Приворот и Порча

Почти в самом конце цвет пасты менялся на тёмно-коричневый. Татьяна остановилась на дате.

Запись появилась через полтора года после первой, незадолго до смерти бабушки.

Последний год Матрёна почти не вставала, но буквы оставались ровными. Значит, выбрала день, когда рука слушалась.

Татьяна читала медленно.

Таня. Это важно — важнее, чем я хочу думать. Ко мне приходила одна женщина. Молодая, красивая, в цветочном платье. Она назвала твоё имя — сказала, что вы подруги, что она за тебя переживает. Хотела знаний о привороте, о привязке. Я отказала. Она улыбалась, когда уходила — и улыбка мне не понравилась. Улыбка человека, который не привык получать отказ и уже нашёл другую дорогу.

Я не вижу вперёд точно — дар у меня не тот. Но я знаю: она не отступит. И когда ты будешь слаба — она придёт.

Берегись той, которая рядом. Змея в цветочном платье. Она придёт за тем, кто рядом с тобой, а потом придёт за тобой.

Не знаю, когда ты это прочитаешь. Может, через год. Может, через десять. Но я обязана была написать.

Татьяна опустила тетрадь на колени.

За окном белели яблони и перекладины беседки, которую бабушка всё собиралась починить.

«Змея в цветочном платье». Ирина возникла в памяти первой — слишком очевидно и слишком удобно. Татьяна оборвала вывод: имени нет, предупреждение не доказательство. Оно могло относиться к человеку из прошлого или к тому, кого она ещё не встретила.

Она переписала предупреждение на отдельный лист и рядом поставила три вопроса: когда Ирина познакомилась с бабушкой, кто ещё знал Татьяну в то время, что означает «привязка». И только затем закрыла тетрадь. Вопросы удерживали её от соблазна превратить образ цветочного платья в окончательный ответ.

Ветер прошёл по саду, качнул голые ветки и стих. Слежавшийся снег остался на месте.

Предупреждение она сфотографировала вместе с номером страницы, а оригинал не стала вырывать или помечать. Если понадобится сравнивать даты и чернила, тетрадь должна остаться такой, какой её оставила бабушка. Эта мысль вернула странице вес документа, а не пророчества.

Татьяна закрыла тетрадь, выровняла её по краю стола и несколько секунд смотрела на выцветшую обложку.

Потом вернулась к первой странице и начала читать уже не листая — медленно, с карандашом рядом.

Спешить было некуда. Бабушкина тетрадь ждала её восемь лет.

Глава 5. Тетрадь мёртвой ведуньи

Тетрадь была устроена как история болезни.

Татьяна поняла это на второй день, добравшись от общих принципов до записей о людях. Бабушка не писала «клиент»: «приходила женщина», «был мужчина, около сорока». Дальше шёл почти медицинский анамнез — жалобы, наблюдения, увиденное, действия, назначение. Через неделю появлялся результат, через месяц — контрольная помета.

В тетради была система.

За столом в «приёмной» Татьяна всё чаще думала, что из Матрёны вышел бы хороший врач. Там, где помощь не сработала, бабушка прямо отмечала ошибку и разбирала причину. Удачи фиксировала без торжества: «Лучше». «Ушла довольная». «Через два месяца — замужем».

Почерк почти не менялся. Старые случаи, поздние комментарии, последние страницы — одинаково мелкие буквы, один наклон, ровные интервалы. Бабушка не спешила и не украшала работу характером.

Раздел о приворотах был отмечен загнутым уголком.

Татьяна читала его дважды.

Матрёна начинала с оговорки: люди называют приворотом разные вещи. В одних случаях это внушение и зависимое поведение, в других — вещества, подмешанные в еду или питьё. Некоторые составы вызывают заторможенность, тревогу, нарушения сна и самоконтроля; человек может принять облегчение рядом с определённым лицом за чувство. Это не любовь, подчёркивала бабушка, и химия здесь опаснее любого обряда.

Ритуал и слова, по её записи, действовали прежде всего на того, кто их произносил: укрепляли намерение, задавали манеру поведения, помогали раз за разом добиваться одной реакции. Второй человек считывал эту настойчивость, особенно если был уже ослаблен.

