Приворот и Порча

Максим Олегович измерял не только расстояние. После каждого прохода считал пульс, спрашивал о головокружении, проверял, не волочится ли стопа. Татьяна раздражалась на медленность, но сама бы назначила пациенту тот же темп. В конце занятия он записал: «без падения, с одной остановкой» — формулировка была сухой и честной.

Она сделала ещё шаг. Потом ещё.

— Хорошо, — сказал Максим Олегович, когда она дошла до отметки.

— Знаю, — сказала Татьяна.

Максим Олегович коротко кивнул, словно зафиксировал результат в невидимой карте. Похвала за три метра раздражала, но Татьяна уже знала: завтра он потребует четыре.

Она хотела домой. Только дома больше не было.

К концу четвертого дня Наташа принесла документы.

Наташа сложила на тумбочке выписки, справки и копии судебных решений. Татьяна читала сама, делая перерывы, когда буквы начинали расплываться и смысл переставал удерживаться. Тогда она смотрела на снег за окном, считала вдохи и возвращалась к следующему абзацу.

Сверху лежал её собственный телефон — Наташа утром принесла его из больничного хранения, зарядила, и старый номер ожил почти сразу.

— Как ты всё это достала? — спросила Татьяна.

— Не всё я. Сергей Леонидович дал телефон юриста. В больнице я указана контактным лицом, поэтому смогла запросить часть бумаг, остальное подняли по доверенности от тебя, которую оформили здесь. Судебные решения — копии из дела. Это не пересказы, Таня.

Развод вступил в силу в ноябре. Квартиру продали в октябре. Общий счёт Александр закрыл в августе — через три месяца после аварии.

Она сложила бумаги обратно в стопку.

Татьяна разложила оставшееся по пунктам.

Первые месяцы шли больничные выплаты. Потом отделение реорганизовали, её должность сократили; законность формулировок ещё предстояло проверить с юристом. Страховку по жизни и здоровью перечислили на общий счёт в августе, после чего деньги ушли по доверенности. Татьяна уже запросила расширенную выписку.

Юрист по телефону попросил не делать выводов по одной копии: нужны основания доверенности, состояние Татьяны в момент её оформления, полномочия представителя и движение средств. Она записала вопросы отдельным столбцом. Возможность оспаривать что-то появилась только после того, как факты перестали быть общей катастрофой и стали набором документов.

И был ещё дом.

Дом в Барнауле — бабушкин, деревянный, на улице Зелёной, двадцать минут от центра пешком. Бабушка умерла шесть лет назад, и дом остался — не потому что Татьяна не хотела продавать, а потому что не смогла. Документы были оформлены на неё ещё при жизни Матрёны Павловны — та сделала это заранее, спокойно, как всё делала. Александр этот дом не любил, не ездил туда ни разу, и в делёжке имущества дом не всплыл — либо не знал, либо счёл незначительным.

Дом был оформлен на неё ещё при жизни бабушки.

Этого факта оказалось достаточно, чтобы впервые за несколько дней план не обрывался на слове «куда».

В Барнауле был адрес, ключ и соседка, которая всё это время присматривала за печью.

Александр позвонил на пятый день.

Она взяла трубку на втором гудке — не потому что ждала, а потому что телефон лежал рядом и рука потянулась машинально. Восемь лет — рефлексы не исчезают за восемь месяцев.

— Таня, — сказал он.

Она слушала знакомый голос — чуть выше обычного, с заметным московским выговором, который проступал у Александра, когда он нервничал.

— Таня, я слышал, ты пришла в себя. Я рад. Правда, рад.

— Хорошо, — сказала она.

— Я понимаю, что сейчас не лучший момент. Но нам нужно поговорить о некоторых вещах. Юридических. Там остались кое-какие формальности, которые...

— Александр.

Он остановился.

— Где страховая выплата? — спросила она.

Он ответил не сразу.

— Там было несколько счетов. Я разберусь. Это можно решить через адвоката, если ты хочешь официально...

— Я хочу знать, где деньги.

— Таня, так получилось, что в тот момент были расходы, которые...

— Александр, — сказала она снова, — ты сейчас говоришь чьими словами?

В трубке слышалось его дыхание и далёкая музыка — возможно, телевизор в соседней комнате.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он наконец.

— Понимаешь.

— Тань, давай не будем так. Ты только что вышла из комы, тебе сейчас не надо...

