И снова к началу начал

– А эта иллюзия будет расти вместе с… – дон Фернанду запнулся, подбирая слова, но так и не нашёл нужных, а потому просто замолк.

– Принц желает изменить облик ребёнка? – выдвинул предположение маг и по загоревшимся надеждой глазам Бейранца сразу понял, что попал в точку. – Увы, это невозможно, – Феликс сочувственно улыбнулся. – Иллюзия сможет двигаться, говорить и даже есть, но она не станет взрослеть, поскольку не является настоящим телом. Создание иллюзии – это вообще очень временное и, честно говоря, ненадёжное решение для того, чтобы кого-то спрятать. В окружении ребёнка ведь могут оказаться люди, невосприимчивые к внушению.

– Жаль, я надеялся, что мне не придётся от него избавляться, – дон Фернанду действительно выглядел расстроенным, хотя голос его оставался твёрдым и уверенным.

– Избавляться? – вот такого Феликс никак не мог ожидать от благородного гранда. Не то чтобы он был таким уж завзятым гуманистом, но ведь речь шла о ребёнке. – Неужели дон Фернанду готов убить невинное дитя? – ошарашенно пробормотал маг.

– Бог с тобой, – отмахнулся от обвинения Бейранец, – я бы никогда так не поступил даже с чужим ребёнком, а этот мне очень дорог, ведь он – это всё, что осталось от моей любимой Бранки.

– Принцесса умерла? – Феликс поспешил состроить соответствующую скорбной вести сочувственную гримасу. – Мне очень жаль. Но тогда выходит, что ты говоришь о своём наследнике. Я прав?

– В том-то и дело, – отрешённо пробормотал безутешный вдовец. – Идём, – он решительно направился на выход из кабинета, – сам всё поймёшь.

Поплутав немного по коридорам дворца, они спустились в цокольный этаж и наконец остановились перед неприметной низенькой дверцей, прятавшейся в тёмной нише. Дон Фернанду достал ключ и отпер замок. Внутри небольшого и довольно уютного помещения царил полумрак, тем не менее обстановка не вызывала сомнений в том, что это была детская спальня. При появлении принца пухлая темнокожая тётка, сидевшая около колыбельки, резво вскочила на ноги и бесшумно, словно летучая мышь, упорхнула в смежную комнату.

Повинуясь приглашающему жесту хозяина, Феликс подошёл к спящему ребёнку и с трудом удержался от нецензурного комментария. Нет, назвать младенца чистокровным мавром было бы, наверное, несправедливо, однако он совершенно точно не мог родиться у двух светлолицых и блондинистых родителей. Кожа ребёнка была не совсем чтобы чёрной, но всё же очень смуглой, зато короткие волосики, которые уже принялись свиваться в типичные негритянские крендельки, были чёрны, как уголь. Да и пухлые губки в купе с широкими крыльями приплюснутого носика ничем не напоминали благородные профили правителей Бейры.

– Да уж, проблема, – Феликс украдкой бросил взгляд на длинные золотистые локоны, вьющиеся по плечам дона Фернанду, и озадаченно нахмурился.

– Теперь ты понимаешь, почему я не могу признать этого мальчика своим наследником, – обречённо вздохнул Бейранец. – Если только пройдёт слух, что жена мне изменила, Бейру накроет волна междоусобиц. Никто не станет подчиняться тому, кто даже собственную жену не смог подчинить.

– И каков план? – Феликс напрягся в ожидании явно нетривиального задания. – Как я могу помочь?

– Забери его, – в глазах Бейранца отразилась боль, видимо, решение расстаться с ребёнком любимой жены далось ему нелегко. – Я не рискну довериться кому-то из приближённых, да и вывезти ребёнка из дворца тайком вряд ли удастся. А ты ведь можешь мгновенно перенестись куда угодно, верно?

– Это не проблема, – у Феликса сразу словно тяжёлый груз с плеч свалился. При всём его цинизме в отношении жителей Земли, ему всё-таки было не по себе участвовать в расправе над ребёнком. – И куда прикажешь его перенести?

– Сам решай, – мрачно процедил Бейранец. – Я не смогу его спрятать так, чтобы никто не нашёл, так что лучше мне этого даже не знать. Но я дам тебе достаточно золота, чтобы этот мальчик ни в чём не нуждался.

