И снова к началу начал

– Будет справедливо, если о ребёнке позаботится его родной отец, – он скорчил умильную гримасу, как бы намекая на то, что в этом деле имеется ещё один заинтересованный в мирном исходе персонаж. – Этот малыш ведь не виноват в грехах своей матери.

Надавить на чувства благородного гранда к невинному младенцу оказалось верной тактикой. Бейранец надолго замолчал, а когда он снова поднял взгляд на собеседника, в его глазах больше не было ненависти.

– А ведь я знал, что Бранка была помолвлена, – теперь в голосе дона Фернанду явственно прозвучало раскаяние, – но я отчего-то был уверен, что, сделавшись принцессой, она забудет своего жениха. А она не забыла и не отказалась от своей любви, и он от неё тоже не отказался. Наверное, я должен отдать должное его решительности, ведь будучи кадисским грандом этот парень не погнушался наняться обыкновенным стражником, чтобы проникнуть в мой дворец.

– Мы не властны над своими чувствами, – подлил масла в огонь раскаяния Феликс.

– Я бы, наверное, даже смог его простить, – дон Фернанду рассеянно улыбнулся, – но у меня нет такого права. Отпустив мавра вместе с ребёнком, я создам угрозу Бейре, ведь формально этот ребёнок является моим наследником. Кто знает, не взбредёт ли в голову жаждущему мести отцу использовать сына для захвата власти?

– Нет никакой угрозы, – поспешил заверить готового сдаться клиента Феликс. – Ты их никогда больше не увидишь, это я тебе гарантирую. Я ведь умею перемещаться не только в пространстве, но и во времени. Они окажутся в очень далёком прошлом и никак не смогут навредить Бейре.

– Ты хитрый лис, – Бейранец саркастично ухмыльнулся. – Я даже не стану спрашивать, на что тебе сдался этот парень. В конце концов, моё задание ты выполнил и заслужил справедливую оплату.

На том они и порешили, правда, учитывая уступки, на которые пришлось пойти капризному клиенту, вознаграждение оказалось довольно скромным. Но Феликсу уже было не до жиру, поскольку вся его хитрая комбинация вообще еле-еле держалась на честном слове. И всё же план сработал. Уже через несколько минут после аудиенции у Бейранца махинатор доставил Дамира вместе с младенцем в дом мастера Бабака.

– Это ненадолго, – поспешил заверить своего подневольного актёра маг. – Мы только вызволим дочку этого почтенного господина из дворца эмира, и я верну тебя домой, – на голубом глазу соврал хитрый махинатор, только что пообещавший клиенту, что любовник его жены навсегда канет в прошлом. Но чего только не сделаешь для пользы дела.

Через несколько часов, когда малышка Нилуфар оказалась под родным кровом, мастер Бабак устроил знатное застолье. Теперь он больше ничем не напоминал бесплотное привидение и был полон решимости выполнить заказ своего благодетеля, причём бесплатно. Заказчик с исполнителем сговорились встретиться снова через десять дней, и маг отправился к себе домой с чувством выполненного долга. Прежде чем распрощаться с семейством мастера Бабака, Феликс улучил момент, чтобы переговорить с аэрским сталкером.

– Какого чёрта ты засунул меня в эту помойку? – обиженно прорычал младенец. – Во дворце принца была хоть какая-то гигиена, а тут даже нормальной еды нет.

– Разве для аэра полное погружение в Игру – это не самый большой кайф в жизни? – Феликс ехидно подмигнул негритёнку. – Да ладно, не обижайся, я очень скоро за тобой вернусь. За десять дней ничего фатального с тобой не случится, а я пока подыщу для тебя приличное местечко в какой-нибудь цивилизованной локации.

– Не обмани, – чёрные глазки подозрительно сверкнули. – Мне и без того несладко приходится, не усугубляй моё положение.

Нужно сказать, что Феликс и впрямь собирался честно выполнить обещание, данное аэру. Он подыскал приличный детский приют в небольшом городке, расположенном в очень живописном местечке, и даже договорился, что через несколько дней привезёт ребёнка, но всё пошло по непредвиденному сценарию. Когда он явился за своей статуей, то застал в доме мастера Барака полную семейную идиллию. Нилуфар так лихо вписалась в роль мамочки, что ни у кого даже мысли не возникало о том, что она притворяется. Впрочем, может быть, и не притворялась, а действительно почувствовала себя матерью.

