ЗЕРКАЛЬНЫЙ КРУГ

Ольга Ефимова

ЗЕРКАЛЬНЫЙ КРУГ

Пролог

Особняк Воронцовых, ночь на 14 августа 2004 года

Анна знала, что умрёт сегодня. Она увидела это три дня назад в старом трюмо, которое стояло в её спальне. Сначала она подумала, что это просто игра света, усталость, нервное напряжение — она ждала ребёнка, срок был уже большой, и мысли путались. Но картина не исчезала: отражённая в мутноватой глади зеркала, она стояла у окна, а за её спиной вырастала тень. Тень поднимала руку, и в руке блестело что-то острое. Анна не видела лица — зеркало показывало лишь контуры, но в них угадывалась фигура, которую она знала слишком хорошо. Она хотела отшатнуться, но зеркало держало её взгляд, и она видела, как тень приближается, как лезвие входит в спину, и как она, Анна, падает на пол, глядя в стекло. И там, в глубине, она успевала заметить собственное умирающее лицо.

Она не рассказала никому. Ни мужу, которого уже не было в живых, ни свекрови, которая смотрела на неё с той ледяной вежливостью, от которой по коже бежали мурашки, ни старому Николаю, слуге, который всегда казался ей единственным другом в этом доме. Что бы она сказала? Что зеркало показывает будущее? Её сочли бы безумной. Или хуже — той, в ком говорит дьявол. А в этом доме, старом купеческом гнезде, религиозность была странной смесью с жестокостью.

В ту ночь Анна не спала. Она сидела в кресле у окна, положив руки на огромный живот, и смотрела на луну. Луна была полной, и её свет заливал комнату серебром. Трюмо стояло напротив, и Анна видела в нём своё бледное лицо, обрамлённое тёмными волосами. Она выглядела так, будто уже была призраком. На ней было белое платье — то самое, которое она сшила на рождение малыша, лёгкое, летнее, с вышивкой по подолу. Теперь она понимала, что не наденет его на крестины. Оно станет её саваном.

Она попыталась встать и подойти к двери, чтобы запереться на засов, но тело было тяжёлым, а ноги словно приросли к полу. Анна вдруг поняла, что не хочет убегать. Если это её судьба, то она примет её. Но она хотела знать — кто? Кто войдёт этой ночью?

Она медленно повернулась к трюмо. Зеркало было старым, в тёмной резной раме, с потёками на стекле, словно вековая медь. Анна подошла к нему, прикоснулась рукой к холодной поверхности. И увидела.

Не так, как раньше — не смутный силуэт, а ясное отражение. Позади неё стоял человек. Она знала его, знала каждую морщину, каждую прядь седых волос, каждую черту жестокого лица. Она открыла рот, чтобы позвать на помощь, но голос пропал. Человек шагнул вперёд, и в его руке блеснул нож.

— Зачем? — только и смогла прошептать Анна, глядя в зеркало на того, кто стоял у неё за спиной. Но ответа не последовало. Лезвие вошло между лопаток быстро и почти без боли — только холод, растекающийся по телу, и удивление. Она упала на колени, потом на бок, щекой касаясь прохладного деревянного пола. Её глаза были открыты, и она видела то же самое трюмо, только теперь в нём отражался убийца, который склонился над ней, чтобы убедиться, что она мертва.

И в последний миг, когда сознание уже угасало, Анна увидела в зеркале нечто странное. Вместо убийцы там появилась другая женщина — молодая, с каштановыми волосами, с испуганными глазами. Женщина смотрела прямо на Анну и шевелила губами, произнося беззвучно: «Я найду тебя. Я спасу их».

Анна улыбнулась. Она не знала, кто эта женщина из будущего, но почему-то поверила ей. И когда смерть накрыла её чёрной пеленой, последнее, что она увидела в зеркале, было светлое пятно — белое платье, которое колыхалось на ветру у воды.

Зеркало запомнило всё. И ждало.

Глава 1. Старое трюмо

Август в Зареченске всегда был липким, душным и до краёв наполненным запахом прогретой воды из озера. Городок лежал на берегу, и даже в центре, в двух кварталах от набережной, воздух казался солёным и влажным, будто здесь никогда не дул ветер. Алина Соболева терпеть не могла эту погоду, но сегодня утром ей почему-то хотелось, чтобы лето не кончалось. Она стояла у раскрытого окна своего кабинета в городском краеведческом музее и смотрела на пожухлые липы, за которыми угадывалась синяя полоса озера. Восемь утра, солнце уже жарило вовсю, и музейный двор заливал белый, выцветший свет.