– Хорошо, я его спрячу, – Феликс едва удержался от открытого проявления радости. Золото сейчас было очень кстати, поскольку для оплаты работы мастера Бабака заказчику пришлось буквально обнулить свои запасы. – Дай мне пару дней, чтобы подготовить подходящее место для ребёнка, – попросил он.

– Это ещё не всё, – обломал радужные планы мага по вызову дон Фернанду. – Я хочу, чтобы ты нашёл родного отца этого ребёнка. К сожалению, донна Бранка скончалась сразу после родов и не успела поведать мне, кто посмел совершить над ней насилие.

– Ты собираешься сделать этого ребёнка полным сиротой? – в голосе Феликса, помимо его воли, прорезались укоризненные нотки.

– Покарать насильника – это святой долг мужа и правителя, – надменно процедил сквозь зубы рогоносец.

– А если… – Феликс хотел было высказывать предположение, что никакого насилия могло и не быть, но вовремя осёкся. Даже намёк на то, что благородная донна добровольно отдалась какому-то мавру, был равносилен оскорблению. – Что если отец ребёнка покинул Бейру? – быстро нашёлся лицедей.

– Думаю, для тебя не составит труда отыскать насильника и доставить его в мой дворец, – отрезал дон Фернанду.

– Хорошо, – Феликсу ничего не оставалось, как подчиниться. Он, конечно, понимал, что встреча с обманутым мужем не принесёт мавританскому папочке ничего хорошего, однако отказ от исполнения пожелания клиента стоил бы Ефремовой конторе серьёзных финансовых потерь в виде выплаты неустойки, а самому отказнику – его никчёмной жизни. Так что капризничать не приходилось. – Оставь меня ненадолго наедине с ребёнком, – попросил маг, – я отслежу его связь с отцом.

Бейранец кивнул и вышел из спальни, не забыв запереть дверь на замок, а Феликс склонился над колыбелькой и включил эфирное зрение. Увиденное ошарашило его настолько, что маг буквально застыл с открытым ртом. Аура невинного спящего младенца полыхала алыми сполохами ненависти и в добавок была окутана чёрным облаком такого глубокого отчаяния, какое можно увидеть только у обречённого на смерть преступника перед казнью. Внезапно веки малыша дрогнули, и на растерявшегося мага уставились бездонные омуты чёрных глаз, в которых не было ничего детского и невинного.

– Ну чего вылупился? – презрительно поинтересовался младенец хриплым басом. – Никогда мавров не видел?

– Кто ты такой? – Феликс наконец очухался и на всякий случай прикрылся энергетическим щитом.

– На данный момент – человеческий ребёнок, – губы младенчика скривились в глумливой усмешке, превращая его умильную рожицу в зловещую маску, – но на самом деле мне уже больше семисот лет. Да не бойся, я не кусаюсь. Хотя этой высокородной твари, которой плевать на жизнь ребёнка, я бы с удовольствием свернул шею.

– Но как ты сохранил самоидентификацию после смерти? – Феликс был настолько заинтригован феноменом «взрослого младенца», что даже забыл про меры безопасности. – Люди ведь полностью теряют свои личности при перевоплощении. Постой… – он едва ни задохнулся от пришедшей ему на ум догадки. – Ты не человек, верно?

– Зришь в корень, маг, – одобрительно кивнул младенец. – Судя по тому, как быстро ты догадался, сам ты тоже не человек. Из какой ты реальности?

– Зачем тебе это знать? – уже было совсем растаявшая подозрительность Феликса, вспыхнула с новой силой.

– Просто хотел убедиться, что ты не из Аэрии, – спокойно пояснил младенец. – Аэр не стал бы скрывать своего происхождения от другого игрока.

– Завидное знание аэрской культуры, – Феликс снисходительно усмехнулся. – Значит, ты аэр, не так ли. Про ваши извращённые игры ходит много слухов, однако ты переплюнул всех. Хотел получить опыт жизни в младенческом теле? Ну и как? Нравится?

– Очень смешно, – ребёнок скорчил обиженную гримасу. – Ты правда думаешь, что аэры настолько отмороженные? Разумеется, я попал в эту ситуацию не по своей воле. Меня сослали в Игру навечно. Про войну Ставрата слышал?

