Полная версия
Я проснулся ещё до будильника. На часах было без десяти шесть, и утреннее солнце уже вовсю светило. Несколько секунд я лежал, пытаясь понять, что меня разбудило. Потом до меня дошло, что на улице было шумно, очень шумно.
Снаружи слышались голоса и громкие выкрики. Я быстро оделся и вышел из дома.
Люди стояли возле дома старосты. Их было гораздо больше, чем я когда-либо видел в деревне за всё время своего пребывания здесь. Мужчины, женщины, старики — они толпились у калитки, переговаривались, спорили, кто-то нервно жестикулировал, а кто-то просто стоял молча, глядя в сторону дороги.
Я подошёл ближе. Понять, что происходит, было невозможно. Голоса смешивались в один сплошной гул. Я окликнул нескольких человек, находившихся ближе всего, и спросил, вернулся ли староста. Они покачали головами.
Девушка, стоявшая рядом, тяжело вздохнула и сказала, что, как назло, всё происходит именно тогда, когда Митрыча нет в деревне.
Я нахмурился.
— Что случилось?
Она посмотрела на меня так, будто сама до конца не верила в то, что говорит.
— Труп нашли.
Слово прозвучало глухо и тяжело.
— Где? — спросил я.
— У пруда, — тихо ответила она.
Девушка сглотнула и отвела взгляд.
— Мужики утром мимо шли и нашли.
Кто-то из толпы заговорил громче.
— Всплыл уже.
— Голова свёрнута.
— Глаза вылезли.
Я почувствовал, как внутри становится холодно.
Люди начали говорить вперебой.
— Сам пошёл! — крикнул один из мужиков.
— Я видел, как он ночью в ту сторону направился!
— Да кто ж его знает — отвечали другие.
Я слушал всё это и никак не мог понять одного. Если люди видели, как он шёл туда, то почему его никто не остановил? Я осторожно спросил:
— Кто это был?
Женщина рядом со мной пожала плечами.
— Да обычный мужик. Вон там жил, — сказала она, указав на домик через два дома отсюда. Она немного подумала.
— Не пил вроде. Работал, иногда в город ездил.
— Родственники есть?
— В деревне нет.
Она снова покачала головой.
— Здесь один жил.
Люди говорили, что ещё вчера всё было нормально. Что он ничем не отличался от других, ни на что не жаловался и ни с кем не ссорился. И всё же ночью он пошёл к пруду. А утром его нашли там окоченевшим и раздувшимся, с уже заметными пятнами разложения. Для человека, который ещё ночью был жив, тело выглядело так, будто пролежало у воды гораздо дольше.
В толпе начали спорить о том, что теперь делать. — Хоронить надо.
— А кто хоронить будет?
— Родни-то нет здесь.
— Такие дела Митрыч решает!
— А Митрыча нет!
И вдруг я заметил Василия. Старик стоял чуть поодаль, но по его лицу было видно, что он едва сдерживается. Через секунду он резко шагнул вперёд и начал расталкивать людей локтями.
— Да вы что, слепцы, что ли?! — закричал он. — Не понимаете?!
Толпа загудела.
— Он его позвал! — продолжал Василий, указывая рукой куда-то в сторону пруда. — Позвал его! Кто слышит этот зов и идёт на него — тот не возвращается!
Люди начали шикать на него.
— Опять ты за своё.
— Замолчи уже!
— Сумасшедший.
Какая-то крепкая женщина схватила его за рукав и попыталась увести в сторону.
— Пойдём, дед! Хватит людям голову морочить!
Василий продолжал что-то говорить, но его уже почти никто не слушал. Я стоял среди этой толпы и вдруг ясно понял одну вещь. Помощи от этих людей ждать не стоит. Никто здесь не хочет слышать правду. И единственный человек, который может хоть что-то объяснить, — староста.
Который неизвестно когда вернётся. С этими мыслями я направился в больницу.
День прошёл странно. Люди весь день гомонили на улице, обсуждали случившееся, но в больницу так никто и не пришёл. Я сидел за столом, писал отчёты и наблюдения для университета, но мысли постоянно возвращались к утренней толпе и к телу, найденному у пруда.