Музей размещался в бывшем купеческом доме конца девятнадцатого века — двухэтажном особняке с колоннами и лепниной, которую никто не реставрировал лет тридцать. Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковатым, похожим на сушёные яблоки. Алина работала здесь уже шесть лет, и каждый день, переступая порог, она чувствовала необъяснимый трепет. Как будто стены что-то помнили, и она, сама того не желая, становилась частью их памяти.

Она была художником-реставратором по образованию, хотя в штате музея числилась просто хранителем фондов. Реставрацией здесь занимались редко — денег не хватало, а старые картины и иконы лежали в запасниках, ожидая лучших времён. Алина чаще всего переписывала этикетки, составляла описи и отвечала на звонки школьных экскурсий. Но иногда, когда ей попадалась в руки особо старая вещь — бювар с бархатной обивкой, подсвечник с потускневшим серебром или пожелтевшая фотография в резной рамке, — она чувствовала странное волнение. Тёплое покалывание в кончиках пальцев, лёгкую тошноту и почти физическое ощущение, что предмет сейчас расскажет ей свою историю. Она привыкла к этому, считала это профессиональной интуицией, игрой воображения. И никогда не придавала значения.

Именно поэтому, когда главный хранитель Музейного отдела, грузная Любовь Ивановна, ввалилась в кабинет с сияющим лицом и сообщила, что сегодня из сносимого особняка на Старой улице привезут ценнейший экспонат, Алина не обрадовалась. Она знала этот особняк — серый, запущенный, с заколоченными окнами, о котором ходили дурные слухи. Говорили, что там когда-то жила купеческая семья Воронцовых, и что там произошло убийство. Алина не любила мистику, но при одном упоминании этого дома у неё внутри всё сжималось.

— Трюмо, — объявила Любовь Ивановна, поправляя очки на кончике носа. — Настоящее, девятнадцатый век, работы неизвестного мастера, но какая резьба! Какая древесина! Это же чёрный дуб, Алина, ты представляешь? Наш директор еле выбил разрешение, чтобы его перевезли к нам. Особняк снесут через неделю, а там такие сокровища. Мы поставим его в центральном зале, прямо напротив окон, чтобы свет падал. Туристы будут ахать.

Алина слушала вполуха. Она перебирала старые журналы учёта, откладывая в сторону те, что рассыпались от времени.

— Когда привезут? — спросила она без особого интереса.

— Сегодня, часам к одиннадцати. Я попросила грузчиков, но они сказали, что им нужно помочь разгрузить, потому что трюмо очень тяжёлое. И хрупкое, зеркало — старое, мутное, но целое. Алина, ты не могла бы встретить их? Помочь, проследить, чтобы не уронили. Я бы и сама, но у меня совещание в городе.

Алина вздохнула. Она знала, что отказов не принимают. Любовь Ивановна была женщиной властной и привыкшей, что все её просьбы воспринимаются как приказы.

— Хорошо, — кивнула Алина. — Я встречу.

В одиннадцать утра во двор въехал грузовик с открытым кузовом. Алина вышла на крыльцо и прищурилась от солнца. Трое грузчиков уже снимали верёвки и брезент, скрывавшие что-то высокое и массивное. Сердце Алины вдруг забилось быстрее — она сама не поняла почему. Она подошла ближе и увидела трюмо.

Оно было огромным — почти два метра высотой, с широким зеркалом в тёмной, резной, почти чёрной раме. Раму украшали виноградные гроздья, переплетённые с дубовыми листьями, и в центре, над зеркалом, было вырезано лицо античной женщины — богини? музы? — с закрытыми глазами. Древесина была тёмной, плотной, с едва заметным серебристым отливом — старый дуб, какой сейчас не найти. От трюмо исходил запах сырого подвала и пыльцы, и ещё чего-то сладкого и горького одновременно, как полынь.

Алина застыла на месте. Её рука сама собой потянулась к раме, но она одёрнула себя. Грузчики недовольно кряхтели, перетаскивая трюмо на специальной тележке через порог. Она пошла за ними, указывая дорогу: через вестибюль, по лестнице вниз, в запасник, потому что центральный зал был занят детской выставкой. Они спустились в полуподвал — прохладное, пахнущее известкой помещение, где хранились неэкспонированные экспонаты. Грузчики поставили трюмо у стены, вытерли пот и ушли, получив на чай и оставив Алину наедине с этой махиной.