– Смутно, – небрежно бросил Феликс. – Вроде бы была в Аэрии какая-то война, но она закончилась уже сотни лет назад. Выходит, ты оказался на стороне проигравших. Но как же ты умудрился сохранить память? Насколько мне известно, локальное инфополе стирает личность всего за несколько перевоплощений на Земле даже у аэров.

– Но не у сталкера, – младенец горько усмехнулся. – Кто бы мог представить, что дар станет для меня проклятьем. Если бы у Ставрата была хоть капля сострадания, он бы стёр мою память перед тем, как ссылать в Игру.

– Не понимаю, в чём проблема, – в голосе Феликса и впрямь прозвучало недоумение. – Если ты не теряешь самоидентификации при перевоплощении, то зачем же влезать в тело младенца? Создал бы себе взрослое тело, и всё. В Аэрии вы ведь так и делаете.

– В Аэрии нам не приходится проходить через полный распад тонкого тела, – презрительно фыркнул сталкер. – Мы просто создаём себе новую физическую оболочку и возвращаемся в мир живых. Вот только в инфополе Игры аэрское тело существовать не может, а человеческие тела аэры создавать не умеют. Если бы это было не так, то мы могли бы путешествовать в Игру вообще без симулятора. Даже нашим учёным потребовались сотни лет, чтобы создать более или менее достоверную копию аватарского тела. Куда уж мне.

– Ты хочешь сказать, что на Земле твои навыки управления перевоплощением бесполезны? – Феликс озадаченно нахмурился. – И что же происходит, когда твоя плотная оболочка погибает? Неужели ты просто тупо позволяешь своему тонкому телу распасться?

– Думаешь, у меня есть выбор? – в голосе ребёнка прозвучала обида, смешанная с обречённостью. – Да, мне регулярно приходится наблюдать гибель моего тонкого тела. Но знаешь, что я тебе скажу: по сравнению с осознанным рождением комочком беспомощной плоти – это сущие пустяки. Рождение – вот где настоящий экстрим.

– Неужели в Аэрии тебя ждёт такое страшное наказание, что ты предпочитаешь крутиться в колесе человеческих перерождений? – удивился Феликс.

– Ничего меня там не ждёт, – личико младенчика исказилось в презрительной гримасе. – Предусмотрительные соотечественники лишили меня даже гипотетической возможности вернуться. Цифровой копии моего аэрского тела больше не существует.

– Я не особо разбираюсь в работе симулятора, – Феликс придвинул табурет и уселся рядом с колыбелькой. – Но что тебе мешает вернуться в Аэрию и создать себе новое тело?

– Ты действительно ни черта не разбираешься в симуляторах, – презрительно фыркнул аэрский сталкер. – Связь игрока с симулятором осуществляется именно через те элементы его личности, которые имеются как в его игровой оболочке, так и в цифровой копии его тела. Да, сталкер в состоянии сохранять свою личность при перевоплощении, но если её цифровая копия в симулятор не загружена, то и возвращаться некуда.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что если кто-то уничтожит цифровую копию моего родного тела, то я уйду на перевоплощение в реальности Земли? – от одной мысли о подобном казусе Феликса пробил озноб. – Но почему? Внутри искусственной плотной оболочки я ведь остаюсь артанцем.

– Серьёзно? – насмешливо ухмыльнулся младенец. – Вот уж воистину, только безграмотный артанец мог сморозить подобную чушь. И как же тогда ты можешь ощущать то же, что чувствуют аватары, да и вообще воспроизводить игровую реальность? Она же состоит не только из грубых материальных объектов, к твоему сведению. Нет, дружок, твоё тонкое тело тоже вполне себе человеческое, и его единственное отличие от настоящего аватарского состоит в том, что оно сохраняет память игрока и его самоидентификацию. Именно поэтому, возвращаясь, мы помним, что с нами случилось в Игре.

– Да быть того не может, – Феликс с отчаянием утопающего ухватился за свои устоявшиеся представления о путешествиях в альтернативную реальность. – Если бы моё тонкое тело было человеческим, то я вообще не смог бы вернуться в Артану. Тело ведь связано с инфополем той реальности, в которой ты находишься, в том числе и его тонкая составляющая, а она, между прочим, остаётся жить после смерти плотного тела. Инфополе Земли просто отправило бы меня на перевоплощение, но я почему-то всё-таки возвращаюсь в симулятор.