Иногда с улицы доносились обрывки разговоров. Иногда доносился чей-то тяжёлый вздох, но дверь больницы так и не открылась. Ближе к вечеру деревня постепенно стихла.
Солнце клонилось к лесу, длинные тени ложились на дорогу, и я понял, что пора идти к дому старосты. Я всё равно собирался туда.
Когда я подошёл к его дому, людей там снова было много. Но теперь они не переговаривались растерянно, как утром, а внимательно слушали. Я вытянул шею и увидел Митрыча.
Староста стоял во дворе и спокойно раздавал распоряжения. Я прибавил шаг и занял место, откуда мне было хорошо его видно.
Он говорил, кому нужно сходить на почту и отправить телеграмму в город — родственникам погибшего мужчины. Объяснял, что сделать это нужно сегодня же. Если ответа не будет, придётся хоронить. И тогда похороны будут на старом кладбище.
Митрыч сказал, что пока тело нужно оставить в леднике при доме самого погибшего: там всегда было прохладно. До ответа на телеграмму. А на всякий случай уже сейчас нужно подготовить могилу у старой разрушенной церкви.
Только тогда я узнал, что в Змеевке было два кладбища. Одно — обычное деревенское, где хоронили тех, чью смерть можно было объяснить: умерших от старости, болезни или в результате несчастного случая. А второе находилось у старой разрушенной церкви. Там хоронили тех, кто погиб при странных, необъяснимых обстоятельствах, будто к их смерти было причастно что-то сверхъестественное. Именно там собирались копать могилу.
Я стоял, слушая, как староста распределяет обязанности между людьми, и вдруг почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо.
Я вздрогнул и обернулся. Позади стоял Степан.
— Я передал батьке твою просьбу, — тихо сказал он. — Он сказал, что поговорит с тобой после собрания.
Он кивнул в сторону двора.
— Сейчас решают, что делать дальше.
Степан немного помолчал, а потом добавил:
— Батя за тебя переживал. И он рад, что у тебя всё в порядке.
Потом он снова посмотрел на людей во дворе.
— Оставайся. Он скоро закончит.
Я кивнул и остался ждать.
Сердце у меня билось быстрее обычного. Я понимал: разговор со старостой может многое объяснить. А может, наоборот, сделать всё ещё хуже.
Глава 8
Я дождался, пока собрание закончится. Люди расходились не сразу, словно неохотно отпуская то напряжение, которое держало их здесь всё это время: сначала ушли самые разговорчивые, потом те, кто просто слушал.
Я остался у калитки, не решаясь ни уйти, ни подойти ближе. Сердце билось слишком быстро, и дело было не в усталости и не в холоде: внутри росло странное, тяжёлое ощущение, будто сейчас я услышу нечто такое, после чего прежняя жизнь станет невозможной.
Когда двор окончательно опустел, Митрыч обернулся и заметил меня. Он подошёл неспешно и, к моему удивлению, улыбнулся — спокойно, по-доброму.
— Ну что, Тимофей живой.
Я кивнул и, немного помедлив, спросил:
— Как ваша жена?
Он тяжело вздохнул, но в голосе его не было тревоги — только усталость человека, который уже пережил самое страшное.
— В порядке. В городе осталась, в больнице, в стационаре. Врачи сказали: похоже, микроинфаркт, что-то с сердцем. Но главное, что обошлось.
Он задержал на мне взгляд чуть дольше обычного и добавил уже тише:
— Я, признаться, перепугался за тебя. Мы ж ночью к тебе ходили, звали-звали и не дозвались. Думал, ты сгинул.
Я отвёл глаза, не в силах выдержать этого спокойного, почти заботливого тона.
— Я просто гулял, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Осматривался, тут у вас красиво.
Даже мне самому это объяснение показалось слабым. Я замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и всё же продолжил:
— У меня есть вопросы. И кое-что меня беспокоит.
Митрыч коротко кивнул, словно давно ждал этих слов.
— Понимаю. Пойдём в дом.