Но главная метаморфоза произошла с Дамиром. Его угрюмая решимость поквитаться за гибель своей возлюбленной растаяла без следа. Мститель сделался мягким и покладистым, а когда его даже случайно касался лучистый взгляд фиктивной жены, парень буквально таял как воск. О расставании эта парочка даже думать не желала. Они были счастливы и за прошедшие десять дней успели поверить в то, что их свела вместе судьба. Разумеется, предложение отдать ребёнка, послужившего как бы талисманом соединения двух любящих душ, вызвало лишь возмущение и категоричный отказ. Оба родителя души в малыше не чаяли, а его фиктивный дедушка вообще был на седьмом небе от счастья.

Вот только эта его эйфория сказалась на таланте скульптора довольно странным образом. Мастер Бабак словно утратил некую таинственную жилку, которая делала его работы уникальными. Статуя, которую он передал заказчику, увы, оказалась фальшивкой. Нет, все детали были выполнены тщательно и точно в соответствие с рисунками. Девушка с птицей была как живая, но та внутренняя борьба, которой был наполнен оригинал, куда-то исчезла. Теперь лицо девушки светилось искренней радостью, и только. Видимо, счастье, внезапно наполнившее дом мастера, тупо затмило какие-либо остальные нюансы бытия. Он радовался жизни сам и хотел нести эту свою радость людям.

Феликс не стал предъявлять претензии, поскольку это было бесполезно, он забрал статую и запихнул её в самый тёмный угол чулана в своей квартире, чтобы не отсвечивала. Наверное, перед тем, как навсегда расстаться с семейством мастера Бабака артанцу следовало объясниться с аэром, которого он так и не решился выкрасть у его приёмных родителей. Возможно, ему и удалось бы убедить бедолагу, что расти в любящей семье всяко предпочтительней, чем в приюте, даже если этот приют находится в цивилизованной локации, но из-за облома со статуей Феликс был не в том настроении, чтобы делать благородные жесты. Он тупо свалил в свою благоустроенную берлогу коротать время в ожидании следующего вызова и жаловаться на превратности судьбы. Вот там-то его и застукала сия капризная дама.

На этот раз судьба явилась в образе одинокой школьницы, прогуливавшей уроки в развалинах старинного замка. Девушка сидела на парапете полуразрушенной сторожевой башни, свесив ноги через бортик, и рассеянно смотрела на раскинувшуюся внизу панораму города. По идее, ничего общего с его таинственной статуей в этой девичьей фигурке не было. Сидячая поза, никаких птичек, вместо развевающегося платья, джинсы и толстовка, да и портретное сходство у живой и золотой девушек хотя и имелось в наличии, но было не то чтобы идеальным. Только возраст совпадал точно – где-то в районе шестнадцати по меркам Земли.

И всё же едва увидев Майю, а это была именно она, Феликс буквально застыл в гипнотическом трансе, потому что выражение лица прогульщицы было точь в точь таким, как у статуи Бейранца. Та же ядерная смесь страстного желания и осознания его тщетности, которая перевернула душу многоопытного мага, когда он впервые увидел статую, теперь заставила его надолго зависнуть около развалин. Что ж, он всё-таки получил то, чего так страстно желал, даже больше, ведь в отличие от безмолвной статуи, живая девушка умела говорить и при правильном подходе могла поведать коллекционеру тайн свою историю.

Глава 6

Противный навязчивый звон проник в сон Майи подобно сверлу бормашины в больной зуб. Соня, не открывая глаз, раздражённо хлопнула ладонью по дребезжащему на тумбочке будильнику, но промахнулась, и мерзкое сверло продолжило вгрызаться ей в мозг. Пришлось всё-таки вынырнуть из сновидения в реальность и угомонить раздухарившийся будильник более прицельным ударом. Майя выбралась из кровати и поплелась в ванную умываться. К счастью, по дороге ей попалось незанавешенное окно, и от панорамы зависших над городом туч настроение девушки слегка улучшилось. Правда, дождя пока не было, но утро было хмурым как физиономия физрука, когда урок физкультуры оказывался в расписании первым.

