Первое лицо

— Семён Павлович.

Савельев подошёл, крякнул, наклонился. Увидел.

— Это не моё.

— У вас бывает другая?

— У меня синяя.

Рябинин прикрыл телефон ладонью.

— Не трогать.

— Я и не трогаю.

Я выпрямилась. В блокноте на странице прослушивания остались две строки рядом: «громкость увеличена» и «я увеличила громкость». Первая была зачёркнута, вторая выглядела некрасиво, с рваным нажимом, зато держалась за меня крепче.

В тамбуре Савельев снова закрыл камеру. Сначала внутренняя дверь, затем внешняя. Ключ повернулся в фиксаторе, на схеме в операторской лампа Ф-4 сменила цвет. Я попросила открыть изнутри. Он без слова впустил меня обратно в камеру, вышел в тамбур и закрыл фиксатор.

Я нажала внутреннюю ручку. Она подалась на сантиметр и остановилась. Нажала кнопку аварийного вызова, уже зная результат. Ничего.

За стеклом операторского окна стояли Рябинин, Марта и Савельев. Их рты двигались, но из камеры звука не было. Я подняла руку, показывая, что достаточно. Савельев снял фиксатор.

Дверь открылась.

Я вышла в тамбур и вернула ему наушники. Пластик был тёплым от ладоней. Савельев снова протянул бумажную ленту через дверь Ф-4, прижал печать. Оттиск съехал в сторону. Он выругался и поставил второй.

Глава шестая. Голос информанта

Савельев оформлял повторную пломбу на Ф-4 дольше, чем Рябинин разговаривал с районным отделом. На столе в операторской лежали пакет с кусочком белой изоленты, снятая крышка аварийной кнопки, журнал входов, копия разрешения, мои наушники и две перчатки, которые я сняла слишком рано и теперь не знала, куда деть. Техник выдал мне новый пакет для перчаток, подписал его своим кривым почерком и сунул в отдельный лоток.

— Всё через лоток, — буркнул он. — Иначе режим ест меня с костями.

— Ест или оформляет?

— Сначала оформляет.

Марта ушла в медчасть проверить Тронина. Рябинин спорил по внутреннему телефону, требуя криминалиста с допуском, и всё время поворачивался к журналу, будто тот мог исчезнуть со стола, пока он отвернулся. Савельев, напротив, смотрел на аппаратуру. В его внимании к вещам было что-то успокаивающее: у ключа есть бородка, у провода — клемма, у катушки — сторона. Никакой метафизики, только крепёж и схема.

— Обрыв на семнадцатой минуте можно поднять? — спросила я.

— Можно поднять, можно испортить, можно получить выговор. Три разные работы.

— Мне нужна первая.

— Всем нужна первая.

Он сел к пульту, поставил локти на край стола и открыл на мониторе цифровой дубль ленты. На экране появилась дорожка: светлая линия, сжатая в рваные сгустки, отметки времени, красная вертикаль на двадцать третьей минуте. Слева в маленьком окне было написано: Ф-4/ПАТ/ночн./внутр. копия.

— До красной метки, — напомнил Савельев. — Дальше без отдельной подписи.

— А если обрыв до неё?

— Тогда слушаем и морщимся.

Он выделил фрагмент с шестнадцатой минуты сорок секунд до семнадцатой десять. В наушниках снова пошёл шум ленты, щелчок, провал, короткий тон на границе слышимости. Я подняла руку. Савельев остановил.

— Вот здесь.

— Я вижу выброс.

— Это голос?

— Это кусок чего-то, что когда-то могло быть голосом.

— Мужской? Женский? Детский?

Он покосился на меня.

— Если бы я знал, у меня была бы другая зарплата.

Рябинин закончил разговор, подошёл к нам и опёрся ладонями о спинку соседнего стула.

— Можно сравнить с базой?

Савельев издал звук, который у техников заменяет лекцию о глупости начальства, плохих кабелях и недостатке времени.

— С какой базой? У нас тут голоса с шестьдесят второго года. Катушки, кассеты, цифра, полевые дубли, учебные нарезки, мёртвые форматы. Сравнить можно хоть с хором райисполкома.