Она стояла и смотрела на него. Солнечные лучи пробивались сквозь высокое, зарешёченное окно и падали на зеркало, но не отражались от его мутноватой поверхности, а как будто впитывались в неё. Зеркало было старым — оловянная амальгама местами осыпалась, и сквозь неё проступали тёмные пятна. Но в целом оно было целым, и в глубине его угадывался какой-то тусклый серебряный свет. Алина вдруг поняла, что стоит перед ним уже минуту, замерев, и не может отвести взгляд. Её собственное отражение казалось размытым, чужим — будто в зеркале была не она, а её двойник из другого времени.

Она сделала шаг вперёд. Ей стало страшно, но одновременно любопытство пересилило. Она подняла руку и медленно провела кончиками пальцев по холодной поверхности зеркала. Под пальцами стекло дрогнуло — или это ей показалось? — и Алина почувствовала тот самый ток, то покалывание, которое иногда возникало при работе со старыми вещами. Но сейчас оно было в сто раз сильнее. Оно шло от пальцев к запястью, поднималось по руке и достигало затылка, заставляя волосы шевелиться.

И вдруг мир вокруг погас. Исчезли стеллажи с ящиками, исчезло окно, исчез даже пол под ногами. Осталась только гладь зеркала — она расширилась, заполнила всё пространство перед глазами, и Алина увидела.

Она стояла на берегу озера. Нет, не она — она смотрела на всё как бы сверху, словно была сторонним наблюдателем, но чувствовала запахи, слышала звуки и даже ощущала влажный песок под босыми ступнями, хотя её обувь была на месте. Время было ночным — луна висела над водой, белая, огромная, и заливала мокрый берег холодным серебряным светом. Вода была тёмной, почти чёрной, и тихо плескалась о пологий песок. Пахло водорослями, рыбой и чем-то металлическим.

На песке лежала женщина. Молодая, в белом лёгком платье, с распущенными тёмными волосами, которые разметались по мокрому песку, как водоросли. Лицо её было бледным, глаза закрыты, руки раскинуты в стороны, ладони раскрыты кверху. Она не двигалась. Платье набухло водой, прилипло к телу, и на подоле Алина разглядела вышивку — тонкий узор, напоминающий полевые цветы, васильки и ромашки, сделанный бледно-голубыми нитками.

Алина хотела крикнуть, броситься к ней, но тело её не слушалось. Она застыла, как привязанная к месту, и могла только смотреть. И в этот момент женщина приоткрыла глаза. Они были тёмные, почти чёрные, и смотрели прямо на Алину с немым вопросом и ужасом. Губы её шевельнулись, но вместо слов из них вышла только струйка воды. А затем видение схлопнулось — резко, больно, как удар в грудь.

Алина отшатнулась от трюмо, задела рукой стеллаж и чуть не упала. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в ушах стоял звон. Она оглянулась — вокруг был всё тот же запасник, те же стеллажи, пыльный пол и окно, сквозь которое лился солнечный свет. Тишина. Только её собственное сбитое дыхание.

Она перевела взгляд на зеркало. Оно теперь было спокойным, обычным, тусклым. В нём отражалась она сама — бледная, с расширенными зрачками, с капелькой пота на виске. И ничего больше.

— Что это было? — прошептала Алина вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Она провела рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Галлюцинация? Но она никогда не страдала ни галлюцинациями, ни какими-либо расстройствами. Может быть, это солнечный удар? Или от жары и усталости у неё помутилось сознание? Она взяла себя в руки, глубоко вздохнула несколько раз и попыталась рационально объяснить случившееся. Она прикоснулась к старому зеркалу, вдохнула пыль, и мозг сыграл с ней злую шутку. Просто воображение, разыгравшееся на нервной почве.

Но видение было слишком реальным. Она чувствовала запах озера, холод песка, влажность платья той женщины. Она слышала шум воды и видела каждую деталь — даже маленькую родинку у левого глаза незнакомки. И белое платье с вышивкой, которую она нигде раньше не видела.

Алина отошла от трюмо, заперла запасник на ключ и поднялась наверх, в свой кабинет. Она села за стол, налила себе холодной воды из графина, выпила залпом. Руки всё ещё дрожали. Она глянула на часы: половина двенадцатого. Она простояла у зеркала не больше пяти минут, но ей показалось, что прошла целая вечность.