Татьяна записала на полях карандашом: «интоксикация, внушение, время; проверять отдельно». Бабушкино объяснение было наблюдением, не доказанной фармакологией.

На отдельном листе Татьяна составила таблицу: бабушкино наблюдение, возможный медицинский механизм, что можно проверить. «Тревога при отсутствии человека» могла быть и внушением, и зависимым поведением, и реакцией отмены. «Сонливость» — десятком препаратов. Работа с тетрадью становилась переводом, а не верой.

Татьяна отложила тетрадь и посмотрела в окно.

За три дня сад перестал казаться декорацией из прошлого. Татьяна снова различала яблоню с удобной развилкой, малинник вдоль забора и покосившуюся беседку. Весной её придётся либо чинить, либо наконец разобрать.

Мысль об Александре возникла неизбежно. Если его действительно методично травили или внушали зависимость, нужны были не только знания, но и доступ, терпение, повторение. Ирина терпением обладала. Раньше Татьяна считала это достоинством; теперь решила считать только фактом.

Она открыла тетрадь снова.

На четвёртый день она взяла карты.

Сначала Татьяна долго держала в руках шёлковый платок, то разглаживая, то снова загибая край. Она вспоминала два касания в больнице и подтверждение с фотографией. Достаточно, чтобы проверить метод; недостаточно, чтобы объявить его истиной.

Она взяла колоду.

Колода легла в ладонь тяжело и почти удобно. Первая попытка перетасовать закончилась тем, что несколько карт выскользнули на стол. Татьяна собрала их, выровняла края. В тетради было написано: вначале может не произойти ничего; карты не кнопка, а способ удержать внимание.

Перед раскладом она измерила давление и записала время. На стол поставила стакан воды, убрала телефон, открыла окно на щель. Эти мелочи казались избыточными, но врачу было легче входить в неизвестную практику, если вокруг сохранялся протокол.

Татьяна выложила три карты рубашкой вниз.

Ничего не произошло.

Три тёмные рубашки вызывали только неловкость: врач сидит в деревянном доме и дисциплинированно ждёт знака. Наташа при виде этой сцены наверняка подняла бы бровь.

Она перевернула первую карту.

Покалывание началось в кончиках пальцев, будто после онемения, хотя рука не затекала. Вместе с ним появилось направление — телесная уверенность, похожая на способность без карты повернуть к северу.

Она перевернула вторую карту.

На второй карте возник образ.

Он был размытым, как воспоминание о сне: женский силуэт у стола, маленький тёмный сосуд с крышкой, тонкие ухоженные пальцы и кольцо на указательном. Содержимое сосуда попало в тарелку — обычную, с супом или кашей.

Затем показались руки Александра.

Лица не было. Только его привычка держать ложку слишком низко, почти за конец черенка — Татьяна когда-то дразнила его за это. Она узнала движение раньше, чем успела спросить себя, откуда оно взялось в этой картинке.

Татьяна перевернула третью карту.

После третьей карты образ оборвался, словно погас экран. За глазами появилась тупая боль, как после чтения в сумерках.

Она положила карты.

Перед ней лежали три старые карты. Пальцы уже не покалывало.

Происшедшее нельзя было ни подтвердить, ни отменить одним ощущением.

Галлюцинация могла собрать знакомые детали в новый порядок. Но кольца на указательном пальце Татьяна не помнила, а связь с маленьким сосудом не возникала прежде сознательно. Вместо окончательного вывода она решила зафиксировать всё дословно и проверить, если появится возможность.

Татьяна зарисовала расположение карт и описала сцену без толкования: «женщина, стол, сосуд, кольцо на указательном пальце, движения Александра». Затем отдельно записала ассоциации. Так она могла позже увидеть, где память подменила исходный образ удобным объяснением.

Она завернула карты, встала и только тогда заметила, что просидела почти два часа. Спина затекла, в комнате сгущались сумерки.

После расклада она не стала сразу повторять попытку. Проверила пульс, выпила воды и записала, сколько длилась боль за глазами. В следующей строке оставила место для того, что подтвердится позже. Пустая графа напоминала: яркость образа не делает его точнее.

Бабушка советовала после первого опыта отдохнуть и не пытаться немедленно повторить результат.

Татьяна пошла на кухню ставить чайник.