— Служебные контрольные фонограммы, — уточнила я. — Ф-4 настраивали на каком материале?

Он перестал ворчать. Это был хороший признак.

— Умная. Неприятно.

— Я по работе.

— Все по работе, а страдаю я.

Он открыл шкаф под пультом, достал папку с распечатками и пролистал до листа, где стояли даты проверок. Под последней записью была строка: «контрольный материал: ИНФ/У-Р/17, копия В». Напротив — подпись Савельева.

— ИНФ — информантский фонд? — спросила я.

— Да.

Рябинин заглянул через моё плечо.

— У-Р?

— Усть-Речь, — ответил Савельев. — Старый полевой фонд. Его держат для контрольных шипящих и долгих гласных. Материал живучий, техника его понимает.

— Кто выдавал?

— Архив.

— Гуров?

— Через Гурова.

Савельев снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Лев Матвеевич? Фонетика. По Ф-4 контрольная У-Р семнадцать. Резник спрашивает. Да, та самая. Нет, руками не трогает. Пока.

Он положил трубку.

— Идёт.

Гуров пришёл через восемь минут. За это время Рябинин успел дважды открыть журнал, Савельев дважды его закрыть, а я — переписать в блокнот техническую строку про ИНФ/У-Р/17. В графе «возможная связь» я поставила тире. Хотелось поставить вопросительный знак, но их у меня за день стало слишком много.

Гуров появился без пальто, с серой папкой и коробкой для катушки. Он поздоровался с Рябининым, кивнул Савельеву и остановился возле меня.

— Вы быстро дошли до старого фонда.

— К ней привёл материал.

— Так лучше.

— Контрольный материал можно прослушать фрагментарно, — решил он. — Без полного шифра в выписке. Без копирования. Без произнесения фрагментов красной группы.

— Мне нужно сравнить обрыв.

— Сравните слухом. Письменно — только смысловые пометы.

Он поставил коробку на стол. На крышке был старый шифр, несколько раз переклеенный: ИНФ/У-Р/17-КВ. Сбоку карандашом приписали: «жен., 30–35; полевая проба; дети в помещении». Последняя часть была обведена красным.

— Дети? — Рябинин поднял голову.

— Фонд старый, условия записи полевые, — отозвался Гуров. — Стандарты тогда были иными.

— Дети в помещении — это помеха?

— Иногда источник.

Он сам понял, что выдал лишнее, закрыл коробку ладонью и передал её Савельеву.

Савельев поставил катушку на отдельный блок, проверил натяжение, дал мне другие наушники. Эти были легче, с треснутой дугой, перемотанной чёрной лентой. Я села. Гуров придвинул стул сбоку, Рябинин остался за моей спиной. Савельев включил воспроизведение.

Сначала шёл мужской голос полевого работника: возраст, место, дата, номер информанта. Часть слов была заглушена технической помехой, часть Гуров велел пропустить. Женщина отвечала односложно. Голос низкий, грудной, с мягким южным смещением гласных; от таких голосов в протоколах часто остаётся половина: расшифровщик пишет «нрзб.» там, где просто ленится привыкнуть к человеку.

— Повторите ряд, — попросил полевой работник в записи. — Дом. Дома. Домом. В доме.

Женщина повторила. Затем ещё раз, медленнее. За дальним слоем послышался детский шорох, короткий писк, движение по полу.

— Посторонний, — отметил Савельев рядом с пультом.

Я подняла палец: слушаю.

Полевой работник попросил следующий ряд. Женщина начала, сбилась, засмеялась коротко, без веселья, скорее от усталости.

— Не сюда, — произнесла она в сторону. — Стой там.

Детский голос ответил так тихо, что я разобрала только конец вопроса: «...где?»

Женщина, уже не в микрофон, ближе к комнате, чем к записи, выговорила:

— Я у себя есть.

Я записала услышанное автоматически. Не подчёркивая. Без знака.

Полевой работник в записи кашлянул и вернул её к ряду: дом, дома, домом, в доме. Женщина повторила. Ребёнок больше в фрагмент не вошёл.

Савельев остановил катушку.

— Оно?

