёд.

— Список тех, кто в вашем документе работает вместо людей.

— Это публицистика.

— Это синтаксис.

Он сжал губы. Стасова впервые задержала на мне взгляд с чем-то похожим на интерес.

— Вы понимаете, почему Павел Андреевич выбрал вас, — промолвила она.

— Пока понимаю только, что он хотел кого-то снаружи.

— Снаружи не всегда значит свободнее.

— Внутри тоже не всегда значит точнее.

На этот раз Рябинин засмеялся вслух. Коротко, сухо. Стасова дала ему закончить.

— Мы разместим вас в ведомственной гостинице, — продолжила она. — Утром Гуров проведёт вас в Архив лакун. До этого момента палата — только с Лисицкой. Пациента не нагружайте местоименными формами. Его состояние нестабильно.

— Он сам пытался.

— Именно поэтому состояние нестабильно.

— Его попытка произнести «я» для вас симптом?

— Для меня это риск.

— Для него?

Стасова убрала руки с папки.

— Для него тоже.

Ответ был правильный. Слишком правильный, чтобы быть достаточным.

Совещание закончилось без объявления. Гуров собрал листы в папку, Войцех поставил колпачок на ручку, Стасова повернулась к сотруднику у двери и попросила оформить транспорт до гостиницы. Голоса остались спокойными; дверь открыли так же служебно, как закрывали.

У выхода Гуров задержал меня.

— Яна Андреевна.

Рябинин прошёл дальше по коридору, но замедлил шаг.

— Архив утром, — напомнила я.

— Да. И ещё. В документах Павла Андреевича встречаются старые рабочие пометы. Некоторые могут показаться вам ошибками.

— Я работаю с ошибками.

— Ошибка ошибке рознь.

Он хотел добавить что-то ещё, но из зала вышел Войцех, и Гуров сразу отступил на полтона в сторону служебной вежливости.

— До утра.

Я осталась в коридоре с папкой и своим блокнотом. За дверью малого зала глухо передвигали стулья. В конце коридора сотрудник в свитере ожидал нас у лифта. Рябинин смотрел на меня так, будто хотел задать вопрос и уже знал, что ответ будет плохим.

— Ну? — выдохнул он.

Я открыла блокнот на странице с пятью глаголами и показала ему.

— Вот их версия.

Он прочёл, поморщился.

— А ваша?

Я перевернула страницу. Там, под зачёркнутой первой формулировкой из коридора медико-речевой части, стояла вторая:

У Павла Тронина украли возможность сказать «я».

Я добавила ниже ещё одну строку:

Тот, кто это сделал, пока отсутствует только в их предложениях.

Глава третья. Архив лакун

Ведомственная гостиница оказалась третьим этажом жилого дома, где на площадке между лифтом и дверью в общую кухню стоял шкаф для уборочного инвентаря, а рядом висел лист с графиком дежурств, заполненный разными почерками и одной красной пометкой: «НЕ ЛИТЬ ВОДУ В РАКОВИНУ ПОСЛЕ 23:00». Комнату мне выдали вместе с ключом на фанерной бирке, комплектом белья в прозрачном пакете и просьбой расписаться в журнале проживания за текущие сутки, хотя текущих суток у меня к тому часу оставалось меньше четырёх.

Кровать была узкая, с металлической спинкой и одеялом, заправленным так туго, будто им собирались фиксировать нарушителей режима. На столе лежали инструкция по эвакуации, пустой стакан, карандаш без ластика и лист с внутренними номерами: пост, охрана, медико-речевая часть, дежурный транспорт, столовая. Телевизор включался, но показывал синий экран. Я сняла ботинки, села на край кровати, открыла блокнот и увидела последнюю строку, написанную у палаты Тронина: «У Павла Тронина украли возможность произнести “я”».

Строка выглядела дерзко. Через десять минут она стала выглядеть театрально. Через двадцать — единственной честной из всех, что я успела записать.