– А ты не так глуп, – снисходительно хмыкнул аэрский сталкер, – но о работе симулятора у тебя какие-то пещерные представления. Знаешь, что делает симулятор, когда получает сигнал о гибели плотной оболочки? Он аннигилирует тонкое тело игрока, чтобы помешать инфополю Игры сделать свою работу. Только после этого симулятор восстанавливает родное тело игрока по цифровой копии, что и возвращает его обратно в родную реальность. Угадай, что случится, если эта копия тупо отсутствует.

– Симулятор никак не узнает о гибели плотной оболочки, – Феликс завороженно покачал головой, – и тонкое тело останется жить.

– Точно, – в голосе младенца послышалась обречённость. – Ну а поскольку сие тонкое тело вполне себе человеческое, то игровое инфополе будет взаимодействовать с ним в штатном режиме, то есть отправит на перевоплощение.

– Я и не знал, что всё так наворочено, – Феликс восхищённо цокнул языком. – Столько раз пользовался симулятором, но даже не представлял, насколько это сложная машина. Да, теперь мне понятно, почему ты вынужден крутиться в колесе перерождений Земного инфополя. Сочувствую, правда, – артанец хотел ободряюще погладить ребёнка по головке, но в данных обстоятельствах счёл подобное панибратство неуместным. – Я бы хотел помочь, но не знаю как.

– Сможешь переправить меня в свой мир? – живо поинтересовался сталкер.

– Я, конечно, умею трансгрессировать, – Феликс задумчиво покачал головой, – но только в пределах одной реальности. Путешествовать на Землю я могу только с помощью симулятора, ведь я тоже не умею создавать человеческое тело.

– Ладно, проехали, – губы младенца скривились в презрительной гримасе. – Значит, из Игры мне не вырваться. Ну хотя бы подыскать для меня какую-нибудь цивилизованную локацию ты сможешь?

– Конечно, – поспешил заверить ссыльного сталкера Феликс. – На Земле полно приятных местечек, где имеется электричество, канализация и прочие коммунальные удобства.

– Да плевать мне на эти цивилизационные примочки, – аэр буквально взорвался, – главное, чтобы в той локации не относились к детям как к ненужному мусору. Не хочу, чтобы меня снова убили прямо в младенчестве.

– Ты боишься смерти? – удивился Феликс. – А говорят, что аэры относятся к смерти как к переодеванию. Значит, врут.

– Поздравляю, ты собственными глазами увидел единственного в своём роде аэра, который боится умирать, – сталкер зло скрипнул зубами. – Но знаешь что, артанец: если бы тебе хоть раз пришлось пройти через этот кошмар осознанного рождения в младенческом теле, ты бы воздержался от своего высокомерного стёба.

– Прости, – искренне повинился Феликс, – я сделаю всё, что в моих силах, чтобы сберечь твою жизнь. Как только передам твоего биологического папашу на расправу принцу, сразу вернусь за тобой.

Глава 4

Кавалькада, состоявшая из трёх дюжин разодетых в парадные одежды всадников, свернула с тракта и устремилась к высившимся над пологими холмами шпилям монастыря святого Олафа, где располагалась резиденции епископа Лунда преподобного Нильса. Обитые медью дубовые ворота святой обители гостеприимно распахнулись, и копыта лошадей бодро зацокали по плитам внутреннего двора. На улице моросил противный мелкий дождик, но епископ не поленился выползти из своих покоев, чтобы поприветствовать нового короля с его многочисленной свитой. Всё-таки это был первый после коронации визит главы светской власти к главе власти духовной.

На самом деле Нильс ожидал строптивого монарха уже довольно долго и с нетерпением, но наглый выскочка отчего-то не спешил почтить своим вниманием резиденцию епископа. Такой необъяснимый игнор святой матери церкви со стороны самозванца Нильса не столько раздражал, сколько озадачивал. Ведь даже последнему бонду было известно, что без поддержки церкви королевская власть – это просто беспомощный исполин на глиняных ногах. Ткни его, и грохнется оземь, рассыпавшись в пыль. Впрочем, Нильс ни секунды не сомневался в том, что рано или поздно даже до этого тугодума должно было дойти, в чьих руках находится истинная власть. Вот тогда-то спесивый королёк приползёт на карачках и будет смиренно просить прощения и, конечно же, помощи.

