Приворот и Порча

Через дорогу горело одно низкое жёлтое окно. Кто-то ещё не спал.

За один день Татьяна успела услышать отказ, злость и возвращение. Правда не победила — Галина лишь согласилась посмотреть в другую сторону.

Для первого приёма этого было достаточно.

Она закрыла глаза.

Глава 7. Скептик

Поликлиника встретила её запахом хлорки и очередью.

Очередь тянулась от регистратуры почти до входа — короче московской, но плотнее: разговоры, кашель, детский плач в дальнем углу. Татьяна пришла к девяти, нашла кабинет с табличкой «Заместитель главного врача по амбулаторной части» и задержалась перед дверью, проверяя, не дрожит ли левая рука.

Через несколько дней после возвращения в Барнаул она снова устраивалась врачом.

Она постучала и вошла.

Кадровик, невысокая деловая женщина лет пятидесяти, сразу разложила справки и заключения комиссии. Допуск был временным: короткая смена, без дежурств и тяжёлых приёмов, с еженедельным контролем невролога. Главный врач помог быстро собрать комиссию, но подписи стояли настоящие, и Татьяна проверила каждую.

— Пока полставки, бумажная работа и несложные приёмы. Через месяц комиссия посмотрит динамику. Главный вас помнит ещё девочкой — ваша бабушка его когда-то выхаживала, — но поручительство здесь ничего не заменяет. Условия поняли?

К заключению комиссии прилагался график: четыре часа в день, два коротких перерыва, запрет на ночные смены и самостоятельные экстренные вызовы. Татьяна подписала ознакомление и попросила копию. Барнаул мог жить по своим привычкам, но её восстановление не должно было зависеть от чьей-то доброй памяти о бабушке.

— Да.

— Через месяц пересмотрим. — Она поставила печать. — Сейчас пройдите на планёрку, познакомитесь с коллегами. Актовый зал, второй этаж.

Татьяна взяла документы и пошла.

В актовом зале сидело около двадцати человек. Первый ряд занимали те, кому предстояло докладывать; второй — те, кто рассчитывал спокойно пережить планёрку. Татьяна выбрала крайнее место у стены.

Планёрку вёл главный врач — крупный мужчина лет шестидесяти, с манерой говорить медленно и весомо, как говорят люди, привыкшие к тому, что их слушают. Он представил Татьяну — коротко, по имени-отчеству, «терапевт, выходит на полставки» — и двинулся дальше по повестке: отчёты, показатели, проблема с очередями в рентген.

Татьяна слушала вполуха и смотрела на коллег.

Слева от главного врача мужчина лет тридцати восьми писал в блокноте. Тёмные волосы, очки в тонкой оправе, пиджак на спинке, прямая спина. Он время от времени протирал стёкла одним и тем же движением, не прерывая слушания.

Когда речь дошла до штата, он посмотрел на Татьяну быстро и профессионально — как оценивают нового коллегу, о котором уже услышали больше, чем хотели.

— У нас теперь пополнение, — сказал главный и снова кивнул в сторону Татьяны. — Татьяна Александровна Соколова, терапевт из Москвы. Внучка Матрёны Павловны, многие её знали. Так что она у нас, можно сказать, местная.

— Внучка Матрёны-травницы, — сказал мужчина в очках.

В его негромком голосе слышалась нарочитая ленца: он знал, что реплика прозвучит грубо, и именно поэтому её произнёс.

В зале стало чуть тише.

— Значит, теперь у нас есть ведьма. Осталось заменить флюорографию гаданием, и план по профилактике выполнен.

В заднем ряду кто-то неудачно усмехнулся. Главный врач поднял глаза от бумаг.

Татьяна посмотрела на него. Он смотрел в блокнот.

— Дмитрий Сергеевич, — сказал главный.

— Это была шутка, — сказал мужчина, не слишком раскаиваясь.