На памяти Майи сей плюгавый мужичок с посиневшим от постоянных возлияний угреватым носом ещё ни разу не явился на первый урок без запаха перегара. Ближе к вечеру сей вонючий шлейф как-то выветривался, но тем ученикам, которым не повезло оказать поблизости от физрука спозаранку, приходилось терпеть последствия его вчерашней невоздержанности в плане употребления горячительных напитков. Многие бедолаги просто тихо ворчали, а некоторые даже не стесняясь затыкали носы, но пьянице было плевать на неуважительное отношение болтавшей под ногами мелюзги. Ему, похоже, вообще было наплевать на всё, кроме выпивки.

Возможно, Майя была единственной в школе, кто не осуждал физрука за его безразличие к окружающим. В каком-то смысле она его даже понимала и жалела. А разве могло быть иначе, когда она и сама проявляла к своему окружению полный игнор. По настоящему она жила только во сне, когда зачарованный город снисходил до визита в девичьи сновидения, да ещё в те короткие сеансы мечтательного транса на вершине полуразрушенной замковой башни, когда туман или дождь создавали из её родного города некое подобие декорации её сказочного сна. Всё остальное время Майя просто терпела свою жизнь совсем как физрук – промежутки между выпивками.

Ненастная погода была своего рода лотереей, эдакой точкой бифуркации. С одной стороны, в отсутствии солнца туман над озером не образовывался, так как ему требовался перепад температур, но с другой – тучи ведь могли пролиться дождём, создавая нужный Майе антураж для её ностальгического транса. В случае наиболее негативного сценария этот маятник как бы зависал в состоянии неопределённости. Тучи так и оставались тучами, а раскатавшей губу мечтательнице оставалось только злиться или сетовать на собственное невезение. И всё же ненастная погода таила в себе потенциал, и потому Майя воспринимала её как некий пас судьбы.

Весь день она с надеждой поглядывала на хмурые небеса, но уроки в школе закончились, а погода так и не определилась со своими намерениями. В принципе, тащиться к развалинам крепости было глупо, но девушка отчего-то убедила себя в том, что дождь вот-вот начнётся, и всё-таки отправилась на свой наблюдательный пост. Поначалу тучи вроде бы действительно выглядели перспективно, но когда Майя наконец взобралась на обзорную площадку башни и уселась на парапет, небо на западе начало светлеть. В общем, дождя ждать не стоило, впрочем, как и закатного тумана.

Ничего необычного в данной ситуации не было. Погода в районе озера вообще была непредсказуемой и зависела от стольких случайных факторов, что местным синоптикам можно было только посочувствовать. Майя далеко не в первый раз обманулась в своих ожиданиях, но отчего-то именно сейчас порушенные планы вызвали в душе девушки такую жгучую обиду на весь белый свет, что из её глаз брызнули злые слёзы. Как будто зависшие над озером тучи были намеренной провокацией каких-то вредоносных сил, нацеленной на то, чтобы окончательно испортить и без того поганое настроение одной несчастной школьнице.

– Здесь всё чужое, – Майя окинула взглядом унылый облезлый город, раскинувшийся в озёрной чаше внизу, и тяжко вздохнула.

Любоваться и впрямь было особо нечем. Серое, затянутое тучами небо окрасило мир в такую же серую муть, словно специально гася яркие краски и обнажая только неприглядные детали: грязные разводы на старых крепостных камнях, безликие уродливые здания и такую же серую, как тучи, махину озёрной воды, колышущуюся под порывами ветра.

– Я словно живу не свою жизнь, – внезапно снизошедшее на девушку откровение обрушилось на её хрупкие плечи подобно мешку с песком. – Да какая там жизнь? – возмутилась она. – Это жалкое прозябание даже жизнью назвать нельзя, в нём нет никакого смысла. Сколько можно себя обманывать? – в голосе Майи зазвучала отчаянная решимость. – Зачарованный город – это просто фантазия, на самом деле он не существует. А даже если б и существовал, что толку? Мне туда не добраться.

Майя отвела взгляд от безрадостной панорамы города и посмотрела вниз на подножие башни. Там хищно торчали ощетинившиеся острыми зазубренными краями каменные обломки стены, но их вид отчего-то совсем не пугал, а напротив, манил предвкушением избавления от страданий. Мысль о самоубийстве, которая давно уже маячила где-то на задворках подсознания девушки, вдруг оформилась в чёткое намерение. То ли обида на капризную погоду сыграла роль триггера, то ли просто ностальгия замучила, но даже страх боли отступил перед страстным желанием покончить с бессмысленным существованием.