Я пыталась спать. Лежала без сна и снова перечисляла глаголы из заключения. Обнаружен. Оказалась. Была произведена. Развилось. Подтверждено. В три часа сорок шесть минут я встала, умылась ледяной водой из крана, хотя табличка над раковиной советовала беречь коммуникации, и попыталась составить расширенный запрос в Архив лакун. Первый вариант начинался словами «в связи с возможным преступлением против личности». Я зачеркнула его, вспомнив Войцеха, который с удовольствием разложил бы «возможное» и «преступление» по разным плоскостям. Второй вариант был скучнее: «в связи с необходимостью оценки речевого состояния П. А. Тронина». Его бы приняли. От этого он мне сразу разонравился.

К половине восьмого я спустилась на улицу с папкой, блокнотом и ощущением во рту, какое бывает после трёх часов сна и растворимого чая из пакетика, который лежал в стакане ещё с чьей-то смены. Дежурный водитель довёз меня до главного корпуса. Этот оказался разговорчивее ночного: уточнил, из Москвы ли я, спросил, правда ли в судах теперь всё пишут на компьютерах, и пожаловался, что его племянника не взяли в техникум при институте, хотя парень с детства разбирал магнитофоны. Я слушала и отвечала коротко. Хотела человеческого шума — получила, и теперь жалела. Нервная система вообще неблагодарная тварь.

Главный корпус днём оказался менее строгим, чем ночью. В холле висела доска объявлений, у вахты стояла очередь из сотрудников с пропусками, кто-то ругался из-за пропавшего ключа от аудитории, две аспирантки у автомата спорили о семинаре так, будто от него зависела погода на месяц вперёд. Здесь были шарфы, папки, бахилы, переноски с ноутбуками, бумажные стаканчики, тугие хвосты, старые портфели, пакеты из столовой. Обычная академическая жизнь держалась на мелочах; в Лог-17 их тоже выдавали по списку, но выдавали щедро.

Гуров ждал у вахты. На нём был коричневый пиджак, тонкий шарф и вязаный жилет, который в другом месте смотрелся бы домашним, а здесь выглядел частью допуска. Он держал в руках две папки: одну толстую, серую, с завязками, другую тонкую, новую, с моим именем на наклейке.

— Спали? — спросил он.

— Была горизонтальна.

Он моргнул, принял ответ без улыбки и передал тонкую папку.

— Ваш временный доступ. До полудня. Архивные материалы — в пределах указанных индексов. Аудио пока не оформлено.

— Стасова обещала утром.

— Утро у нас длинное.

В этом можно было услышать шутку; Гуров произнёс фразу так, что она осталась расписанием.

Мы прошли через турникет, поднялись на второй этаж, миновали переход в старый корпус. Переход был застеклённый; за стёклами виднелся двор с занесёнными лавками и низким зданием котельной. На трубах стояли номера, нанесённые белой краской; снег на крышах лежал плотными пластами. Гуров шёл медленно, но без старческой осторожности, словно экономил силы для длинного дня.

— Архив в отдельном корпусе? — уточнила я.

— Был отдельным. Теперь считается внутренним хранилищем.

— Разница есть?

— Для финансирования — большая. Для работы — лишняя бумага.

Вот это было уже на человеческом языке. Я отметила про себя, что Гуров умеет говорить проще, если речь касается зарплат, дверей и смет.

У дверей Архива стояла вторая вахта. Здесь проверяли не только пропуск: дежурная сверила моё имя с листом допуска, попросила открыть папку, перелистала блокнот, выдала карандаш с номером и тонкую хлопковую ленту для гостевой карточки. Ручки, маркеры, скрепки и ластики забрали в металлический лоток.

— Ластик зачем? — спросила я.

Дежурная посмотрела на Гурова.

— У нас стирать нельзя, — пояснил он. — Ошибка тоже действие.

— Тогда карандаш?

— Чтобы не оставлять давления на следующем листе. Перо режет бумагу.