— Мне надо, — сказала она. — Но не от тебя. Спасибо, что позвонил.

Она нажала отбой.

После отбоя Татьяна положила телефон экраном вниз. Руки не дрожали; только пульс на запястье стал чаще. Она досчитала до десяти, пока он не выровнялся.

Вопрос про чужие слова вырвался сам. Александр и раньше прятался за готовыми формулировками, когда не хотел называть суть. Тогда Татьяна списывала это на усталость и характер. Теперь услышала приём сразу.

Объяснять его за него больше не требовалось.

С Максимом Олеговичем они встречались дважды в день.

На шестой день Максим Олегович протянул ладонь, помогая развернуться в тесном конце коридора. Татьяна взялась — и на мгновение поверх больничной стены проступила другая картинка.

Аптечная стойка. Стопка бланков. Торопливый почерк, не похожий на его аккуратные записи в карте. Под изображением — давление за грудиной, чужая смесь стыда и привычки, от которой уже трудно отказаться.

Она отпустила его руку.

— Спасибо, — сказала она. — Дальше сама.

Он не задал вопроса, лишь внимательнее посмотрел, как она переносит вес на левую ногу.

Обратно Татьяна шла медленнее. Она перебирала медицинские объяснения: последствия комы, нарушение обработки сенсорных сигналов, конфабуляция. Каждое подходило лишь наполовину.

Случай с медсестрой уже получил одно подтверждение.

На сестринском посту Татьяна увидела ту самую фотографию мужчины в форме. Медсестра заметила её взгляд и убрала рамку в ящик — слишком быстро для обычной уборки.

Татьяна прошла мимо.

Одного совпадения хватило бы для сомнений. Второе требовало наблюдать дальше и не делать выводов раньше времени.

В блокноте Татьяна завела две колонки: «видела» и «предполагаю». В первую внесла аптечную стойку, бланки и напряжение; во вторую — чужой рецепт, зависимость, нарушение. Разница между колонками успокаивала. Дар, если это был он, нуждался в той же дисциплине, что любой новый метод диагностики.

Она попросила выписку на седьмой день.

Сергей Леонидович долго смотрел поверх очков, сверяя не её упрямство, а устойчивость, координацию и способность понимать риск.

— После такой комы я должен был бы говорить о неделях, а не днях. Ваше восстановление идёт необычно быстро, но необычно — не значит безопасно.

— Я сама врач.

— Именно поэтому вы знаете, что дорога сейчас — отдельный риск: падение, тромбоз, перегрузка. И что выписка под расписку не отменяет последствий.

— Можете. Под расписку.

— Куда вы поедете?

— В Барнаул. Там дом.

— Одна?

— Одна.

Он снял очки и протёр стёкла, выигрывая несколько секунд.

— Там есть кто-то?

— Соседка. Баба Зина. Она приглядывала за домом.

— Соседка — это не медицинская помощь.

— В Москве мне некуда выписываться. В Барнауле есть дом и соседка. Я хожу с опорой, ем, читаю, ориентирована во времени и месте. Соглашусь на контрольные анализы, реабилитацию и связь с врачом. Но останусь только ещё три дня.

— Через пять, — сказал он.

— Через три.

Он посмотрел на неё ещё раз, потом надел очки обратно.

— Четыре. До отъезда — УЗИ вен, контроль крови, письменные рекомендации и сопровождение до вагона. В Барнауле вы в первые же сутки встанете на учёт.

Сергей Леонидович заставил её повторить рекомендации вслух: препараты по часам, компрессионные чулки в дороге, разминка стоп каждый час, вода, никакого алкоголя, немедленная помощь при одышке или слабости. Наташа получила копию списка и обещала проверить посадку в вагон. Только после этого врач подписал бумаги.

— Договорились, — сказала она.

Через четыре дня Наташа помогла ей выйти из больницы. Вещей набралось немного: одежда, документы, папка с рекомендациями и лекарства на дорогу. До вокзала ехали молча. В главном зале пахло горячим хлебом из киоска, влажными куртками и железом, тянувшим с платформ.

Вокзал был полный — конец января, студенты после каникул, командировочные, семьи с детьми. Гул, шаги, объявления по громкой связи, которые на вокзалах всегда звучат так, будто их читает человек, которому всё равно, поймёшь ты или нет.

Наташа пошла к кассе что-то уточнить, и Татьяна осталась стоять с сумкой, глядя на табло.