Мы прошли внутрь. В доме пахло тёплым тестом, квасом и чем-то приятным, домашним, что на мгновение выбивалось из общего ощущения тревоги. На столе стояли кувшин и тарелка с ещё тёплыми пирожками.
— Присаживайся, — сказал он, подвигая ко мне кружку.
— Угощайся.
Я сел напротив, но к еде не притронулся.
Несколько секунд я молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается, а затем начал говорить. Сначала осторожно, будто проверяя, можно ли произносить это вслух. Потом быстрее, почти сбивчиво.
Я рассказал ему всё: как ночами в доме начинались шорохи и скрипы, не дававшие мне уснуть; как среди этой тишины, давящей и неестественной, вдруг появлялось ощущение, что меня кто-то зовёт — тихо, почти неразличимо, но настойчиво и упрямо; как с каждым днём это чувство становилось сильнее, будто кто-то всё ближе подбирался ко мне.
Я рассказал, как решил уехать. Как ждал автобус, который так и не приехал, и как пошёл пешком. Что шёл долго, упорно, пока не понял, что снова возвращаюсь в ту же самую точку, откуда начал.
Слова путались, иногда я замолкал, не находя, как объяснить это всё, но Митрыч слушал внимательно, не перебивая, и в какой-то момент я ясно понял: он не удивлён.
Когда я закончил, он кивнул, будто услышал именно то, что ожидал услышать.
— Видишь, парень, тут какое дело.
Он чуть наклонился вперёд, опираясь локтями о стол.
— Деревня у нас не совсем обычная. Была когда-то нормальной, а сейчас и сам видишь.
Я молчал, не отрывая взгляда от его лица.
— Место это держит людей, — продолжил он спокойно. — Но не всех, а тех, кто что-то в себе носит: вину, обиду, стыд. Тех, кто сам себя грызёт, винит и не может простить.
Он говорил ровно, без нажима, но каждое слово ложилось тяжело, будто находило во мне отклик.
— А вот тех, кто уверен, что прав, кто ни в чём себя не обвиняет, — тех оно не держит.
Я невольно сжал пальцы.
— Я вот езжу в город, — продолжил он. — Жена моя там сейчас. Стёпка тоже может уехать, когда захочет. Значит, не держит нас деревня, пока не держит.
Он на мгновение замолчал, затем добавил:
— Причина, если верить Василию, в лесу. На старом капище. Но что там, я не знаю.
Я сразу поднял голову.
— А что, никто не пытался разобраться? С этим местом? С капищем? Неужели никто не ходил туда? Обычные люди, которые в это всё не верят?
Митрыч посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись.
— Пытались, — сказал он после короткой паузы. — Только не доходили.
Он откинулся на спинку стула, словно возвращаясь мыслями куда-то далеко.
— Видишь, в чём дело: обычные люди туда пройти не могут. Лес не пускает.
Он говорил медленно, будто подбирая каждое слово.
— То волки объявятся, стая целая, ни с того ни с сего. То следы медвежьи такие, что и подходить страшно. Лес там густой, дикий да зверья полно. И чем дальше идёшь, тем хуже.
Он посмотрел на меня прямо.
— Никто туда просто так не полезет. Шкурой своей рисковать никто не станет. А вот тех, кого лес сам позвал, тех звери не трогают.
Я замер, не дыша, и в груди стало холодно.
— Иногда, — добавил он тише, — будто даже провожают.
Он нахмурился.
— Место-то особое.
Я опустил взгляд. Всё внутри медленно сжималось.
— Я тебе честно скажу, — продолжил он после паузы. — Помочь выбраться отсюда я не могу.
Митрыч развёл руками, и в этом жесте чувствовалась не беспомощность, а лишь честность.
— Могу попробовать тебя отвезти. Но, скорее всего, дорога снова вернёт нас сюда. Многие пытались, — добавил он тише. — Кто-то не вернулся. Кто-то в лес ушёл и пропал. Кто-то сам к пруду пошёл.
Я закрыл глаза. Слова давили изнутри.