Я попросила вернуть на пять секунд. Он вернул. Снова: детский обрыв, женская фраза, уход обратно к упражнению. Я сняла наушники.

— Не похоже на фрагмент из Ф-4.

— По спектру тоже, — Савельев указал на экран. — Там обрыв тоньше. Здесь полная фраза в комнате.

— Но линия могла подтянуть кусок контрольной фонограммы?

— Если блок глючил, мог подтянуть технический след. Полную реплику — нет.

Гуров протянул руку к коробке.

— Значит, контрольный фонд не даёт прямого совпадения.

— Прямого — нет, — подтвердила я.

Рябинин присел на край стола, за что Савельев сразу шикнул.

— А сама фраза что значит?

Я посмотрела на свои записи. Четыре слова. Бытовая реплика, произнесённая в сторону ребёнка, вне упражнения. В транскрипции она выглядела чужеродно рядом с падежным рядом, как крошка хлеба на судебном постановлении.

— Некорректная рефлексивная конструкция, — ответила я. — Похоже на домашний оборот. Возможно, локальное. Контекст бытовой. К материалу контроля относится слабо.

— То есть мусор?

— Побочная реплика.

Гуров смотрел на мой блокнот. Я прикрыла страницу ладонью, сама не поняв зачем.

— Побочные реплики иногда сохраняют больше, чем ряд, — произнёс он.

— А иногда мешают, — возразила я.

— Да.

Он согласился без спора. Меня опять это задело.

Савельев перемотал катушку к началу фрагмента и включил фрагмент через колонку, без наушников, очень тихо. В операторской звук стал площе: женская реплика ушла глубже, полевой работник выделился резче, детский обрыв смешался с техническим слоем. Те же слова прозвучали короче, суше.

Я не узнала ничего. Это надо честно записать, хотя честность здесь звучит глупо: узнавать было нечего. Моя мать погибла, когда я была маленькой; голосов в памяти от того времени осталось мало, и все они давно перемешались с посторонними записями, судебными кассетами, старым видео, где родственники говорят громче, чем нужно, так как камера кажется им глухой. Женщина на ленте была информанткой из Усть-Речи. Код, возраст, полевая проба. Всё.

Под языком стянуло, как перед трудным словом. Я решила, что это от наушников и усталости.

— Переписывать? — спросил Савельев.

— Фрагмент ряда — да. Побочную реплику можно отметить как нерелевантную.

Рябинин посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Для сравнения с Ф-4 она ничего не даёт.

— А для Тронина?

— Пока тоже.

Слово «пока» вышло само. Я оставила его без правки.

Гуров открыл серую папку, вынул карточку с полями для внешнего специалиста и придвинул ко мне. Вверху стояло: «ИНФ/У-Р/17-КВ. Прослушивание фрагментарное». Ниже: «Замечания». Я взяла архивный карандаш.

В строку фрагмента внесла: «падежный ряд: дом — дома — домом — в доме; артикуляция устойчива; посторонние шумы; побочная реплика информанта вне задания». Рядом поставила скобку, вынесла реплику в примечание, после паузы добавила:

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Карандаш оставил серый след. Фраза вышла меньше остальных строк. Так бывает, когда рука сама решает понизить важность материала.

— Можно? — Гуров протянул ладонь.

Я передала карточку. Он прочёл мои пометы. На слове «быт.» задержался, но замечания не сделал. Вернул карточку в папку.

— Старый фонд всегда рассыпается на такие вещи, — проговорил Савельев, снимая катушку. — Им одно слово надо, а им в комнате дети, печка, куры, сосед пришёл, трактор завёлся. Научный материал, ага.

— Печка и трактор в ваш протокол не попадают, — заметил Рябинин.

— И слава богу. У меня шкафы и так трещат.

— Трещат шкафы, а выбрасывают людей, — Марта вошла без стука.

Она вернулась из медчасти, в куртке, с медицинской папкой под мышкой. Савельев поднял глаза к потолку.

— Вас кто пустил?

— Дверь. Павел Андреевич заснул. Дышит сам. Вы тут что нашли?

— Побочную реплику, — ответил Рябинин.