Рядом с табло стояла женщина лет тридцати: рыжеватые волосы, бледное лицо, маленький чемодан. Профессиональная привычка зацепилась за её позу — слишком прямую, щадящую, как у человека, который боится лишний раз напрячь живот.

Потом женщина пошатнулась.

Она качнулась, ухватилась за ручку чемодана и тут же выпрямилась. Через секунду ладонь легла на правый бок.

Татьяна задержала взгляд.

Потом взяла сумку и сделала шаг к ней.

— Извините, — сказала она.

Женщина обернулась с обычной вокзальной настороженностью.

— Я врач, — сказала Татьяна. — Вы давно так себя чувствуете?

— Что? — Женщина чуть отступила. — Нормально я себя чувствую.

— Правый бок. Вы его держите уже две минуты.

Женщина посмотрела на свою руку — как будто не замечала этого сама. Убрала.

— Просто устала, — сказала она. — Долго стояла.

Татьяна отметила бледность, поверхностное дыхание, замедленное моргание и то, как женщина старалась не менять положение корпуса.

Никакого видения не было. Только клиническая картина и ещё одно упрямое ощущение, которое пока нельзя было отделить от наблюдений.

— Когда у вас последняя менструация? — спросила Татьяна.

Женщина открыла рот и закрыла.

— Это... как вы...

— Когда?

— Семь недель назад. Но тест отрицательный, я делала. — Голос у неё стал другим — не настороженным, а растерянным. — Я три раза делала.

— Отрицательный тест не исключает внематочную беременность. Задержка, односторонняя боль, слабость и бледность требуют УЗИ и анализа крови сегодня. Не после поездки.

— Вы меня впервые видите. Откуда вы вообще... — Женщина осеклась и снова прижала локоть к боку.

— У второго выхода дежурит скорая. Я могу проводить. Возможно, я ошибаюсь, но если уже началось внутреннее кровотечение, счёт идёт на часы.

Женщина смотрела на неё.

Татьяна не имела права ставить диагноз в вокзальном зале. Но риск был слишком велик, чтобы смягчать слова до бездействия.

— Пусть лучше врачи скажут, что тревога была лишней.

— Как вас зовут? — спросила женщина.

— Татьяна.

Женщина смотрела на неё ещё секунду. Потом взяла чемодан.

— Покажите, где скорая.

Наташа нашла Татьяну у второго выхода. Женщину уже осматривал фельдшер; Татьяна успела кратко перечислить симптомы и отступила, когда её попросили не мешать. Теперь скорая медленно выруливала со стоянки.

Перед тем как уйти с фельдшером, женщина спросила, может ли Татьяна позвонить кому-то из её близких. Они вместе нашли номер сестры, и Татьяна коротко сказала: «Её осматривают, она в сознании, встречайте звонок из больницы». Это заняло минуту, но вернуло ситуации обычный медицинский порядок.

— Что случилось? — спросила Наташа.

— Подозрение на внематочную. Справа.

— Ты её знаешь?

— Нет.

Наташа помолчала.

— Откуда тогда?

Татьяна подобрала сумку.

— Пойдём. Поезд через сорок минут.

На платформе мороз ударил в лицо запахом железа. Наташа больше не спрашивала — умела оставить человеку место рядом с собой.

Татьяна вспоминала короткий выбор у табло: пройти мимо или вмешаться. В медицине такие секунды случаются чаще, чем принято говорить.

Она могла ошибиться в диагнозе, но не в необходимости срочного осмотра. Раньше эту уверенность давали опыт и наблюдательность; теперь к ним примешивалось то, чему названия ещё не было.

Бабушка когда-то называла похожее состояние знанием — без торжественности, будто речь шла о слухе или обонянии. Татьяна помнила только обрывки кухонных разговоров.

Сегодня ей хватало медицинского решения. Остальное подождёт.

Поезд стоял у платформы — тихий, тёмно-синий, с желтоватым светом в окнах. Проводница в форме проверяла билеты, переступала с ноги на ногу на холоде.

У вагона Наташа поправила на её сумке ремень и сунула в боковой карман бутылку воды. — Не геройствуй, — сказала она. — Если закружится голова, зови проводницу, а не доказывай вселенной, что справляешься. Татьяна пообещала, потому что это было разумно.

Татьяна остановилась перед ступенькой.