Татьяна не ответила. В первый день перед всем коллективом вступать в чужую игру было бы подарком. Фамилию она запомнила с таблички в коридоре: Волков Дмитрий Сергеевич, невролог.

Планёрка закончилась через двадцать минут.

После планёрки Людмила Ивановна, немолодая быстрая медсестра, показала ей кабинет. Облупившийся подоконник, скрипучий стул, стол, кушетка и шкаф с папками — рабочее место, не хуже прежнего и пока не своё.

Людмила Ивановна принесла чистые бланки, показала, где вызывают санитарку, и сразу выкрутила из стула расшатанный винт обычной монетой. — До мастера не дождёмся, — сказала она. — А падать вам пока нельзя. Это знакомство с кабинетом понравилось Татьяне больше официального представления на планёрке.

— Волков язык без присмотра оставляет, — сообщила Людмила Ивановна, распахивая шкаф. — Но врач толковый. Вы на него не тратьтесь.

Первой ей передали пожилую пациентку с дневником давления. Татьяна сверила препараты, выслушала лёгкие, проверила отёки и изменила только время вечерней таблетки, согласовав это с заведующей. Обычный приём занял двадцать минут и утомил сильнее, чем она ожидала. После пациентки пришлось посидеть у открытого окна и дождаться, пока перестанут дрожать пальцы.

— Не собиралась.

Людмила Ивановна посмотрела на неё с одобрением.

— Вот и правильно. Что-нибудь нужно?

— Пока нет. Спасибо.

После обеда они встретились в узком коридоре. Волков шёл навстречу с папкой под мышкой; разминуться, не обозначив знакомство, было уже неловко.

Он первым протянул руку.

— Волков.

Она пожала.

При касании вспышка ударила почти больно. Татьяна отдёрнула руку раньше, чем успела удержать реакцию.

Он заметил и перевёл взгляд с её лица на ладонь.

— Статика. Халат синтетический.

— Убедительно, — сказал Волков и прошёл дальше.

Татьяна подождала, пока коридор перестанет качаться.

Картинка была короткой: квартира с мебелью и вещами, но без ощущения присутствия. На подоконнике — рамка, женщина и девочка лет трёх смеются летним днём. Его руки держат фотографию; пальцы не дрожат, зато костяшки побелели от постоянного усилия.

В ординаторской она записала видение и через минуту вернулась к обычным делам: проверила назначение антикоагулянта пожилому пациенту, перезвонила в лабораторию, исправила неверную дату в карте. Контраст был полезен. Чужая потеря не давала права забыть о реальных пациентах за дверью.

В образе была потеря.

Давняя, встроенная в обычный день.

Татьяна дошла до ординаторской, налила себе кофе из автомата — кислый, горячий, одно название — и стала у окна.

Если девочке на снимке было три, сейчас ей могло быть пять или шесть. Женщина смеялась открыто; образ относился к прошлому — больше Татьяна не знала.

Она записала детали в блокнот, не превращая их в биографию Волкова.

До конца смены они столкнулись ещё раз — на этот раз в ординаторской, куда Волков зашёл за какой-то папкой.

Татьяна заполняла истории болезней, когда он зашёл за папкой. Уже у двери Волков бросил в пространство:

— Подскажите потом формулировку для направления: «карты разложены, порча снята, контроль через месяц».

Татьяна не подняла голову от бумаг.

— Для первого дня репертуар бедноват.

Он обернулся. — Вы уже оценили?

— Я успела заметить, что таблетки вы назначаете без участия карт. Значит, разделение методов вам всё-таки знакомо.

Волков задержался у двери. Насмешка с его лица ушла, уступив профессиональному интересу.

— В этой поликлинике я терапевт: диплом, стаж, допуск комиссии. Дома я разговариваю только с теми, кто приходит сам, и не выдаю разговор за лечение. Критикуйте мои назначения, когда увидите назначения.