В пятом часу в сенях зашаркала левая нога бабы Зины. Та принесла пироги и, судя по тяжёлым уверенным шагам, не собиралась обсуждать своё больное колено.

— Пироги с капустой, — сказала она, входя, и поставила противень на стол без предисловий. — Садись, пей чай, не делай вид, что не голодная.

Татьяна налила две кружки.

Они пили чай с пирогами. Баба Зина умела молчать без церемонии: ела, смахивала крошки в ладонь, поглядывала на Татьяну и ждала, когда вопрос созреет сам.

— Читала тетрадь? — спросила баба Зина наконец.

— Читала.

— Карты брала?

Татьяна подняла глаза. Баба Зина спокойно откусила край пирога.

— Откуда знаете?

— По лицу вижу. У Матрёны после первых карт здесь ломило. — Она постучала между бровями. — У тебя тоже?

— Немного.

— Пройдёт. Матрёна про тебя давно говорила: «В Танюшке есть, только спит». А сильнее или слабее — это не меряют, как давление.

— А голова у Матрёны проходила после сна, — добавила баба Зина. — Если не проходила, карты убирала на неделю. И ты уберёшь. Не надо доказывать тетради, что сильная. Татьяна возразить не успела: баба Зина уже положила ей второй пирог и объявила разговор законченным.

Татьяна держала кружку двумя руками. Чай был горячим, пахло смородиновым листом.

— Матрёна Павловна мне ничего не говорила.

— А ты и не спрашивала. В детстве придёшь, посидишь, книжку откроешь — и домой. Самостоятельная была до невозможности. — Баба Зина усмехнулась. — Не худшее качество.

— Почему же тогда не сказала сама?

Баба Зина отложила пирог и вытерла пальцы о салфетку.

— Потому что такое не вручают, как ключи. Пока человек сам не признает, что слышит, чужие объяснения только напугают. Матрёна ждала, когда ты придёшь не в гости.

За окном уже ничего не различалось, кроме собственного отражения в стекле.

— Выходит, она этого ждала.

— Ждала — не значит хотела тебе беды. — Баба Зина собрала кружки. — А люди узнают быстро. Матрёнину внучку видели на улице, меня видели у тебя. Кто-нибудь придёт.

Татьяна подняла голову.

— Какой слух?

— Какой ещё слух... Да обычный. После смерти Матрёны к калитке всё равно заходили, записки оставляли. Теперь решат, что снова можно стучать. Дверь на оба засова не запирай, а на один — запирай. Не совсем же без головы жить.

— Баба Зина.

Та остановилась.

— Я не знаю, что им говорить. Я только начала читать и не понимаю, где наблюдение, а где воображение.

Баба Зина уже просунула одну руку в рукав пальто.

— Вот и скажешь, если не понимаешь. А сначала слушай. Матрёна тоже не родилась со всеми ответами.

Она вышла.

Скрипнула калитка, тяжёлые шаги с шарканьем ушли по снегу.

Татьяна вымыла кружки и зажгла в «приёмной» лампу с жёлтым абажуром. Банки отбрасывали на стену длинные тени, под потолком едва шевелились пучки трав.

Она взяла тетрадь снова.

В разделе о картах бабушка называла происходящее не видением, а «считыванием» и сразу ограничивала его:

Считывание — не чтение мыслей и не ясновидение. Человек несёт след прошлого в жестах, голосе, привычках держать руки и отводить взгляд. Карты помогают сосредоточиться и заметить связь, которую разум отбрасывает слишком быстро.

Касание даёт самый сильный отклик. Вещь и фотография сохраняют лишь ограниченный отпечаток владельца или момента. Карты обозначают направление, но не отвечают за человека. Ни ощущение, ни образ не заменяют фактов и не могут служить доказательством.

Ниже Матрёна приводила ошибки: принять страх клиента за собственное предчувствие; дорисовать лицо; назвать точную дату, которой в образе не было; обещать исход. Татьяна подчеркнула весь список. Ограничения делали систему убедительнее, потому что бабушка оставляла место для промаха.

Татьяна перечитала это дважды.

«То, что уже знаешь, но не позволяешь себе знать».

Женский силуэт. Кольцо. Сосуд. Руки Александра с ложкой.