Позади оставалась Москва, где больше не было её адреса. Впереди — Барнаул и дом на улице Зелёной, пропахший травами и деревом, где шесть лет жила одна память.

Она поставила ногу на ступеньку.

Левая нога не подогнулась.

Левая нога выдержала.

— Таня, — сказала Наташа за спиной, — ты там держись.

— Буду, — ответила Татьяна.

Она вошла в вагон.

Глава 4. Дом на краю

Барнаул встретил её снегом и темнотой.

Поезд пришёл в половине шестого, когда до рассвета оставалось часа полтора. Небо было чёрным, только у горизонта проступала синяя полоса, похожая на старый синяк. На перроне Татьяна остановилась вдохнуть. Воздух здесь не пах московским асфальтом и выхлопом — мороз был сухим, резким, с едва уловимой хвоей.

Минус двадцать два, написано было в телефоне. Она убрала телефон в карман.

Такси нашлось быстро: немолодой «Логан», водитель в шапке с помпоном. Он молча убрал её сумку в багажник, уточнил адрес и больше не разговаривал. За стеклом проплывали редкие фонари, пятиэтажки, заправка, круглосуточный магазин с жёлтой вывеской. Потом дома стали ниже, заборы выше, сады темнее.

Улица Зелёная начиналась там, где кончался асфальт.

Асфальт никуда не делся, но снег скрыл его целиком. «Логан» вильнул на въезде, водитель негромко выругался. Татьяна узнавала улицу по отдельным точкам: голубые ставни, накренившийся тополь, поворот у старого колодца. За ним должен был показаться дом.

— Вот здесь, — сказала она.

Водитель остановился.

Дом стоял в глубине участка, за потемневшим деревянным забором. Лиственница, срубленная ещё до войны — бабушка ссылалась на собственную мать, и история звучала как семейное предание. Сруб выдержал. На первый взгляд не изменилось ничего, но Татьяна всё-таки искала отличие.

Его выдал снег.

Раньше здесь всегда чистили. Бабушка выходила рано утром с лопатой, небольшая, быстрая, и управлялась за двадцать минут. Теперь снег лежал нетронутым от калитки до крыльца — плотный, слежавшийся, со следами от крыльца в сторону и обратно: чьи-то следы, узкая подошва. Баба Зина, наверное.

— Помочь с сумкой? — спросил водитель.

— Нет, спасибо.

Когда такси исчезло за поворотом, Татьяна осталась у калитки одна — с сумкой, ключом и двадцатидвухградусным морозом.

Бабу Зину она предупредила из поезда. Собственный голос в трубке по-прежнему звучал непривычно.

Ключ нашёлся ещё в Москве среди вещей из больничного хранения: железный, без брелока, со стёртой бородкой. Ладонь вспомнила его вес раньше, чем память — движение замка.

Калитка протяжно скрипнула. Барнаульский снег был суше московского и отзывался под подошвами низким хрустом.

По узким следам бабы Зины Татьяна дошла до крыльца, заранее готовясь к холоду и затхлому запаху нежилого дома.

Дверь по-старому требовала двух движений: потянуть на себя, потом толкнуть плечом. Татьяна справилась не с первого раза, удержала равновесие и вошла.

В сенях горел свет. И было тепло.

Маленькая лампочка освещала деревянный пол, крючки и три пары резиновых сапог у порога. Первым пришёл запах: сухие травы, воск, старое дерево и смолистая горечь, которую Татьяна не умела назвать, но узнала сразу. Запах держался в половицах, занавесках и брёвнах; за шесть лет дом его не выпустил.

На гвозде у двери висела бабушкина щётка для снега, стёртая с одного края. Рядом стояла жестяная банка с песком для крыльца. Баба Зина не только протопила дом — она подготовила его к человеку, который ещё неуверенно ходил. Татьяна посыпала ступеньку прежде, чем внесла сумку.

Татьяна поставила сумку и несколько раз медленно вдохнула.

После больничной хлорки и вагонного воздуха этот запах оказался убедительнее документов и ключа. Она действительно вернулась.

Она разулась. Поставила ботинки рядом с резиновыми сапогами. Открыла внутреннюю дверь.

Печь была тёплой.

Кирпич хранил вчерашнее тепло: баба Зина протопила печь. В комнате было градусов пятнадцать, не больше, но стены не отдавали холодом. Дом не пустовал — его поддерживали в ожидании.

