Приворот и Порча

— Он мне сказал однажды, — тихо. — Прошлым летом. «Мам, я у тебя задыхаюсь». Я решила, что это она его накрутила. Тогда ещё не было никакой её — потом уже поняла, что было просто... он сам так думал.

— Да, — сказала Татьяна.

— И что теперь делать?

— Не знаю. — Татьяна сказала это без извинений. — Это не ко мне вопрос. Это к нему.

Галина посмотрела на неё — уже без злости.

— Ты говоришь, как он.

— Значит, он правильно говорит.

Что-то в Галином лице дрогнуло — ненадолго, но она быстро взяла себя в руки. Допила чай. Поставила кружку.

— Сколько я должна?

— Ничего. Это был первый раз. Я ещё учусь.

Галина посмотрела на неё с чем-то похожим на удивление.

— Матрёна Павловна тоже денег не брала с первых клиентов, — сказала она. — Баба Зина рассказывала. — Встала, застегнула пуховик — на правильные пуговицы. — Я, наверное, приду ещё. Если можно.

— Можно.

Галина ушла.

Татьяна убрала кружки, погасила свет в «приёмной». Прошла в большую комнату, легла на диван прямо в одежде, смотрела в потолок.

Сегодня она не ошиблась. Это она знала точно — так же точно, как знала про женщину на вокзале. Не потому что была уверена в себе. Потому что видела, что видела, и не добавила ничего лишнего.

Галина пришла с готовым объяснением: приворот, чужая женщина, внешняя причина. Это удобно. Когда виновата чужая — не надо ничего менять в себе.

Александр тоже пришёл к удобному объяснению — в своё время. Татьяна думала, что понимала его. Может, и понимала. Просто понимание не всегда спасает.

Она думала про тетрадь. Про хмель и пустырник. Про то, как Ирина слушала про зверобой и кивала.

Три-четыре недели при отмене — раздражительность, тоска. Александр последние полгода перед аварией был тихим, каким-то размытым. Она думала — депрессия, предлагала специалиста, он отказывался. Размытость она объясняла работой.

Теперь объясняла иначе.

Она перевернулась на бок, подтянула под щеку подушку — небольшую, твёрдую, бабушкину.

В соседнем доме — том, что через дорогу — горело одно окно. Жёлтое, низкое, чуть занавешенное. Кто-то не спал.

Татьяна смотрела на это окно и думала: она провела сегодня первый приём. Сказала правду — и её не приняли. Потом за правдой вернулись.

Это было, пожалуй, честнее, чем многое за последние восемь месяцев.

Она закрыла глаза.

Глава 7. Скептик

Поликлиника встретила её запахом хлорки и очередью.

Очередь начиналась от регистратуры и заканчивалась где-то у входной двери — не такая длинная, как в московских городских, но плотная, живая, с разговорами и детским плачем в дальнем углу. Татьяна пришла к девяти, как велел отдел кадров по телефону, нашла нужный кабинет — «Заместитель главного врача по амбулаторной части» — и остановилась перед дверью.

Она устраивалась на работу после восьми месяцев комы и нескольких дней в Барнауле.

Она постучала и вошла.

Кадровик была женщиной лет пятидесяти — невысокая, деловая, с папкой документов, которую открыла сразу, едва Татьяна назвалась. Пока проверяли бумаги, Татьяна сидела напротив и смотрела в окно. С точки зрения Минздрава она не имела права работать после восьми месяцев комы без прохождения долгой комиссии. Но Барнаул жил по своим законам.

— Ставка на полдня пока, — сказала кадровик. — Главный врач помнит вашу бабушку, Матрёну Павловну, она его когда-то на ноги поставила. Он поручился за вас перед комиссией. Но пока — только бумажная работа и легкие приемы. Адаптационно. Вы согласны?

— Да.

— Через месяц пересмотрим. — Она поставила печать. — Сейчас пройдите на планёрку, познакомитесь с коллегами. Актовый зал, второй этаж.

Татьяна взяла документы и пошла.

В актовом зале было человек двадцать — врачи разных специальностей, несколько медсестёр. Стулья в два ряда, в первом — ближе к столу — сидели те, кому надо было выступать или отвечать, во втором — те, кому надо было просто присутствовать и желательно не привлекать внимания. Татьяна выбрала второй ряд, крайнее место у стены.

Планёрку вёл главный врач — крупный мужчина лет шестидесяти, с манерой говорить медленно и весомо, как говорят люди, привыкшие к тому, что их слушают. Он представил Татьяну — коротко, по имени-отчеству, «терапевт, выходит на полставки» — и двинулся дальше по повестке: отчёты, показатели, проблема с очередями в рентген.

Татьяна слушала вполуха и смотрела на коллег.