Она попыталась сосредоточиться на работе — открыла папку с описями, взяла ручку, но цифры и буквы плыли перед глазами. Перед ней всё стояла картина: мокрый песок, лунный свет, бледное лицо женщины в белом. Почему именно это? Почему она? Алина никогда не видела этого места — она редко бывала на пляже, предпочитая гулять в парке. И женщина была незнакома.

Может быть, это сцена из какого-то фильма, случайно увиденного? Но Алина почти не смотрела телевизор, а ужастики не любила. Она пыталась найти логическое объяснение и не находила.

В полдень пришла Любовь Ивановна, довольная и раскрасневшаяся от жары. Она заглянула в кабинет, окинула взглядом Алину.

— Что-то ты бледная, — заметила она. — Опять не завтракала? Смотри, упадёшь в обморок. Трюмо в порядке? Грузчики не повредили?

— Всё хорошо, — ответила Алина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Оно стоит в запаснике. Очень красивое.

— Ещё бы! — воскликнула Любовь Ивановна. — Я тебе говорила — ценный экспонат. Надо будет его почистить, протереть, раму обработать от жучка. Возьмёшься?

— Конечно, — кивнула Алина. Ей вдруг ужасно захотелось остаться одной. — Я займусь им завтра. Сегодня что-то голова болит.

— Отдохни, — разрешила начальница и ушла.

Алина просидела в кабинете до самого вечера. Она несколько раз порывалась спуститься в запасник, чтобы снова взглянуть на трюмо, но каждый раз останавливала себя. Она боялась. Боялась, что стоит ей прикоснуться к зеркалу, как видение повторится, и она не выдержит этого во второй раз. Но любопытство грызло её изнутри. Что это было? Случайная игра теней? Или зеркало и в самом деле показывало ей что-то?

Она вспомнила, как в детстве у неё иногда случались странные ощущения — когда она брала в руки старую куклу, доставшуюся от бабушки, ей казалось, что кукла хочет что-то сказать. Тогда она считала это просто детской фантазией, но сейчас, спустя годы, она задумалась. Может быть, это не было игрой воображения? Может быть, некоторые вещи хранят в себе память? Или энергию?

Она набрала номер сестры. Ника ответила сразу, её весёлый голос прорвался через динамик, как глоток свежего воздуха.

— Алёна? Ты чего, рабочий день ещё не кончился, а ты уже звонишь? Это что-то срочное?

— Нет, — ответила Алина и улыбнулась вопреки своему состоянию. — Просто соскучилась. Как твой день?

— Ой, не спрашивай! Этот идиот-администратор опять перепутал бронирования, и теперь две семьи претендуют на один номер. Я как крокодил между ними лавирую. Устала, как собака. А ты что, тихо-мирно в своём музее? Опять старые тряпки перебираешь?

— Почти, — усмехнулась Алина. — Привезли одно трюмо, очень старое и красивое. Я даже испугалась, когда его увидела.

— Испугалась? — Ника хмыкнула. — Ты, которая в детстве боялась только пауков, а сейчас и их не боишься. Трюмо, говоришь? Наверное, в нём привидения водятся. Это же Воронцовский особняк, да? Я слышала, что там нечисто.

— Ерунда, — сказала Алина, но голос дрогнул. — Просто оно очень массивное, неожиданно.

— Ладно, не бойся, — отмахнулась Ника. — Давай, забегай как нибудь, поужинаем. Поболтаем.

— Хорошо, — согласилась Алина. Она всегда чувствовала себя спокойнее рядом с сестрой.

Она повесила трубку и посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, тени лип вытянулись по двору. Осталось полчаса до закрытия. Алина собрала вещи, закрыла кабинет, прошла мимо запасника и задержалась на секунду у двери. Она слышала, как тихонько гудит вентиляция, и думала о том, что там, за дверью, стоит это трюмо и ждёт. Ждёт её завтрашнего прикосновения.

Она нажала на ручку — просто чтобы убедиться, что дверь заперта. Но ручка повернулась, и дверь приоткрылась. Алина заглянула внутрь: в темноте запасника смутно вырисовывался силуэт трюмо. Луч заходящего солнца, пробиваясь через зарешёченное окно, упал на зеркало, и в нём на мгновение отразился не запасник, а что-то другое — та же луна, тот же мокрый берег. Алина ахнула, втянула голову и захлопнула дверь. Её сердце снова забилось, как бешеное.