Майя подтянула ноги, встала на парапет и, крепко зажмурившись, решительно занесла ступню над пустотой. И всё же в последний момент она не удержалась и глянула вниз. Прямо у подножия крепости, аккурат в том месте, где должно было приземлиться её тело, стоял какой-то мужик и внимательно наблюдал за действиями самоубийцы. Мужик был явно не молод, лет сорока, не меньше, но выглядел довольно крепким, по крайней мере, достаточно крепким, чтобы поймать летящее с высоты лёгкое девичье тело.

– Отойди, дядя, – раздражённо пробурчала Майя. – Если я на тебя свалюсь с такой высоты, от тебя только мокрое место останется.

– Это ничего, – раздался снизу уверенный голос, – зато ты, скорей всего, выживешь. Правда, придётся поваляться в постели, и возможно, останешься калекой.

– Да откуда ты взялся? – девушка возмущённо топнула ногой, однако от края парапета всё же слегка отодвинулась. Похоже, состояние аффекта, в котором она приняла своё роковой решение, начало сдуваться. – Ты что, специально за мной следил? – пробурчала она уже менее решительно.

Что ж, интуиция Майю не подвела, Вран действительно следил за своей подопечной и вовремя заметил, что она задумала спрыгнуть с башни. На самом деле он начал приглядывать за очередной инкарнацией своей любимой Эвы, когда той исполнилось тринадцать, но до сих пор не решался с ней поговорить. Его и самого удивляла такая нерешительность, вернее, приводила в недоумение. Он ведь с нетерпением ждал нового воплощения любимой женщины, но когда она наконец родилась и достаточно повзрослела, чтобы можно было поведать ей правду без страха вызвать когнитивный шок, Вран отчего-то начал оттягивать сакраментальный разговор.

Впрочем, его вполне можно было понять, ведь судьба двух предыдущих инкарнаций Эвы оказалась трагичной. Первую звали Василисой, и она вечно влипала в какие-то стрёмные истории, словно специально старалась усложнить опекавшему её аэру его задачу. Вран даже не пытался возобновить их отношения, просто приглядывал за этой взбалмошной и упрямой девицей, чтобы уберечь от неприятностей, ведь в ней жила душа любимой женщины. На самом деле эту душу он очень долго не мог разглядеть, видимо, оттого, что после случившейся с ними трагедии его собственная душа укрылась от боли в непроницаемом коконе бесстрастия. Ему проще было вообще ничего не чувствовать, чем пытаться залечить эту кровоточащую рану.

Судя по всему, Василиса тоже боялась обнажить свою душу и избегала даже смотреть на своего добровольного защитника. Наверное, если бы у неё так и не хватило решимости выпустить пленницу на волю, то они остались бы просто чужими людьми. Но судьбе было угодно снова свести вместе двух неприкаянных влюблённых и даже даровать им несколько коротких, но счастливых лет совместной жизни. Увы, это вовсе не была спокойная жизнь, потому что Врану пришлось взять на себя роль предводителя мятежа против диктата правящей Пятёрки кланов. Шансов выжить в той войне, которую потом назвали его именем, у мятежника практически не было, но он выжил и даже одержал победу. Ну кто бы мог представить, что именно эта победа обернётся для них с Василисой новой трагедией?

Если бы Пятёрка по-прежнему правила Аэрией и ограничивала доступ аэрам в Игру, то энергетический барьер, разделявший две реальности непреодолимой преградой, не позволил бы кругу Офира запустить программу репатриации зависших в Игре аэрских игроков, и Василиса, которая как раз и была одним из таких игроков, никогда бы не отправилась на экскурсию в свою давно позабытую родину. Собственно, в самой экскурсии не было ничего фатального, проблема заключалась в том, что всем экскурсантам в обязательном порядке восстанавливали память. Мера эта была вынужденной и преследовала цель всего лишь уберечь репатриантов от опасности зависнуть в мире посмертия Аэрии, но для Василисы она оказалась роковой.