Большую комнату бабушка никогда не называла ни гостиной, ни залом. Здесь стояли деревянный стол у окна, четыре стула, диван с валиками, буфет с чуть запотевшими стёклами и полка выгоревших книг по травничеству.

На диване лежал новый, явно не бабушкин плед. Под ним — сложенная чистая простыня и грелка. В буфете нашлись крупа, сахар, чай, несколько банок тушёнки; на дверце холодильника баба Зина прикрепила записку с телефонами поликлиники и такси. Дом встречал её не мистикой, а хозяйственной предусмотрительностью.

Под потолком когда-то висели пучки трав, связанных бечёвкой: зверобой, полынь, чабрец. Они были там всегда, всё её детство, засохшие, тёмные, шуршащие при сквозняке. На полках — банки: стеклянные, разного размера, с бумажными этикетками, написанными бабушкиным мелким почерком. «Мята перечная». «Корень валерианы». «Зверобой». «Пижма». Дальше — этикетки, которые Татьяна не пыталась прочитать сейчас. Потом.

На комоде у стены лежал шёлковый платок — тёмно-вишнёвый, вытертый по краям. Под ним угадывалось что-то прямоугольное, плоское.

Татьяна подошла. Отложила платок.

Под вишнёвым платком лежала старая колода с потемневшими краями. Карты так долго тасовали, что они слиплись в плотный прямоугольник. В ладони колода показалась неожиданно тёплой и тяжёлой.

Колода пахла пылью и слабым воском. На одной карте край был надломлен и подклеен тонкой полоской бумаги. Татьяна автоматически подумала, что такую вещь следовало бы хранить в сухом месте, и только потом вспомнила, что бабушка пользовалась ею десятилетиями без её рекомендаций.

Она положила колоду обратно. Накрыла платком.

Разбираться с ней Татьяна решила позже.

Баба Зина появилась в начале седьмого — Татьяна услышала скрип калитки и стук в дверь, хотя та была не заперта.

— Танюша!

Зинаида Петровна Крылова жила через три дома и была ровесницей бабушки, но совсем иной породы: крупная, громкая, с руками, которые непрерывно несли, поправляли и ставили на место. Она вошла в пальто, водрузила на плиту кастрюлю и лишь потом обернулась к Татьяне.

На три секунды баба Зина застыла — для неё почти неприлично надолго.

— Господи, — сказала она и перекрестилась. — Матрёна Павловна, только молодая. Глаза её, посадка головы... и вот здесь то же. — Она махнула у виска, будто указывала на знакомую примету, видимую только ей.

— Здравствуйте, баба Зина, — сказала Татьяна.

— Здравствуй, Танюша. — Баба Зина взяла её лицо обеими ладонями, крепко и без церемоний. — Худая. Но глаза живые. Остальное наешь. Суп будешь?

— Буду, — сказала Татьяна.

За столом баба Зина разлила суп, отрезала домашний хлеб и без передышки отчиталась о хозяйстве: трубу осенью проверил мастер, дрова лежат в сарае, подвальную отдушину пришлось закрыть из-за соседской кошки. В её речи дом снова становился не наследством, а набором дел.

Суп оказался куриным, с домашней лапшой. Баба Зина следила, сколько Татьяна съела, но делала это незаметно: сама пододвигала хлеб, рассказывала про кошку, доливала бульон. Когда ложка начала дрожать от усталости, она без комментариев перелила остаток в маленькую миску «на потом».

Татьяна ела и слушала.

Татьяна ела горячий суп и слушала, как за окном светлеет сад. Ей пока не требовалось ни отвечать, ни принимать решение.

— Баба Зина, — сказала она, — в доме ничего не трогали? Бабушкины вещи?

— Упаси бог. Я раз в неделю проветривала, зимой топила. А вещи — как стояли, так и стоят. Матрёна сама всё разложила перед смертью. — Баба Зина осеклась, поправила хлебницу. — Будто знала, что тебе понадобится.

— Когда?

— За год начала. Я ей: «Матрона, чего ты шкафы перетряхиваешь?» А она: «Человеку уходить — надо порядок оставить». Такая уж была. Не пугалась того, что знала.

Татьяна провела ложкой по дну тарелки.

Порядок после себя бабушка оставила для кого-то конкретного.