— Денег за неё дадут?

— В этом учреждении за побочное обычно платит пациент, — буркнул Савельев.

Марта подошла к столу, наклонилась к карточке, но Гуров уже закрыл папку.

— Секреты?

— Чужой фонд.

— У вас все фонды чьи-нибудь. Только на ярлыках это плохо видно.

Она бросила это без нажима и занялась стаканчиком у пульта: нашла в нём засохший чайный пакетик, поморщилась, выбросила. Гуров не ответил. Савельев убрал катушку в коробку, зафиксировал край ленты бумажной полосой, поставил подпись на наклейке.

— Сравнение с Ф-4 не подтвердилось, — подвёл он. — Можете так писать.

— Я так и напишу, — отозвался Рябинин. — Только с проводами мне тоже надо писать.

— Пишите. Провода реальные.

— Благословение техника получено.

— Не ёрничайте над проводами.

Мне выдали лист возврата. Я расписалась в графе внешнего прослушивания. Гуров забрал папку и коробку. На боковой стороне коробки, под старым шифром, я заметила ещё одну наклейку, частично закрытую серой полосой. На ней оставались две буквы и точка:

Л. Р.

Я успела посмотреть, но смысла не возникло. В архивах инициалы попадаются чаще имён; Л. Р. могла быть информанткой, полевым сотрудником, регистратором, кем угодно из старого фонда. Я даже не записала. В тот момент важнее были провода, журнал и лента Ф-4.

Гуров убрал коробку в серый переносной контейнер. Замок щёлкнул. Савельев вернул ключ в шкаф. Марта потребовала у него нормальный чай для медчасти, получила вместо ответа пакет с одноразовыми накладками для наушников и обозвала это издевательством над больными.

Я стояла у пульта и смотрела на карточку с собственной пометой, пока Гуров не вложил её в папку.

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Он завязал папку. Дурацкий узел скособочился; Гуров с досадой развязал его и затянул намертво.

Глава седьмая. Именительный отсутствует

Допуск к повторному разговору с Трониным оформляли через три подписи, две печати и короткую строку медицинского ограничения: «без провокации местоименной формы». Лисицкая прочитала строку вслух, ткнула ногтем в слово «провокации» и посмотрела на меня поверх листа.

— Это про вас.

— Про меня обычно пишут длиннее.

— Я им сократила.

Она сидела за сестринским постом, заполняла температурные листы и одновременно следила за дверью палаты, монитором в углу экрана, медсестрой у процедурной и мной. На столе у неё стояла кружка с остывшим чаем, рядом лежали ножницы, рулон пластыря, пачка марлевых салфеток и ручка с треснувшим корпусом. Вся её власть помещалась в этих предметах. На фоне кафедральных кабинетов это выглядело скромно; после палаты Тронина — надёжнее любых кабинетов.

— Я не буду просить его повторять «я», — произнесла я.

— Уже прогресс.

— Мне нужны карточки. Любые. Бумага, карандаш. И чтобы он мог отвечать движением.

— Он у нас не собака Павлова.

— Я тоже.

Лисицкая отложила температурный лист.

— Резник, я вас пущу. Но если он начнёт валиться, разговор закончится. Без споров, без ваших «ещё один вопрос». Услышали?

— Услышала.

— Хорошо. Рябинин под дверью. В палату не лезет. У него шаги тяжёлые.

— А у меня?

Она встала, взяла из шкафчика тонкую папку с картами для речевых проб и сунула мне.

— У вас карандаш громкий.

В папке лежали прямоугольные карточки из плотной бумаги: местоимения, простые глаголы, картинки с бытовыми действиями, вопросы крупным шрифтом. Кто? Кого? Кому? Чем? Где? Видимо, для обычных обследований после инсульта или травмы. Здесь они выглядели игрушками, занесёнными в комнату с плохим диагнозом.

Я выбрала несколько: «кто», «кого», «я», «вы», «он», «видел», «нашли», «камеру», «человек». Остальные вернула. Лисицкая выдала мне карандаш и лист без шифра.

— Семь минут.

— По часам?

— По нему.

Она кивнула на дверь палаты.