Когда Вран предложил своей возлюбленной совершить экскурсию в Аэрию, он даже предположить не мог, на что её толкнул. Конечно, он знал, что в прошлом воплощении она пережила ужасную трагедию, поскольку и сам был участником тех событий, однако отчего-то был уверен, что всё уже позади. Василиса вроде бы успешно справилась со своими страхами и взяла свою жизнь под контроль, но оказалось, что то была лишь видимость. Когда её предыдущая личность сделалась частью настоящего, недобитый ужас выполз из своего убежища и набросился на беззащитное сознание женщины с удвоенной силой, как бы мстя за вынужденный простой.

Дурацкая экскурсия в Аэрию, которой Василиса даже не особо и хотела, отравила жизнь им обоим. Уже через месяц измученная женщина буквально превратилась в собственную тень. Она сделалась замкнутой и снова стала избегать общества любимого мужчины. Страх его потерять оказался сильнее даже желания быть рядом. Вран терпеливо ждал, он верил, что в конце концов Василиса справится со своим глубинным ужасом, ведь однажды ей это уже удалось. Увы, воскресшая при восстановлении памяти личность средневековой ведьмочки Эвы взяла верх над разнеженной в объятьях цивилизации интеллигентки Василисы. И как когда-то отказавшаяся жить без любимого Эва добровольно ушла из жизни, Василиса последовала за своей предшественницей.

Когда Вран узнал, что она попала в автоаварию и погибла, он даже не сразу поверил в то, что это было самоубийство, пока ни обнаружил на своём рабочем столе короткую записку. В ней было всего несколько слов: «Обещай, что не допустишь, чтобы это случилось с нами снова». Вот так. Василиса даже не нашла в себе сил, чтобы проститься по-человечески. Она жаждала забвения, и смерть в Игре была самым простым способом получить желаемое. Несмотря на шок и боль, которые испытал брошенный столь безапелляционным способом аэр, он всё же признал за Василисой право выбора. И выбор этот был однозначным: она отказалась от своей родины навсегда, чтобы спасти их любовь.

Вран до сих пор хранил ту записку, чтобы время от времени напоминать себе, как поклялся исполнить волю любимой женщины. А сделать это было совсем непросто, ведь круг Офира развернул бурную деятельность по возвращению зависших в Игре аэров на родину. Чуть ли ни в каждом крупном городе были организованы специальные пункты выявления потенциальных репатриантов, закамуфлированные под школы духовного развития, и никто не мог гарантировать, что следующая инкарнация Эвы не попадёт в эти сети.

Вран очень тщательно подготовился к возвращению своей возлюбленной, он даже был готов изолировать ребёнка от опасного окружения, вот только одного он никак не ожидал. Того, что его ожидание продлится целых двести лет. Измученная страхом душа любимой женщины просто не желала возвращаться в ставший привычным кошмар тварного бытия. Она предпочитала совсем не жить, чем жить, мучаясь от ужаса снова лишиться любимого мужчины.

Для Врана это стало весьма шокирующим откровением. В отличие от людей, аэры относились к самоубийству без осуждения, но и без трепета. Для них это был просто способ сменить пришедшую в негодность физическую оболочку. Если аэры добровольно уходили на перевоплощение, то вовсе не потому, что не желали жить, а потому, что желали жить лучше. Но для людей смерть была фатальным событием, стиравшим их личность и их память. По большому счёту, текущее воплощение было для конкретной личности единственным, а потому самоубийство было равносильно отказу жить, в принципе.

Не удивительно, что аватарские самоубийцы долго не перевоплощались, ведь в мире желания, где мы все процветаем, нет ничего сильнее чётко сформулированного и подкреплённого эмоциональным зарядом намерения. С помощью этой волшебной палочки можно создавать и разрушать любые иллюзии, из которых соткана наша реальность. И если кто-то использует эту могущественную силу для отказа от жизни, то алгоритмы мира желания покладисто подстраиваются под хотелку отказника.

И всё же душа Эвы снова воплотилась. К тому времени Вран уже практически отчаялся вернуть свою любимую женщину, а потому воспринял рождение девочки как чудо. На этот раз её звали Оливией, и судьба забросила её в дикую северную локацию, правда, в семью знатного лорда, так что росла Оливия в относительно комфортных условиях. Вран не стал пороть горячку, и пока девушке ни исполнилось шестнадцать лет, что в той локации считалось совершеннолетием, старался держаться от Оливии на расстоянии. Он нанялся стражником в дом её отца, чтобы иметь возможность одновременно быть рядом и в то же время оставаться как бы невидимым. Ну кто же обращает внимание на охрану.