Возможно, она замечала отдельные детали раньше и складывала их туда, куда не заглядывала. Возможно, образ соединил их неверно. Обе версии требовали осторожности.

Дар не освобождал от проверки.

Он мог лишь заставить посмотреть туда, откуда Татьяна прежде отворачивалась.

Она закрыла тетрадь. В жёлтом свете остро пахло полынью.

Где-то в соседнем доме лаяла собака. Потом замолчала.

Завтра действительно могли постучать. Тогда придётся не угадывать чужую жизнь, а задавать вопросы и честно обозначать пределы.

Она решила принимать не больше одного человека в день и после каждого делать запись. Деньги — только когда поймёт, что именно предлагает. При выраженных симптомах — направлять к врачу. При угрозе насилия — не раскладывать карты, а помогать составить план безопасности. Бабушка не писала этих формулировок, но ответственность требовала современного языка.

Этому она умела учиться.

На отдельной странице она выписала ограничения: не работать уставшей, не касаться человека без согласия, не обещать результата, после каждого образа отделять увиденное от вывода. Рядом поставила простой знак вопроса. Правила ещё предстояло проверить на практике, но без них любая удача быстро стала бы самоуверенностью.

Знание не облегчало выбор; оно добавляло ответственность. В медицине было так же: заметив опасный симптом, уже трудно сделать вид, что не заметил.

На вокзале женщина прижимала ладонь к правому боку.

Татьяна не знала, подтвердился ли диагноз. Она знала только, что отправить женщину к врачам было правильно.

Именно это различие следовало запомнить.

«Слушай», — сказала баба Зина. Для начала — достаточно.

Татьяна погасила лампу. В большой комнате пахло деревом и остывшими пирогами.

Легла она не сразу: проверила засов, поставила у дивана воду и таблетки, записала в блокнот время головной боли после карт.

На завтра дел уже хватало.

Если кто-то придёт, он подождёт, пока она откроет.

Глава 6. Первая клиентка

Женщина постучала в половине одиннадцатого.

Татьяна переставляла банки на подоконнике: баба Зина объяснила, каким нужен свет, а каким — тёмная полка. Она сверяла этикетки и записывала непонятные названия, когда в дверь трижды постучали. После короткой паузы — ещё три удара.

Она вытерла руки и пошла открывать.

На пороге стояла крупная женщина лет сорока пяти в тёмно-синем пуховике. Сумку на плече она прижимала обеими руками. Поджатый рот и напряжённая челюсть выдавали не страх, а раздражение человека, который долго решался прийти и теперь сердится на себя.

— Вы Матрёниной внучка? — спросила она.

— Да. Татьяна Александровна.

— Галина. — Она не добавила отчество. — Мне сказали, что вы приехали.

— Входите.

Галина вошла и быстро осмотрелась, словно проверяла, не ошиблась ли адресом. Сняла пуховик; под ним оказался серый свитер с мелким узором, удобный и давно привычный.

В «приёмной» она села на край стула и оставила сумку на коленях. Татьяна поставила чайник и расположилась напротив, не доставая карт.

— Я вообще-то не верю во всё это, — сказала она.

— Хорошо, — сказала Татьяна.

Галина явно ждала возражения или убеждения. Татьяна дала ей договорить.

— Но мне больше некуда идти.

— Понятно. Рассказывайте.

Сначала рассказ распадался на фразы, потом набрал ход. Сын Костя, двадцать один год, второй курс политеха. В октябре бросил институт, не оформил академический, съехал и снял комнату вместе с женщиной тридцати шести лет. На слове «женщина» Галина задержалась.

По ходу рассказа Татьяна уточняла даты и записывала только проверяемое. Костя бросил институт в октябре, комнату снял в ноябре, домой приезжает по воскресеньям. О женщине Галина знала имя, возраст и то, что у неё есть сын, но ни разу с ней не разговаривала. Уже это меняло масштаб уверенности.

— На пятнадцать лет старше, — сказала Галина. — Разведена. У неё самой сын. Представляете?

— Представляю, — сказала Татьяна.

— Нормальный парень был. Учился, домой вовремя, друзья — всё как у людей. А за три месяца бросил всё. Такое не происходит на пустом месте.

— Почему?

Галина смотрела на неё.