Она выбежала из музея и почти побежала по улице, не оглядываясь, до самого дома. Но даже когда она села в автобус и уставилась в окно, перед её глазами стоял тот силуэт — молодая женщина в белом платье, лежащая на мокром песке. И её открытые, полные ужаса глаза, которые смотрели прямо на неё, Алину, из глубины времени.

Всю ночь ей снилась вода. И она тонула в ней, захлёбываясь, и не могла вынырнуть, и только белый свет откуда-то сверху манил её, но не давал спастись. А когда она просыпалась, мокрая от пота, и смотрела в тёмный потолок своей спальни, она снова видела то же самое трюмо — тёмную раму и мутное стекло, в котором отражалась не она, а чужое лицо.

Наутро она пришла в музей раньше обычного. Она решила, что должна разобраться. Если это была галлюцинация — что ж, она пойдёт к врачу. Но если нет… если зеркало и правда показывало ей что-то, она должна была узнать, что именно. И кто та женщина.

Она спустилась в запасник, включила свет. Трюмо стояло у стены, серое и безмолвное. Алина подошла к нему, остановилась в шаге, вглядываясь в своё отражение. Она выглядела бледной, глаза окружены тёмными кругами. Но в глубине зеркала, за её спиной, ей почудилось какое-то движение. Она резко обернулась — никого. Пустой запасник, стеллажи с ящиками, тишина.

Она снова повернулась к зеркалу и, собрав всю свою волю, протянула руку и коснулась его. На этот раз она не просто приложила пальцы — она прижала всю ладонь к холодному стеклу. И в ту же секунду комната исчезла. Всё повторилось: лунный свет, мокрый берег, запах водорослей, но теперь она видела больше. Женщина на песке была не одна. Рядом, в тени, стояла фигура в чёрном, с капюшоном, лица не разобрать. Фигура склонилась над женщиной, и в руке у неё блеснул нож.

Алина закричала. Она закричала так громко, что на мгновение видение разорвалось, и она снова оказалась в запаснике, прижатая спиной к стеллажу, дрожащая и обезумевшая. Она смотрела на свои руки, на ладонь, ещё хранящую холод стекла, и не могла поверить в то, что произошло.

Теперь она знала наверняка: это было не воображение. Трюмо показывало ей реальность — или прошлое, или будущее. Она не знала. Но она знала одно: женщина в белом платье была убита, и убийца стоял рядом. И Алина видела это так же ясно, как видела сейчас стены своего музея.

Она упала на колени, обхватила голову руками и замерла. Она не знала, что делать. Рассказать кому-то? Её сочтут сумасшедшей. Но молчать тоже было нельзя. Потому что она чувствовала — это видение было предупреждением. И оно касалось не только незнакомой женщины из прошлого. Оно касалось её самой. Или, что ещё хуже, кого-то, кто был ей дорог.

Она подняла голову и снова посмотрела на трюмо. Зеркало было спокойно, и в нём отражался только пустой запасник. Но Алина знала, что это не конец. Это было только начало.

Она медленно поднялась на ноги, вытерла слёзы, которые сами собой покатились по щекам, и вышла из запасника. Она закрыла дверь и повернула ключ, впервые по-настоящему понимая, что тот, кто стоит за этим зеркалом, не просто ждёт. Он наблюдает. И он не один.

Алина поднялась в свой кабинет, села за стол, открыла ноутбук и набрала в поисковике: «Воронцовский особняк, убийство 2004 год». Через секунду на экране высветилась новостная заметка из местной газеты, пожелтевшая от времени, но всё ещё читаемая. «В ночь на 14 августа в особняке купцов Воронцовых обнаружена убитой Анна Воронцова, 28 лет, беременная. Подозреваемый не найден. Дело закрыто за отсутствием состава преступления».

Алина вчиталась в слова, и кровь застыла в жилах. Анна Воронцова. Женщина, которую убили. И она, Алина, видела её в зеркале. Она прикоснулась к вещи, которая принадлежала убитой, и та показала ей свою смерть. Но зачем? Почему она, Алина, которая никак не связана с этой семьёй?

Ответа не было. Но Алина чувствовала, что этот вопрос будет преследовать её до тех пор, пока она не найдёт правду. Пока не поймёт, почему трюмо выбрало именно её.