То, что с юной барышней творилась какая-то чертовщина, Вран заметил практически сразу. Оливия почти не улыбалась, а в её как бы отсутствующем взгляде сквозила странная обречённость. Нечто похожее происходило и с Василисой, когда она вернула свои воспоминания. Вот только Оливия никак не могла помнить Эву, ведь перевоплощение стирало личность и память аватаров подчистую. Правда, стирало оно только аватарскую память, а более глубинные аэрские воспоминания частенько всплывали у зависших в Игре аэров даже спустя сотни лет. Судя по всему, Оливию мучал вовсе не тот извечный ужас, что подтолкнул к самоубийству сначала Эву, а потом и Василису. Это была просто ностальгия по Аэрии.

Учитывая то, что у Василисы никакой ностальгии не наблюдалось, можно было сделать однозначный вывод о том, что аэрскую память Оливии всколыхнула та злополучная экскурсия на родину в её предыдущем воплощении. Ситуация сложилась, прямо скажем, парадоксальная и безвыходная. О своём решении никогда больше не возвращаться в Аэрию Оливия благополучно забыла, а саму Аэрию помнила и мечтала туда вернуться. Самое обидное заключалось в том, что с запуском программы репатриации зависших аэрских игроков вернуть Оливию домой не составило бы никакого труда, вот только делать этого было никак нельзя, потому обязательное восстановление памяти снова выпустило бы на свободу её извечный кошмар.

Впрочем, по сравнению с тем животным ужасом Эвы, который висел над её инкарнациями эдаким дамокловым мечом, ностальгия была сущим пустяком. По крайней мере, именно так казалось Врану ровно до тех пор, пока Оливии ни исполнилось шестнадцать. В ночь после празднования своего совершеннолетия девушка потихоньку выбралась из своей спальни и спрыгнула с крепостной стены. Врану не посчастливилось стоять в карауле именно в ту ночь, и он успел заметить на фоне ночного неба фигуру самоубийцы за секунду до того, как она отправилась в свой последний полёт. Ностальгия оказалась не таким уж безобидным зверем.

Неожиданная развязка так и не начавшейся очередной главы романа двух аэров стала для незадачливого опекуна настоящим шоком. Он ожидал чего угодно, но только не самоубийства совсем юной девушки. А ведь Вран понимал, что с ней происходит, и если бы не дожидался непонятно чего, а вовремя вмешался, то трагедию, возможно, удалось бы предотвратить. Осознав свою вину, опростоволосившийся опекун резво погрузился в ту самую депрессию, из которой не сумел вытащить свою подопечную. Его когнитивный ступор продлился почти сутки, он даже не отреагировал на то, что обезумевший от горя отец Оливии обвинил в случившемся стражников и приказал их повесить.

Только когда петля уже затянулась на его шее, аэр наконец пришёл в себя. Впрочем, в отличие от двух других стражников, разделивших его участь, в отношении себя Вран счёл приговор справедливым и принял наказание со смирением и покорностью. Возможно, он был даже рад тому, что самодурство лорда в купе с жестокими местными обычаями дали ему возможность заплатить за его самонадеянность и тупость. К тому же Вран знал из своего собственного печального опыта, что лучшим лекарством от душевной боли была боль физическая, а потому, даже уже агонизируя в петле, не испытывал к палачам ничего, кроме благодарности.

Что ж, нужно признать, что мучительная смерть действительно избавила аэра от депрессии надёжнее, чем десяток сеансов у профессионального психоаналитика, вот только вернуть к жизни Оливию она не могла. Вран проиграл ещё один раунд в поединке с судьбой, не смог уберечь любимую женщину от злого рока, который раз за разом обрекал её на самоубийство. Откуда взялось это проклятие, он не понимал, хотя и подозревал, что оно могло быть местью за то, что когда-то давно аэрский сталкер буквально вырвал приговорённую к сожжению на костре ведьму из рук церковников. Кто знает, может быть, чёртовы попы прокляли ускользнувшую от их приговора девушку, или это сама судьба не пожелала смириться с грубым вмешательством в свой сценарий и теперь отыгрывалась на воплощениях Эвы.