— Я не могу — выдохнул я, почти не слыша собственного голоса. — Я не хочу здесь оставаться.
Слёзы потекли сами. Я уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как плечи начинают подрагивать.
Митрыч долго молчал, давая мне время прийти в себя, а потом тихо заговорил:
— Ты не спеши горевать. Мы с тобой на днях всё обдумаем. Чем смогу — помогу.
Спустя время добавил:
— Главное — не молчи. Если что-то случится, сразу мне говори.
Я медленно опустил руки.
Староста смотрел прямо, спокойно.
— Я вижу, ты парень добрый, — сказал он. — И переживаешь сильно. Авось вместе что-нибудь да придумаем.
Я сглотнул и, сам не ожидая, хрипло спросил:
— А вы почему не уедете отсюда?
Митрыч усмехнулся устало, без веселья.
— А куда ж нам ехать-то? — ответил он спокойно. — Дом наш здесь, да и мы не молоды. Это Стёпка может уехать. Мы его не держим. Хочет, так пусть живёт в городе.
Он нервно притопнул ногой.
— Только не хочет он. Говорит, Змеевку любит. Всё его здесь устраивает. Да и нас оставлять не хочет. Говорит: «Куда ж вы без меня?».
Я поник, потому что для кого-то это место было домом, а для меня стало ловушкой.
— Ешь давай, — строго сказал Митрыч. — Силы тебе пригодятся. Но для начала надо всё разузнать. И старика Василия расспросить как следует. Он явно знает больше, чем говорит.
Я кивнул, но внутри не стало легче. Потому что чем больше я узнавал, тем яснее становилось: меня не просто не отпускают — меня уже выбрали, и теперь я игрушка.
Глава 9
Когда я вернулся домой, в нём было тихо. Уже не та тяжёлая, звенящая тишина, что стояла иногда в деревне днём, а обычная, человеческая, в которой можно было хотя бы ненадолго перевести дух и почувствовать себя живым.
Я закрыл за собой дверь, медленно прошёл к столу и остановился, будто не понимая, что делать дальше, потому что мысли после разговора с Митрычем всё ещё гудели в голове, не складываясь ни во что цельное и только усиливая странное чувство, что я застрял в чём-то гораздо большем, чем просто чужая деревня.
Я сел. Провёл ладонью по лицу. И почти сразу потянулся к бумаге. Мне нужно было написать Нике.
Я всё ещё не получил ответа на первое письмо, и это тревожило меня куда сильнее, чем я готов был признаться самому себе, потому что я не знал, дошло ли оно вообще, прочитала ли она его или же оно так и осталось где-то по дороге, затерявшись между этим странным местом и привычным миром.
Но мне всё равно нужно было писать. Потому что это было единственное, что связывало меня с нормальной жизнью.
Я взял ручку, немного посидел, глядя на чистый лист, и, сделав глубокий вдох, начал.
Ника, здравствуй.
Я не знаю, дошло ли до тебя моё первое письмо, но очень надеюсь, что да, потому что здесь почта работает странно: письма увозят всего несколько раз в неделю, и иногда мне начинает казаться, что они могут просто исчезнуть по дороге, так и не дойдя до адресата.
Но я всё равно пишу, потому что мне важно, чтобы ты знала, что со мной происходит.
Ты, наверное, можешь посчитать меня сумасшедшим после того, что я сейчас напишу, но, если честно, я и сам уже не уверен, каким я становлюсь здесь. Мне кажется, эта деревня понемногу сводит меня с ума.
Я всё-таки оказался у пруда. Не потому, что решился туда пойти, и не потому, что хотел проверить какие-то слухи, а как-то само вышло.
Я возвращался домой, шёл знакомой дорогой, думал о своём и в какой-то момент просто поднял глаза и понял, что стою у воды. Я не помню, как туда дошёл. Не помню, где свернул. Будто дорога сама привела меня туда, куда я идти не собирался.
Вокруг было тихо, слишком тихо, и от этого становилось не по себе. А сам пруд выглядел так, словно в нём было что-то большее, чем просто вода: что-то тёмное, тяжёлое, будто он не просто существует, а наблюдает за мной.