Слева от главного сидел мужчина, которого она не успела рассмотреть при входе — сидел боком, что-то писал в блокноте. Лет тридцати пяти — сорока, тёмные волосы, очки в тонкой оправе, которые он периодически снимал и протирал — механически, не глядя. Пиджак на спинке стула. Хорошая осанка человека, который либо занимается спортом, либо когда-то занимался и привычка осталась. Он не смотрел на Татьяну — или смотрел, но так, что не поймёшь.

Потом главный сказал что-то про укомплектованность штата, и мужчина в очках наконец посмотрел. Коротко, оценивающе — так смотрят на новое оборудование в кабинете: есть, работает, посмотрим.

— У нас теперь пополнение, — сказал главный и снова кивнул в сторону Татьяны. — Татьяна Александровна Соколова, терапевт из Москвы. Внучка Матрёны Павловны, многие её знали. Так что она у нас, можно сказать, местная.

— Внучка Матрёны-травницы, — сказал мужчина в очках.

Голос у него был негромкий, с лёгкой ленцой — тоном человека, который говорит вслух то, что обычно оставляют в голове, и делает это намеренно.

В зале стало чуть тише.

— Теперь у нас и ведьмы, — добавил он, не повышая голоса. — Следующий шаг — жертвоприношение на планёрке. Или хотя бы гадание вместо флюорографии.

Кто-то хихикнул — тихо, неловко. Главный поморщился.

Татьяна посмотрела на него. Он смотрел в блокнот.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал главный.

— Просто наблюдение, — сказал мужчина в очках и что-то написал.

Татьяна не ответила. Не потому что нечего было — а потому что перед коллективом, в первый день, при главном — это была чужая игра по чужим правилам. Она запомнила фамилию с таблички на его двери: Волков. Дмитрий Сергеевич Волков, невролог.

Планёрка закончилась через двадцать минут.

В коридоре Татьяну поймала немолодая медсестра — Людмила Ивановна, она представилась сама, быстро и дружелюбно — и повела показывать кабинет. Кабинет был небольшим, с облупившимся подоконником и стулом, который скрипел при малейшем движении. Татьяна осмотрела его спокойно: стол, кушетка, шкаф с папками. Рабочее место. Не лучше и не хуже московского.

— Волков у нас такой, — сказала Людмила Ивановна, когда они остались вдвоём. Она говорила без предисловий, как говорят про погоду — просто факт. — Острый на язык. Но врач хороший, не подумайте. Просто...

— Я не думала, — сказала Татьяна.

Людмила Ивановна посмотрела на неё с одобрением.

— Вот и правильно. Что-нибудь нужно?

— Пока нет. Спасибо.

Столкнуться с Волковым в коридоре она ожидала — поликлиника маленькая, это был вопрос времени. Случилось это после обеда: она шла от кабинета в сторону ординаторской, он шёл навстречу, и в узком коридоре разминуться без жеста было неудобно.

Он первым протянул руку.

— Волков. — Коротко, без лишнего.

Она пожала.

Вспышка пришла в ту же секунду — резкая, почти болезненная, как яркий свет в тёмной комнате. Татьяна отдёрнула руку раньше, чем успела это осознать — просто рука дёрнулась сама, как от ожога.

Он заметил. Брови чуть сдвинулись — не вопросительно, а внимательно.

— Статическое, — сказала Татьяна. — Синтетика.

— Хм, — сказал он. И прошёл мимо.

Татьяна постояла в коридоре секунду. Потом пошла дальше.

Видение было коротким - короче, чем с Галиной. Пустая квартира: не разгромленная, а именно пустая — с мебелью, с вещами, но без присутствия, как бывает, когда дом давно не живой. Подоконник. На нём — фотография в рамке: женщина и девочка лет трёх, снято летом, оба смеются. Рамка немного смещена — как будто её брали в руки часто и каждый раз ставили чуть не так. Потом руки — его руки, она уже знала его руки — держат эту рамку, и они не дрожат, но в них что-то такое, что хуже дрожи: напряжение, которое стало постоянным и уже не замечается.

Потеря.

Не свежая — старая, осевшая. Та, что не кричит уже, просто живёт рядом и не уходит.

Татьяна дошла до ординаторской, налила себе кофе из автомата — кислый, горячий, одно название — и стала у окна.

Фотография в рамке. Девочка лет трёх — сейчас, значит, лет пять-шесть. Женщина на фото живая, настоящая, смеётся. Это было прошлое. Не такое далёкое, но прошлое.

Она не стала додумывать. Есть то, что видела, — и этого достаточно.

До конца смены они столкнулись ещё раз — на этот раз в ординаторской, куда Волков зашёл за какой-то папкой.

Татьяна сидела за столом с историями болезней. Он нашёл папку, уже разворачивался уходить, когда сказал — не к ней конкретно, скорее в пространство, как говорят, когда не ждут возражений:

— Надо будет выяснить, как оформлять в направлениях. «Рекомендовано: карты, отвар, порча снята.»