В коридоре сидел Рябинин, локти на коленях, пальцы сцеплены перед собой. Увидев карточки, он поднялся.

— Мне можно?

— Марта сказала, у вас шаги тяжёлые.

— У меня всё тяжёлое, кроме полномочий.

Он остался у двери. На стуле рядом лежала его папка с копией журнала Ф-4; угол страницы торчал наружу, и я видела строку с 01:32, где Савельев обнаружил камеру. Фиксатор, лента, обесточенная кнопка — всё это было уже событием с проводами, временем, вещами. Сейчас мне предстояло вернуться к человеку, у которого событие проходило через горло и не находило выхода.

Лисицкая приложила карту к замку. Палата открылась.

Тронин лежал выше, чем ночью. Под спину подложили две подушки, к левой кисти добавили мягкую повязку, трубку датчика закрепили ближе к запястью. На столике стоял стакан с трубочкой, рядом — салфетка, сложенная квадратом. Его глаза были открыты. Усталость сделала взгляд тяжелее, но узнавание пришло сразу.

— Резник, — произнёс он.

— Я здесь.

Лисицкая поставила стул справа от кровати, второй придвинула мне. Села сама, но не у изголовья, а сбоку, чтобы видеть и монитор, и мои руки. Дверь осталась приоткрыта; за ней Рябинин, видимо, стоял неподвижно, потому что пол в коридоре не скрипнул.

Я положила на одеяло две карточки: «да» и «нет». Затем подумала, убрала «нет» обратно в папку. С Никиной историей я ещё не столкнулась, но уже успела понять: некоторые слова здесь нельзя класть перед человеком без проверки, как скальпель на край стола.

Вместо этого положила карточки: «можно» и «хватит».

— Павел Андреевич, если нужно остановиться, коснитесь «хватит». Если можно продолжать — «можно». Говорить не обязательно.

Он посмотрел на карточки. Правая рука двинулась медленно; пальцы коснулись «можно». Лисицкая выдохнула через нос.

— Начали.

Я убрала обе карточки к краю одеяла и положила перед ним первую пару.

КТО?

КОГО?

— Я буду задавать простые вопросы. Вы можете указать карточку. Без слов.

Он моргнул. Согласие или усталость — по одному движению века не определить. Я решила не записывать.

— Павел Андреевич, кого нашли в камере?

Пальцы двинулись к «кого». Коснулись края, задержались. Я отметила: быстро, без скачка на мониторе.

— Хорошо.

Лисицкая напрягла плечи, но вмешиваться не стала.

Я положила следующую карточку:

КТО?

— Кто был в камере?

Пальцы поднялись и зависли над одеялом. Тронин смотрел на карточку, словно буквы на ней были слишком яркими. На мониторе пульс пошёл выше. Он попытался сдвинуть руку, но пальцы согнулись и упёрлись в ткань.

— Снимаем, — резко произнесла Лисицкая.

Я убрала «кто». Пульс держался высоким ещё несколько секунд, затем снизился. Тронин закрыл глаза.

— Павел Андреевич, отдых.

Лисицкая поднесла трубочку к его губам. Он сделал маленький глоток, отвернулся. Я сидела с карточкой «кто» в руке и чувствовала, как простой школьный вопрос нагревается между пальцами сильнее любого термина.

Кого нашли — можно.

Кто был — нельзя.

Я записала это без вывода, двумя строками.

После паузы Тронин открыл глаза.

— Продолжим? — спросила я и показала «можно» рядом с «хватит».

Он коснулся «можно».

Следующая проба была мягче. Я положила три карточки:

ПАВЕЛ ТРОНИН

ОН

Я

— Выберите, как сейчас безопаснее назвать человека в палате.

Лисицкая тихо щёлкнула языком, но промолчала.

Тронин посмотрел на «Павел Тронин». Пальцы коснулись карточки. Затем перешли к «он», задержались. Карточка «я» лежала ближе остальных. Он на неё даже не взглянул. Или взглянул так быстро, что я не успела заметить.

— Можно выбрать две, — добавила я.

Он снова коснулся «Павел Тронин» и «он». «Я» осталась на месте.