Не то чтобы преподобному Нильсу так уж не терпелось обуздать гордыню королевской особы. Он был человеком прагматичным и не падким на драматичные сцены. Причиной его нетерпения была вполне себе рациональная необходимость выбрать сторону в той подковёрной борьбе, которая развернулась буквально с момента оглашения воли усопшего Хальвдана. На самом деле выбор сей был довольно очевидным, поскольку ставка его величества Свена Отважного выглядела откровенно слабой и проигрышной по сравнению со ставкой могущественного ведельского клана, главой которого являлся брат прежнего правителя Лунда герцог Рандруп.

Епископу было хорошо известно как плачевное состояние королевской казны, так и неописуемые богатства Веделей, тем не менее он не спешил присоединиться к одной из враждующих партий и опять же из соображений собственной выгоды. Как известно, безвыходная ситуация является очень неплохим стимулом для проявления поистине королевской щедрости, в то время как осознание собственного могущества отнюдь не располагает ценить союзников. Так что сначала следовало узнать, что конкретно король готов предложить за поддержку церкви, а потом уж решать.

Терпения опытному интригану было не занимать, тем не менее к исходу второго месяца ожидания визита королевской особы он уже готов был всё бросить и открыто выступить на стороне Веделей. К счастью, у Нильса хватило ума не поддаться эмоциям, и вот момент триумфа наконец-то настал. Уже по тому, как король бодрой походкой двинулся к ожидавшему его прелату, можно было сделать вывод о том, что его припёрло не по-детски. Свен явно спешил, и это было очень хорошим знаком для формирования правильной переговорной позиции в предстоящем торге.

Король в сопровождении четырёх приближённых подошёл к встречавшей его церковной делегации, и все пятеро вежливо поклонились. Самодовольная улыбка сразу стекла с физиономии епископа. Нет, не так должен был вести себя униженный проситель. Представитель светской власти, признающий главенство власти духовной, должен был как минимум преклонить колени, а то и вообще пасть ниц перед главой святой матери церкви.

– Мы не ожидали Ваше величество в нашей святой обители в столь неурочный час, – процедил сквозь зубы Нильс, бездарно изображая радушие. – Месса уже закончилась. Что привело короля в монастырь святого Олафа?

– У меня появились кое-какие вопросы, касающиеся веры, – на лице Свена не дрогнул ни один мускул, он был сама серьёзность и почтительность. – Думаю, главе церкви не составит труда развеять мои сомнения.

– Ты усомнился в боге, сын мой? – брови прелата грозно сошлись над переносицей.

– Нет, конечно, – поспешил заверить священника король, – я искренне верю в Создателя. Меня терзают сомнения лишь касательно роли церкви.

На лицо Нильса снова вернулась фальшивая отеческая улыбка. Похоже, выскочке уже было не до соблюдения правил куртуазности, коли он с ходу в карьер перешёл к делу, вместо того, чтобы сначала хотя бы прощупать почву. Если поначалу епископ и сомневался в исходе переговоров, то теперь окончательно уверился в том, что такого бесхитростного простофилю будет очень легко склонить к нужному решению. Величественным жестом Нильс пригласил короля с его свитой в свою приёмную, где уже был накрыт стол с изысканными напитками и лёгкой закуской. Он специально приказал выставить все имевшиеся в монастыре диковинные яства, чтобы подчеркнуть своё богатство перед почти нищим королём.

– Попробуйте это вино, ваше величество, – гостеприимный хозяин указал на серебряный кувшин украшенный филигранной чеканкой. – Его доставили морем из Романии. Мне устав не позволяет употреблять горячительные напитки, но Вам нет нужды отказывать себе в удовольствии.

– Меня устав не ограничивает, это правда, – расслабленно улыбнулся король, – но я тоже, пожалуй, воздержусь. Разговор у нас будет серьёзный, и мне хотелось бы сохранить остроту восприятия, чтобы по достоинству оценить всем известную мудрость преподобного Нильса. Так скажи мне, епископ, на чём зиждется твоя вера? Ты ведь, я думаю, никогда не встречался с богом лично, не так ли.

Содержание вопроса, да и форма подачи довольно сильно смахивали на откровенное богохульство, однако лицо короля отражало лишь его неподдельный интерес и почтительность, а потому епископ решил не обращать внимания на вызывающие слова. Что взять с невежественного самозванца?

– Благодать божья присутствует во всём, что нас окружает, – принялся проповедовать священник. – Это Его волей светила движутся по небосводу, поля дают нам хлеб насущный а леса – дичь. Каких доказательств тебе ещё нужно?