Я стоял и смотрел на него, и в какой-то момент мне показалось, что я слышу голос. Очень тихий и едва различимый, будто кто-то зовёт. Не громко, не настойчиво — наоборот, почти ласково, так, что сначала даже не понимаешь, что это не твои собственные мысли. И от этого становилось ещё страшнее.
Я не остался там. Я не смог. Но с тех пор у меня ощущение, что это место не отпускает. Я пытался уехать, правда пытался, но у меня не получилось. Дорога будто водит меня по кругу, раз за разом возвращая назад.
Я знаю, как это звучит. Поверь, я сам бы не поверил, если бы кто-то рассказал мне такое раньше. Но здесь вообще многое не поддаётся объяснению. Днём стоит тишина, от которой буквально звенит в ушах, а ночью, наоборот, появляются звуки. Скрипы, шорохи, будто кто-то ходит рядом, но ты не видишь, кто именно.
Иногда мне кажется, что меня снова зовут. И я начинаю сомневаться, где заканчивается реальность и где начинается что-то необъяснимое.
Я почти не сплю. И с каждым днём мне всё сложнее понять, что происходит.
Работа здесь, если честно, несложная. Меня отправили сюда скорее для вида, чем для реальной практики. Я осматриваю людей, записываю наблюдения, а в серьёзных случаях просто отправляю их в город. Но дело даже не в работе. Само место давит так, что иногда становится трудно дышать.
Я часто думаю о тебе. О том, как мы гуляли в парке, ели мороженое и спорили о всяких глупостях, которые тогда казались важными, а теперь кажутся чем-то невероятно тёплым и живым.
Я вспоминаю твои глаза — серые, как небо после дождя, и твои длинные каштановые волосы, которые мягко ложились на плечи, когда ты их распускала.
И, знаешь, мне кажется, что тогда я был намного счастливее, чем сейчас. Мне не хватает этого. И мне не хватает тебя.
Я хотел написать тебе кое-что важное: я давно хотел сказать, что люблю тебя.
Я остановился. Рука зависла над бумагой. Чернила чуть расплылись. Я выдохнул и, немного помедлив, провёл линию, перечёркивая написанное. Я сжал ручку так, что она скрипнула.
... в общем, я просто хотел сказать, что ты мне очень дорога. И я часто вспоминаю тот поход, когда мы сидели у костра, пели песни и смеялись вместе со всеми, хотя на самом деле мне было хорошо не столько из-за самого похода, сколько из-за того, что ты была рядом. Я очень надеюсь, что мы ещё увидимся. И тогда я смогу сказать тебе всё, что не решился написать сейчас. Пожалуйста, ответь, если сможешь. Расскажи, как ты, чем живёшь, что у тебя происходит. Мне правда важно это знать. И не забывай меня. Твой Тим.
Я долго сидел, глядя на последнюю строчку, не решаясь сложить лист.
В груди было странное чувство: смесь тепла и тревоги, будто я подошёл очень близко к чему-то важному, но так и не смог сделать последний шаг. Я мог написать это. Но не написал.
Наверное, потому что боялся не столько отказа, сколько неизвестности — того, каким окажется её ответ и будет ли он вообще.
Я аккуратно сложил письмо и положил его на край стола. С утра нужно будет отнести его на почту, пока не начался приём, и заодно спросить, не приходило ли что-нибудь на моё имя. Мысль о возможном ответе вдруг показалась почти спасительной.
Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Передо мной снова возник её образ — голос, смех, лёгкое движение волос, когда она отворачивалась, делая вид, что обиделась.
Я бы очень хотел сказать ей всё это лично. Когда выберусь. Если выберусь.
Потому что сейчас мне оставалось только писать. И надеяться, что хотя бы письма отсюда ещё могут дойти.
Глава 10
Утро выдалось настолько неожиданно спокойным, что на какое-то короткое время мне даже показалось, будто всё происходившее в последние дни было не более чем тяжёлым, вязким сном, от которого я наконец-то смог проснуться.