— Павел Андреевич, а если я скажу: «Яна здесь»?

Его взгляд перешёл ко мне. Спокойнее.

— Верно? — я положила «да» и «хватит».

Он коснулся «да».

— Если я скажу: «Марта здесь»?

Коснулся «да».

Лисицкая буркнула:

— Вот уж радость.

— Если сказать: «Павел здесь»?

Он коснулся «да». Слабее.

— Если сказать: «я здесь»?

Пальцы дёрнулись. Не к карточке. К себе, к груди, но движение распалось на середине. Он втянул воздух, рот открылся, и я увидела, как фраза пытается пройти там, где для неё перекрыли выход. Лисицкая уже стояла.

— Всё.

— Он сам начал движение.

— Да, и дальше начнётся то же, что ночью. Убирайте.

Я убрала карточки. Внутри поднялась злость — не на Лисицкую, на ограничение, на врачебную правоту, на то, что каждая честная проверка становилась жестокостью раньше, чем давала ответ.

Тронин вдруг поднял руку и стукнул пальцем по одеялу. Раз. Второй. Третий. Лисицкая наклонилась.

— Что?

Он снова стукнул, затем посмотрел на лист у меня на коленях.

— Писать? — спросила я.

Его пальцы снова ударили по одеялу. Раз.

Лисицкая сняла с моего листа пустую верхнюю карточку и положила на пластиковую подложку. Карандаш она дала ему сама, вставив между пальцами так бережно, как вставляют ложку человеку после тяжёлой операции.

— Коротко, — предупредила она. — Без подвигов.

Тронин держал карандаш плохо. Повязка на левой кисти мешала, правая дрожала от слабости. Он попытался поставить первую черту, карандаш сорвался, оставил на бумаге тёмную точку. Лисицкая уже хотела забрать, но он сжал пальцы сильнее и провёл две пересекающиеся линии. Получилась звёздочка. Неровная, с лишним хвостом, зато узнаваемая.

Я перестала дышать на пару секунд и заставила себя вдохнуть.

Он написал рядом цифру:

1

После цифры — короткая черта. Затем буква. Не сразу. Верхняя петля смялась, нижняя ушла в сторону, карандаш скрипнул по подложке.

Я.

Получилось:

• 1-Я

Тронин откинулся на подушку, глаза закрылись. Карандаш выпал из пальцев на одеяло. Лисицкая забрала его, положила на столик, проверила монитор. Пульс снова поднимался, но уже без резкого скачка.

— Довольно, — произнесла она. — И даже больше.

Я смотрела на карточку. Звёздочка перед записью была кривой, детской, но смысл от этого не ослабевал. В судебных материалах звёздочки ставят для сносок, исправлений, сомнений. В институтских таблицах, которые я успела увидеть за утро, звёздочка стояла перед формами, которых никто не слышал в живом источнике. Восстановленное. Выведенное. Записанное как существующее без прямого голоса.

Рябинин появился в дверном проёме.

— Что у вас?

Лисицкая резко повернулась.

— Стоять.

Он поднял руки и остался за порогом.

Я взяла карточку за край. Лисицкая перехватила моё запястье.

— Не руками.

— Он сам написал.

— Тем более.

Она достала из ящика прозрачный пакет, такой же, каким в процедурной упаковывали мелкие предметы, вложила карточку внутрь и закрыла полоску. На белой наклейке написала: «лист с записью П. А. Тронина, палата 3-17, время...» Посмотрела на часы, вписала цифры. Ручка у неё шла быстро, без красоты.

Рябинин вытянул шею.

— Можно увидеть?

Марта подняла пакет на ладони. Он прочитал.

— Один Я?

— Один, — ответила я.

— Со звёздочкой?

— Да.

— Это что значит?

Я не ответила сразу. В палате стало слышно, как Тронин дышит. Медленно, тяжело, но сам. На столике рядом с его рукой лежала карточка «хватит», которую я убрала недостаточно далеко; угол касался одеяла. Он мог бы до неё дотянуться, если бы силы остались.

— Индекс, — произнесла я. — Или шифр. Связанный с его делом.

— Из архива?

Я кивнула.