— Он бы не ушёл молча. Он не такой. — Галина крепче сжала ручки сумки. — Она его чем-то поит. Приходит раз в неделю, а будто подменили: взгляд чужой, слова чужие.

— Что именно говорит?

— Говорит, что у него всё хорошо, — с горечью перечислила Галина. — Что взрослый. Что сам решает. Что это я ничего не понимаю.

Татьяна налила чай. Поставила перед Галиной, та не взяла — не заметила.

— Фотография есть?

Галина открыла сумку. Достала телефон, нашла что-то, повернула экраном к Татьяне.

На летнем снимке светловолосый широкоплечий парень смеялся, повернувшись к кому-то за кадром. Улыбка не была приготовлена для фотографии.

— Можно? — Татьяна кивнула на телефон.

Галина подала.

Татьяна взяла его в руки.

Экран хранил тепло Галининых пальцев. Татьяна смотрела на лицо Кости, стараясь не подталкивать себя к тому ответу, за которым пришла мать.

На снимке Костя держал в руке пластиковый стакан и щурился от солнца. На заднем плане была река, рядом — обрезанное плечо другого человека. Татьяна спросила, когда сделан кадр и кто снимал. Галина ответила: прошлым летом, сам Костя прислал. Значит, фотография показывала его до переезда.

Фотография могла удержать лишь след человека в конкретный момент. Всё, что возникнет сверх него, следовало проверять разговором.

Сначала изменилось дыхание.

В груди появилось давление, а затем — закрытая изнутри дверь. За ней долго удерживали воздух, и вот замок наконец щёлкнул. Вместе с образом пришло резкое облегчение и одиночество, в котором можно расправить плечи.

Голос слышался без слов: усталый, спокойный, как после многих безуспешных объяснений.

Татьяна положила телефон на стол.

Признаков чужого воздействия Татьяна не почувствовала.

Она увидела молодого человека, который ушёл из дома, где ему было тесно, и впервые смог дышать свободно. Но даже это оставалось образом, а не протоколом событий.

— Ну? — спросила Галина. Голос напряжённый.

Татьяна посмотрела на неё.

— Приворота нет, — сказала она.

— Что?

— Я не вижу приворота.

На лице Галины словно опустилась задвижка.

— Значит, не видите. — Голос стал холодным. — Или не хотите видеть.

— Галина...

— Я пришла за помощью, а вы — «нет». И всё? Матрёна Павловна так бы человека не выставила.

— Я вас не выставляю. Но сказать то, чего не вижу, тоже не могу.

Галина дёрнула молнию, не попала бегунком и попробовала снова. В её последнем взгляде смешались обида и страх — не за сына даже, а перед объяснением, в котором виновата не чужая женщина.

— Всего хорошего, — сказала Галина и вышла.

Дверь закрылась плотно, без хлопка.

Татьяна осталась за столом.

Снег хрустел под удаляющимися шагами. Галинин чай стоял нетронутым; свой Татьяна отпила и поморщилась — остыл.

Она не собиралась менять ответ ради благодарности. Образ мог оказаться неточным, поэтому говорить следовало осторожно; выдумывать приворот было бы ещё хуже. Ложное объяснение закрепило бы Галину в удобной версии и отдалило от настоящего разговора с сыном.

После ухода Галины Татьяна записала не только ответ, но и собственную ошибку: сказала «приворота нет» слишком категорично. Правильнее было бы: «я не вижу признаков и могу ошибаться». Даже честный вывод можно подать так, что человек услышит закрытую дверь вместо приглашения проверить факты.

Она встала, вышла на кухню, поставила чайник снова.

Пока закипал чайник, Татьяна открыла тетрадь на разделе о смесях. Бабушка описывала не готовые рецепты, а признаки интоксикации, сроки и возможные последствия. Поля были испещрены предупреждениями: дозировка неизвестна, реакция индивидуальна, при ухудшении — к врачу.

Татьяна притормозила на одном абзаце.

В одной старой записи упоминались хмель, пустырник и дурман. Первые два могли давать сонливость и менять самочувствие; дурман был ядовит и непредсказуем. Матрёна связывала повторные малые дозы с тревогой, спутанностью и зависимым поведением, но рядом стояло жирное: «Не угадывать состав. Искать источник. Отравление лечит врач».

Она перечитала.