Я открыл глаза без привычного напряжения и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к себе: к дыханию, к телу, к мыслям, которые на этот раз не метались, а текли медленно и почти лениво.
Я поднялся, умылся, поставил чайник. Вода закипела быстро, и этот простой, бытовой звук вдруг показался чем-то обнадёживающим, как будто в этом доме ещё оставалось место для обычной жизни, не затронутой тем, что происходило снаружи.
Я налил себе чай, сел за стол и сделал первый глоток. Горячий, терпкий, самый обычный, но именно в этой обычности было что-то спасительное, и на мгновение мне действительно показалось, что всё можно вернуть, что стоит только выйти за порог — и мир окажется прежним.
Но стоило мне выйти на улицу, как это ощущение исчезло. Деревня была той же самой, слишком тихой. И в этой тишине было что-то настороженное, будто сама Змеевка наблюдает за тобой — не открыто, не враждебно, а как-то скрытно, исподволь, никак не проявляя себя, но всё равно давая понять: ты здесь не просто так.
Я взял письмо и направился к почте.
Небольшое деревянное здание стояло недалеко от дороги — это была почта, такая же, как и остальные дома в деревне, только чуть меньше и без огорода и забора. У двери уже стояли двое, тихо переговариваясь, словно даже здесь не смели говорить громче.
Я зашёл внутрь. Там, как всегда, пахло бумагой и старым деревом. Женщина за стойкой узнала меня сразу. Я протянул ей письмо.
— В город, — сказал я.
Она кивнула и аккуратно отложила его в сторону.
— А для меня письмо не приходило? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Она покачала головой.
— Нет, писем не было.
Я кивнул, и в груди неприятно потяжелело, словно эта простая фраза окончательно отрезала меня от привычной жизни.
— Когда отправят? — спросил я, кивая на своё письмо.
— Завтра вечером повезут. А обратно на следующий день к утру. Зайди потом, может, что-нибудь и будет.
Я уже собирался уходить, когда она вдруг добавила:
— Писем не было, но тебе телеграмма пришла.
Я замер. Она достала сложенный лист и протянула мне.
— Из университета.
Я развернул его прямо там. Короткий, сухой текст:
Практику сокращают, допускается досрочное завершение при наличии отчётов, можно возвращаться раньше.
Я перечитал это дважды, и в груди на мгновение вспыхнула надежда, осторожная, почти болезненная. Ещё немного, и можно будет уехать, вернуться, выбраться.
Я аккуратно сложил лист, поблагодарил и вышел. Но стоило сделать несколько шагов, как это чувство стало рассеиваться, словно растворяясь в той самой тишине, которая никуда не делась.
Я направился в больницу, заранее решив, что сегодня не ограничусь обычным приёмом. Мне нужно было понять хоть что-то, разобраться, что здесь происходит.
Дом знахарки встретил меня всё тем же терпким запахом трав, въевшимся в стены, в пол, в сам воздух. Казалось, будто стены впитали в себя годы чужих болезней, разговоров и надежд, которые так и не оправдались.
Я только успел разложить бумаги, как дверь тихо скрипнула.
Первой пришла Марфа. Сухонькая старушка с платком, повязанным под подбородком, с внимательными, чуть выцветшими глазами, в которых, несмотря на возраст, всё ещё теплилось живое участие.
Она приходила ко мне уже не первый раз. И, как я понял, не столько из-за болезней, сколько из-за одиночества.
— Ох, Тимофей, — вздохнула она, усаживаясь, — вот и опять я к тебе.
— Проходите, Марфа, — мягко ответил я. — Что беспокоит?
Она махнула рукой.
— Да что уж там, всё как всегда. Спина ноет, колени ноют, да и дело не в этом.
Она посмотрела на меня чуть теплее.
— Поговорить хочется.
Мы говорили долго — о погоде, о жизни, о том, как раньше всё было иначе, и только спустя время я осторожно спросил:
— Марфа, а вы ничего странного здесь не замечали?
Она прищурилась и задумчиво ответила:
— Да чего только не бывает. Шорохи какие-то слышатся иногда. Ну так, поди, домовой, у кого его нет-то?