Дежурная сунула мне лист правил. Семнадцать пунктов. Читать материалы только за столом. Переворачивать страницы за нижний угол. Не менять порядок вложений. Не переписывать шифр полностью без разрешения. Не произносить вслух фрагменты, помеченные красным квадратом. Последний пункт был выделен жирным: «При обнаружении пустой графы не предпринимать самостоятельных попыток восстановления».

Я хмыкнула.

— А если пустая графа очевидна?

— Особенно тогда, — отозвался Гуров.

Он не стал разворачивать мысль. Просто забрал у дежурной ключ и повёл меня к внутренней двери.

Архив лакун занимал три зала и несколько боковых комнат. Первый зал был каталожный: длинные металлические шкафы с ящиками, карточные тумбы, столы под зелёными лампами, часы в сетчатом кожухе, табличка «ТИШИНА» в рамке. Во втором зале стояли стеллажи с коробками; каждая коробка имела шифр, цветную диагональ и маленький кружок допуска. Третий я увидела через стекло: там были кабины для прослушивания и аппаратные стойки. Людей в архиве оказалось мало. Двое сотрудников работали за дальним столом с перчатками и линейками, ещё одна женщина на стремянке снимала коробку с верхней полки; каждый её шаг был медленным из-за узкой юбки и полного отсутствия желания умереть за ведомственную диссертацию.

Гуров усадил меня за стол внешних специалистов. На столе уже лежала форма расширенного запроса, та самая, которую я ночью пыталась составить сама. Графы были мелкие, неприятные: основание допуска, цель просмотра, предполагаемый тип материала, степень речевой нагрузки, ответственность за выбор варианта разметки.

— Заполните, — попросил Гуров.

— Вы же знаете, зачем я здесь.

— Знать и принять в работу — разные процедуры.

Я взяла карандаш. В графе «цель просмотра» написала: «установление обстоятельств речевого повреждения П. А. Тронина». Гуров подвинул к себе лист, прочитал и вернул.

— Не пойдёт.

— Почему?

— «Обстоятельства» запросят всё.

— Мне и нужно всё.

— Тогда вам нужен допуск комиссии, приказ директора и медицинское согласование. У вас есть только внешний речевой доступ.

Я стёрла бы слово, если бы ластик оставили. Вместо этого зачеркнула одной линией, как учили в судах: чтобы старый текст читался. Написала: «оценка речевого состояния П. А. Тронина».

Гуров кивнул.

— Теперь архив сможет вам что-то выдать.

— Значит, чтобы получить материал, надо заранее говорить уже обрезанным языком.

Он снял очки, протёр стекло тканью.

— Чтобы получить материал, надо не закрыть себе дверь первой же строкой.

Это был первый раунд, который я проиграла без красивой реплики. Я хотела ответить; в голову пришли две удачные фразы, обе годились для плохого спектакля. Я промолчала и дописала форму.

Гуров отнёс её дежурной сотруднице, вернулся с серой папкой и маленькой коробкой карточек.

— Начнём с индекса Тронина. Без аудио. Без рабочих тетрадей. Только то, что может видеть внешний специалист.

— То есть то, что уже безопасно.

— То, что уже описано как безопасное.

— Это ведь не одно и то же.

— Да.

Он ответил устало, без спора. Иногда согласие раздражает сильнее возражения: оно оставляет тебя с собственным обвинением в руках, а ты ещё не знаешь, куда его деть.

В серой папке лежали карточки учёта: дата доступа, категория, рабочее место, уровень чтения, состояние после смены, подписи дежурных. Первые страницы выглядели как медицинская карта, написанная библиотекарем. Павел Андреевич Тронин работал с материалами лица и дейксиса, имел высокий допуск, дважды получал предупреждение за превышение времени чтения, один раз — за самовольную сверку вариантов разметки. В графе «последствия» значилось: «кратковременное снижение самореференции, восстановлено через 17 минут».

— Самореференции? — я подняла глаза.

— Способности удерживать отсылку к себе в высказывании.

— Проще: способности говорить «я».

— Проще — да.