После разговора Волков открыл карту одной из пациенток и указал на несовместимость двух препаратов. Татьяна проверила — он был прав, один рецепт оставался от прежнего врача. Она исправила назначение и поблагодарила без внутреннего сопротивления. Профессиональный спор сразу стал менее личным.

Он снял очки, протёр одно стекло и снова надел.

— Хорошо. Пока меня удивляет только соседство двух занятий.

— Соседство не требует вашего согласия.

Он коротко кивнул и закрыл дверь без прежней театральности.

Татьяна вернулась к историям болезней.

Радио у регистратуры обещало снег и минус восемнадцать. В коридоре спорили из-за талона, скрипел её стул, в папке оставалось ещё четыре карты.

Она дочитала страницу. Перевернула.

Домой Татьяна пошла пешком. К вечеру мороз окреп, левая нога начала цеплять снег, и последние двести метров она считала шаги, как на занятии с Максимом Олеговичем. Полставки оказались правильной мерой.

По дороге домой она остановилась у аптеки, купила эластичный бинт и новую папку для медицинских документов. Очередь у кассы раздражала сильнее, чем утром: усталость делала звуки резкими. Татьяна вышла, постояла на морозе и только потом продолжила путь, не позволяя себе ускоряться из упрямства.

О Волкове она старалась не думать.

Возвращался не он, а изображение пустой квартиры и рамки на подоконнике.

Жена и дочь — только вероятная догадка. Настоящим было другое: фотографию брали в руки часто, а потеря оставалась рядом с человеком, который шутил перед коллективом.

Движение с очками теперь читалось иначе. Возможно, оно ничего не значило. Возможно, давало рукам привычную работу в моменты, когда лицо нельзя было выдать.

Татьяна тоже перекладывала банки, когда не знала, куда деть напряжение.

Это не оправдывало Волкова и не делало его приятнее. Лишь мешало свести его к одной грубой реплике.

Для коллеги этого понимания хватало.

Людям не обязательно нравиться друг другу, чтобы точно видеть боль и соблюдать границы.

Татьяна завернула за угол — дом был уже виден, огонёк у бабы Зины горел, значит, та уже здесь или собирается.

Работать здесь было можно. Скрипящий стул требовал отвёртки, запись — внимательного взгляда, а очередь — терпения. Это были знакомые задачи.

В блокноте появились задачи на завтра: узнать систему записи, попросить подставку под ноги, сверить аптечку, договориться о месте для короткого отдыха. Ни одна не касалась Волкова. Именно так Татьяна предпочитала осваивать новое место — через предметы и порядок, а не через впечатление о людях.

С Волковым можно было держать профессиональную дистанцию.

В конце смены Людмила Ивановна принесла отвёртку и вместе с Татьяной подтянула винт скрипящего стула. — У нас тут всё лечится либо таблеткой, либо отвёрткой, — сказала она. Татьяна придерживала спинку, и эта маленькая совместная работа неожиданно сделала кабинет своим.

Она открыла калитку.

На дорожке не было чужих следов. После первого рабочего дня отсутствие посетителей оказалось подарком.

До следующего стука дом оставался только домом.

Вечером Татьяна открыла тетрадь и снова вспомнила пустую квартиру.

Собственная московская квартира тоже была обставлена, наполнена книгами и привычками. Только теперь Татьяна понимала: вещи ещё не создают место, где человек присутствует в своей жизни.

У бабушки нашлась строка: «Пустота — не когда нет мебели или людей. Пустота — когда человек в доме хранится до лучших времён».

Татьяна провела карандашом по полю рядом, не подчёркивая слова.

За окном лежал ровный снег. В печи оседали угли, в стене сухо щёлкнуло бревно.

Здесь она не хранилась.

Пока её жизнь была маленькой: полдня работы, таблетки по часам, несколько прочитанных страниц. Но каждый пункт происходил с ней, а не вместо неё.

Татьяна закрыла тетрадь на этой мысли.

Перед сном она поставила будильник и оставила на стуле форму для завтрашней смены.