Александр дома становился раздражительным, вне дома — спокойнее. Татьяна годами объясняла это работой и различием темпераментов. Теперь появились другие версии, но ни одна пока не была фактом.

Дальше шли запахи, горечь, возможные способы маскировки и симптомы. Бабушка писала, чтобы распознавать опасность, а не повторять её. Татьяна воспринимала раздел как старую криминалистическую памятку, нуждавшуюся в проверке современной токсикологией.

В памяти всплыло кафе три года назад. Ирина листала статью в телефоне и между делом спросила, правда ли зверобой влияет на действие лекарств и гормональный фон. Татьяна тогда объяснила про взаимодействия и фоточувствительность. Ирина выслушала очень внимательно и сразу перевела разговор.

Тогда это выглядело обычным любопытством.

Татьяна закрыла тетрадь.

Она заварила чабрец и вернулась в «приёмную». Галинин чай остывал на прежнем месте, запах полыни смешивался с паром из новой кружки.

Галина вернулась в восемь вечера.

Галина стояла без сумки, застегнув пуховик мимо одной кнопки. Лицо больше не было закрытым — только усталым, как после долгой дороги пешком.

— Я весь день думала, — сказала она.

— Входите.

За столом она сразу обхватила горячую кружку ладонями.

Вечером Галина принесла не новую фотографию и не вопрос о женщине. Она принесла фразу сына, которую раньше считала чужим влиянием. Это делало второй разговор другим: клиентка перестала просить Татьяну победить соперницу и впервые спросила, что произошло между ней и Костей.

— Он правда изменился. — На этот раз в голосе не было вопроса. — Только не из-за неё.

После первого ухода Галины Татьяна записала только её слова и собственный образ, не добавляя диагноза семье. Телефон Кости она не просила: говорить о взрослом человеке за его спиной уже было вмешательством, а дар не давал на это отдельного права.

— Да, — сказала Татьяна.

— Из-за меня, — добавила Галина и посмотрела на чай.

Татьяна выдержала молчание.

Галина сама продолжила через несколько секунд.

— Расскажи, что именно увидела. Без того, что я тебе наговорила.

— Дверь, закрытую изнутри. И облегчение. Но это образ, не запись разговора. Он совпадает с тем, что вы рассказали о его уходе.

Галина медленно кивнула.

— Прошлым летом он сказал: «Мам, я у тебя задыхаюсь». Я решила, что его уже настроили против меня. А той женщины тогда, кажется, и не было.

— Значит, это стоит спросить у него самого.

— И что теперь делать?

— Я не знаю. — Татьяна не стала смягчать. — Начать можно с вопроса, на который вы готовы услышать не свой ответ.

Галина посмотрела на неё — уже без злости.

— Ты говоришь почти как Костя.

— Возможно, он давно говорит одно и то же.

Галина сжала губы, потом выдохнула и допила чай.

— Сколько я должна?

— Ничего. Я ещё учусь и сегодня не уверена, что дала вам больше, чем внимательный разговор.

Удивление на Галином лице быстро сменилось деловитостью.

— Матрёна с первых тоже не брала, баба Зина говорила. — Она застегнула пуховик правильно. — Я приду ещё. Не за приворотом. Если можно.

— Можно.

Галина ушла.

После ухода Татьяна записала приём в отдельную тетрадь: вопрос, источник — фотография, образ, сказанное клиентке, последующий разговор. Лишь затем погасила свет и легла на диван.

Она не могла знать, насколько верно прочитала Костю. Но не выдала догадку за факт и не подстроила ответ под просьбу Галины — это было важнее ощущения собственной правоты.

Галина принесла готовую внешнюю причину. Отказаться от неё оказалось болезненнее, чем от идеи приворота.

Татьяна знала это по себе: удобное объяснение иногда выдерживает даже очевидные противоречия.

Она думала про тетрадь. Про хмель и пустырник. Про то, как Ирина слушала про зверобой и кивала.

При отмене некоторых веществ действительно возможны раздражительность, тревога и бессонница. Но «три-четыре недели» из бабушкиной записи не превращали прошлое Александра в доказанный диагноз.

Пока была только версия, которую следовало проверять.

Она перевернулась на бок, подтянула под щеку подушку — небольшую, твёрдую, бабушкину.