– Вот видишь, Эйнар, – король повернулся к одному из сопровождавших его спутников, – а ты говоришь, что всё дело в золоте.

– Я не понимаю, о каком золоте идёт речь, – наверное, именно в этот момент епископ почуял подвох, но легкомысленно отбросил свои подозрения. Для привычного к схоластическим диспутам прелата высказывания короля звучали настолько наивно, а поведение его было столь бесхитростным, что разглядеть за всем этим коварную интригу смог бы только параноик.

– Ну как же, – поддержал своего сюзерена граф Эйнар, командовавший королевской гвардией, – разве не богатство церкви привлекает к ней верующих?

– Поверь мне, воин, – Нильс снисходительно усмехнулся, – истинная вера не нуждается в богатстве. Люди идут в церковь не для того, чтобы насладиться красотой убранства, а чтобы внимать слову божию.

– Тогда зачем же вы украшаете храмы? – в голосе короля прозвучало такое искреннее недоумение, что даже Фома неверующий не смог бы заподозрит его в лукавстве. – Разве слово божие, произнесённое под открытым небом, несёт верующим не ту же господню благодать, что и церковная проповедь?

– Ты прав, сын мой, – дискуссия явно отклонилась от намеченного епископом плана, тем не менее она откровенно крутилась вокруг темы богатства церкви, что как раз и являлось сферой интересов преподобного Нильса. Поэтому он решил поддержать разговор в прежнем русле. – Наши прекрасные храмы – это всего лишь выражение нашего чувства благодарности Творцу. Возводя эти величественные здания, мы прославляем Его величие и могущество.

– Как это? – на лице короля появилось выражение откровенного непонимания. – Зачем Создателю, сотворившему весь наш мир, нужны эти набитые добром сооружения? Он же бог. Ему не требуется есть, пить и укрываться от непогоды под крышей церкви. Выходит, вы предлагаете Создателю то, что ему не нужно.

– Никому не ведом замысел божий, – одёрнул раздухарившегося монарха священник. – Мы можем лишь стараться узреть Его славу в меру своего невежества и выразить свою любовь к Всевышнему в богатом убранстве Его храмов.

– Я так и знал, что храмы строятся не для бога, а для людей, – король задумчиво покачал головой. – Видимо, предполагается, что в богатстве церкви верующие должны узреть величие Создателя. Но тогда я вообще ничего не понимаю, – посетовал он. – Ты же вроде бы только что сказал, что люди идут в церковь исключительно за словом божьим. Разве нет?

– Вы абсолютно правы, ваше величество, богатство – это тлен в сравнении с истиной, которая нисходит к верующим через служителей дома господня, – прелат уже был окончательно сбит с толку, но никак не мог сознаться в том, что беседа о боге была ему откровенно неинтересна. В конце концов, на приёме присутствовали и другие высокопоставленные служители церкви, перед которыми он никак не мог ударить в грязь лицом.

– Что же это получается? – король озадаченно нахмурился. – Люди жаждут узреть истину, а вы, подобно ярмарочным зазывалам, отвлекаете их внимание золотыми безделушками? Сдаётся мне, что богатство церкви нужно не богу и не прихожанам, а самим церковникам.

– Это ложь! – один из присутствовавших на приёме священников не выдержал наглых обвинений невежественного самозванца и вступился за честь и достоинство церковной братии. – Нас не прельщают мирские соблазны, мы алчем истины. Разве может сравниться вечная благодать царствия небесного с презренным золотом?

– Никто из нас не держится за временные блага, которые предоставляет нам жизнь в стенах монастыря, – поддержал возмущённого собрата его сосед. – Если господу будет угодно испытать нашу веру, мы примем любые испытания со смирением и радостью.

– Вот идиоты. Очевидно же, что это ловушка, – Нильс мысленно выругался, причём не стесняясь в выражениях. Ему вдруг померещился смачный лязг захлопнувшихся хищных челюстей капкана, и прелат невольно поёжился как от озноба.

– Это правда? – обратился король к епископу. Его голос прозвучал одновременно удивлённо и одобрительно, как бы даже ободряюще. Ну ещё бы, ведь именно к подобному признанию он и подводил тупое монашье стадо. Но что тут мог возразить старший пастырь этих безмозглых овец?