Татьяна не подняла голову от бумаг.

— Смешно, — сказала она ровно.

— Я рад.

— А таблетки от всего — это, конечно, вершина просвещения.

Пауза.

Она подняла глаза. Он стоял с папкой в руке и смотрел на неё — не с раздражением, а с чем-то, что она не смогла сразу назвать. Что-то вроде переоценки.

— Я работаю терапевтом, — сказала Татьяна. — С дипломом, стажем и специализацией. Остальное — отдельно и только тем, кто приходит сам. Если вас это задевает, то это ваша история, не моя.

Он надел очки — снял, протёр, надел обратно. Жест механический, она уже это видела.

— Не задевает, — сказал он наконец. — Удивляет.

— Поживёте — привыкнете.

Он ушёл. Дверь закрыл нормально — не хлопнул.

Татьяна вернулась к историям болезней.

В ординаторской было тихо. Радио у регистратуры бубнило что-то про прогноз погоды — снег, минус восемнадцать, без изменений. Кто-то в коридоре громко объяснял что-то про талон.

Она дочитала страницу. Перевернула.

Домой она шла пешком — двадцать минут, баба Зина сказала, что полезно, да и такси в этом районе было делом непредсказуемым. Мороз к вечеру окреп, снег скрипел под ногами не так, как утром — суше, тоньше. Татьяна шла и думала про кабинет, про очередь, про скрипящий стул. Про то, что полставки — это правильно, потому что к вечеру голова уже гудела, и это был только первый день.

Про Волкова она не думала.

Думала про видение — это другое. Видение было не про Волкова, оно было про то, что она видит. Пустая квартира. Фотография в рамке. Руки, которые держат её слишком часто.

Женщина на фотографии — жена, скорее всего. Девочка — дочь. Настоящее время там не ощущалось. Только прошлое и то, что осталось от прошлого в человеке, который живёт с этим дальше.

Она вспомнила, как он протирает очки. Механически, не глядя. Жест, который ничего не значит — и жест, который значит всё, если знать, что за ним стоит. Что-то, что делают руками, когда нужно что-то сделать руками, потому что иначе они не знают, куда деться.

Татьяна знала такие жесты. У неё самой было что-то похожее — она перекладывала бабушкины банки, когда не знала, что делать с тем, что внутри.

Это не делало Волкова симпатичнее. Это делало его понятнее.

Разница есть, и она важная.

Человек может прятать настоящую боль за публичным сарказмом — это не означает, что сарказм извинителен. Это означает только, что внутри есть что-то живое, чего он не показывает. Возможно, не умеет. Возможно, не считает нужным.

Татьяна завернула за угол — дом был уже виден, огонёк у бабы Зины горел, значит, та уже здесь или собирается.

Она думала: в поликлинике работать можно. Коллеги — разные, как везде. Скрипящий стул починить или подложить что-нибудь. Очередь — это вопрос записи, надо посмотреть, как у них устроено.

С Волковым — параллельно. Работать вместе не значит разговаривать. Поликлиника большая, кабинеты на разных этажах.

Она открыла калитку.

Снег по краям дорожки лежал нетронутым — чужих следов не было. Это было хорошо: первый рабочий день и без клиентов — это правильная нагрузка.

Завтра, может, придёт кто-нибудь.

Или послезавтра.

Вечером, когда баба Зина ушла и в доме стало тихо, Татьяна сидела в «приёмной» с тетрадью и думала про пустую квартиру.

Не про Волкова — про пустую квартиру, как явление. Она сама прожила в квартире восемь лет и думала, что это дом. Квартира была с видом на реку, с книжными полками, с узкой кухней. Там было всё — и не было, оказывается, главного.

Бабушка писала в одном из первых разделов тетради: Пустота в доме — это не мебель и не люди. Пустота — это когда человек в нём не живёт, а хранится. Хранится до лучших времён, которые всё не наступают.

Татьяна смотрела на эту строчку долго.

Потом подняла глаза к окну. За ним — сад, темнота, ровный снег.

В этом доме она не хранилась.

Она здесь — жила. Пока — маленькая, неуверенная, без плана даже на месяц вперёд. Но живёт.

На сегодня этого было достаточно.

Она закрыла тетрадь, убрала её на место, погасила лампу.

Глава 8. Та, что в цветочном платье

Тетрадь она перечитывала по разделам.

Не подряд — так не получалось, слишком много всего, слишком плотно написано, слишком много незнакомых имён трав, незнакомых методов, незнакомых принципов, которые надо было не просто прочитать, а переварить, уложить рядом с тем, что она уже знала из медицины, и найти точки пересечения. Они были — бабушка не врала, когда писала про химию и внушение. Татьяна находила эти точки и отмечала карандашом на полях: маленький крестик там, где понятно, вопрос там, где надо вернуться.