Баба Зина ушла в девять — дела, куры, всё это не ждёт. Обещала прийти к обеду. Татьяна закрыла за ней дверь и осталась в доме одна.

Больничная тишина складывалась из приглушённых звуков. Здесь каждый звук был отдельным: ход часов, скрип половицы, ветер в печной трубе. Дом не разговаривал — просто не скрывал, как устроен.

Татьяна прошла по дому с телефоном и проверила связь. В большой комнате ловило уверенно, в «приёмной» сигнал пропадал у окна. Она поставила зарядку у дивана, лекарства — на полку, воду — в термос. Эти действия отделяли возвращение от красивого воспоминания: здесь предстояло жить телом, которое ещё быстро уставало.

Татьяна прошла в боковую комнату — ту, что бабушка называла «приёмной».

Распаковав сумку, Татьяна сверила таблетки с выпиской, поставила будильники и отметила в блокноте давление. Потом нашла в кладовой складную трость, проверила резиновый наконечник и оставила у двери. Баба Зина подготовила дом, но режим восстановления всё равно требовал её собственного участия.

В «приёмной» было темнее. Маленькое окно закрывала льняная занавеска; на столе лежала тёмная скатерть с вышитыми знаками, названий которых Татьяна не знала. Банок здесь стояло больше, и не всё внутри напоминало травы: тёмные корешки, сухие ягоды, порошки. В железном подсвечнике застыла нагоревшая свеча.

И на краю стола — тетрадь.

Тетрадь была самой обычной — клетка, тёмно-зелёная обложка, надтреснутый корешок. Только бумага успела пожелтеть, а угол выцвел от света.

Татьяна взяла её.

Села на стул. Посмотрела на обложку — ничего не написано, только чуть поцарапан угол.

Открыла.

Первая страница.

Мелкий бабушкин почерк наклонялся вправо одинаково на каждой строке. В верхнем углу стояла дата: восемь лет назад, за два года до смерти Матрёны Павловны.

Чернила местами выцвели, и Татьяна подносила страницу ближе к лампе. Внизу стояла крошечная клякса, на полях — отпечаток чайной кружки. От этого письмо переставало быть посланием из легенды: бабушка сидела здесь, уставала, пила чай и продолжала писать, потому что рассчитывала на конкретную внучку.

Танюша.

Если ты это читаешь, значит, время пришло. Значит, оно в тебе уже проснулось — сразу или через боль, не знаю, какой у тебя будет путь. У каждой в нашем роду — свой.

Я писала это не для того, чтобы пугать. Писала, чтобы ты не была одна.

Здесь всё, что я знаю и умею. Часть старых случаев я переписала из прежних тетрадей, чтобы тебе не пришлось искать их по всему дому. Здесь то, что умела твоя мать, и то, чего она не успела передать тебе сама. Читай медленно. Не торопись понимать — знание любит, когда его не торопят.

Одна просьба: будь аккуратна с людьми. Дар — это не власть. Это ответственность, которую трудно нести и невозможно сложить.

Люблю тебя, Танюша.

Матрёна.

Татьяна не сразу перевернула страницу.

В комнате тикали часы, ветер трогал трубу, наверху сухо отзывались брёвна. Всё это было знакомо с детства и потому не требовало объяснений.

Слёзы пришли без предупреждения. До этого она не плакала ни после известия о разводе, ни после голоса Ирины, ни ночью в поезде. Теперь ладонь легла на страницу, и напряжение, которое держало тело все эти дни, наконец ослабло.

Бабушка заранее допустила её боль, оставила ей место и слова. Не спасение и не ответ — только возможность не проходить через это в одиночку.

«Чтобы ты не была одна».

Бумага была шероховатой и прохладной. В ровных строках не было ни одного исправления, будто бабушка точно знала, что хочет сказать.

Слёзы быстро забили нос, пришлось искать платок. В ящике стола нашлись старые хлопковые салфетки, аккуратно выглаженные. Татьяна рассмеялась сквозь слёзы от этой бабушкиной предусмотрительности — Матрёна оставила даже то, чем можно вытереть лицо после её письма. Смех получился хриплым, но своим.

Татьяна перевернула страницу.

Дальше шли травы, сроки сбора, фазы луны, карты. Татьяна листала, пока не читая: убористые страницы, схемы, контуры листьев, значки на полях. Это был не прощальный лист, а многолетняя работа.

Тетрадь оказалась толстой; бабушка готовила её не один месяц.