Она закрыла ноутбук и посмотрела в окно, где уже начинал новый день, такой же солнечный и душный, как и вчера. Но теперь мир вокруг неё изменился. Он стал глубже, опаснее, и в каждой тени ей теперь чудился тот самый силуэт в чёрном капюшоне, стоящий на берегу озера.

Алина взяла телефон и набрала номер Ники.

— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты не занята сегодня вечером? Нам нужно поговорить. Очень серьёзно.

— Что случилось? — спросила Ника, встревоженная необычным тоном сестры.

— Я расскажу, когда увидимся. Только обещай, что никому не скажешь. Это важно.

— Конечно, — ответила Ника, и Алина на мгновение успокоилась. Пока у неё есть сестра, она не одна. Даже перед лицом этого жуткого зеркала, которое уже начало изменять её жизнь, она не была одна.

Она отключила звонок, встала и подошла к двери, ведущей в запасник. Она не собиралась больше прикасаться к трюмо, по крайней мере сегодня. Но она хотела посмотреть на него ещё раз, просто удостовериться, что он на месте, что видения не были плодом больного воображения. Она открыла дверь, заглянула внутрь. Трюмо стояло на том же месте. Но теперь в зеркале, на самой его поверхности, там, где ещё недавно не было ничего, появилась едва заметная надпись, выцарапанная тонким почерком. Алина приблизилась и прочитала: «Спаси её. Или она умрёт».

Она отшатнулась, и дверь захлопнулась перед ней с гулким стуком. Её руки дрожали, а в голове звенела одна-единственная мысль: кто «она»? Кого нужно спасти? И не слишком ли поздно?

Но ответа не было. И тишина музея, нарушаемая только гудением старого холодильника, была зловещей и пугающей. Алина поняла, что её жизнь уже никогда не станет прежней. Трюмо выбрало её. И она должна была принять этот вызов.

Глава 2. Спаси её

Алина вышла из музея, не оглядываясь. Солнце стояло в зените, и воздух над раскалённым асфальтом дрожал, как над костром. Обычно она любила этот час — тихий, полуденный, когда город замирал в истоме и даже птицы умолкали. Но сейчас ей было не до красот. В голове стучала одна-единственная фраза: «Спаси её. Или она умрёт». Она повторяла её про себя, как заклинание, и каждый раз слова отдавались глухим эхом в груди, будто кто-то бил в колокол.

Она шла по улице Советской, мимо знакомых витрин, мимо детской площадки, где малыши возились в песочнице, и чувствовала себя чужой в этом мире. Люди вокруг жили своей обычной жизнью — кто-то нёс авоську с продуктами, кто-то смеялся в телефон, подростки катались на велосипедах. Никто из них не знал, что час назад она стояла перед старым зеркалом и видела убийство. Никто не знал, что её пальцы до сих пор хранили холод стекла, который не проходил даже под палящим солнцем.

Она хотела позвонить Нике сразу, но передумала. Лучше встретиться лично. Телефонные разговоры не передают всего ужаса, который она испытывала. Она свернула к озеру, села на скамейку в тени старого тополя и уставилась на водную гладь. Вода была спокойной, почти зеркальной, и Алина вздрогнула, когда увидела в ней своё отражение — такое же бледное и испуганное, как в том трюмо. Она провела рукой по лицу, стирая несуществующую пыльцу, и заставила себя дышать ровно. Ей нужно было успокоиться, чтобы при встрече с Никой не выглядеть сумасшедшей.

Она достала телефон и набрала сообщение: «Встречаемся в семь в нашем кафе на набережной. Очень важно». Ника ответила почти сразу: «Ок, буду». Коротко, без вопросов — она знала, что если сестра пишет «очень важно», значит, так и есть.

Алина просидела на скамейке ещё час, глядя на чаек, которые кружили над водой, и пытаясь собрать мысли в кучу. Она перебирала в памяти все странные случаи из своей жизни, которые раньше считала случайностями. Когда ей было десять, она взяла в руки старую бабушкину брошь и вдруг отчётливо «увидела», как бабушка надевает её на свадьбу — в белом платье, молодая и счастливая. Тогда она подумала, что просто фантазирует. Но через год бабушка показала ей свадебную фотографию, и брошь оказалась точно такой же. Алина не придала этому значения — дескать, совпадение. Или когда она в институте случайно коснулась рукой библиотечной книги девятнадцатого века и почувствовала чей-то страх — такой сильный, что чуть не упала в обморок. Она списала это на усталость.