Змеевка. Мёртвый голос воды

Анастасия Самофеева

Змеевка. Мёртвый голос воды

Глава 1

Начало июня выдалось жарким. Змеевка утопала в зелени — трава только поднялась, листья на берёзах были ещё светлые, молодые. Воздух стоял густой, тёплый, пах свежей землёй и дымом. После города деревня казалась непривычной, в ней что-то было не так.

Я только вышел из автобуса и сразу это почувствовал. В начале лета деревня должна быть наполнена звуками: щебетанием птиц, голосами, хлопающими калитками. Но здесь не было ничего: ни лая, ни кудахтанья, ни детского смеха. Даже ветер будто обходил это место стороной. Тишина не просто стояла, она давила. Била по ушам. Заставляла слышать собственное дыхание.

Я невольно провёл ладонью по коротко стриженным рыжим волосам. Когда нервничаю, то всегда так делаю. Солнце слепило, и я щурился, чувствуя, как веснушки на лице будто нагреваются сильнее обычного. В отражении тёмного стекла автобуса мелькнули мои собственные голубые глаза, слишком светлые для этой неподвижной, притихшей деревни. Я был выше большинства знакомых, и сейчас это ощущалось особенно, будто я слишком заметный, совсем чужой.

Дрожь пробежала по спине. Вот это меня занесло. Надо было всё-таки договориться с деканатом. Упросить, настоять, убедить. Пусть бы отправили в городскую больницу, хоть в самую захудалую, но нет. Практика в Змеевке. Целый месяц. Ладно. Закончу третий курс и на четвёртом выбью себе нормальное место.

Я достал телефон. Связи не было. Попробовал отправить сообщение Веронике. Потом позвонить маме. Телефон упрямо показывал пустые полоски. Просто отлично.

С остановки деревню было видно хорошо. Дома стояли неровными рядами, между ними огороды, вдали колодец. Всё это окружал лес, плотный, тёмный, слишком близкий. Он словно подступал к самым окнам.

Чуть поодаль блеснула вода. Пруд. Стоило перевести на него взгляд, как по коже пробежали мурашки. Неприятный озноб коротко встряхнул тело, будто кто-то провёл холодной ладонью по позвоночнику.

Я отвёл глаза.

— Эй, парень, ты чьих будешь? — прохрипел голос.

На завалинке сидел мужик с соломинкой во рту. Он смерил меня любопытным взглядом.

— Рыжий... Не местный.

— Тимофей. Можно Тим. Приехал на практику. — Я протянул руку. — Подскажете, где старосту найти?

Мужчина сжал ладонь неожиданно крепко. И смотрел чуть дольше, чем нужно.

— В третьем доме живёт, там у колодца. Митрыч звать.

Я быстро нашёл дом старосты и его самого. Митрыч оказался коренастым, крепким, на вид хмурым и строгим. Руки были в мозолях, густые брови, острый взгляд, будто привык замечать лишнее. Но улыбка у него была неожиданно добродушной, почти тёплой, и это делало его суровость менее пугающей.

Староста сразу повёл меня вглубь Змеевки, не оглядываясь, чтобы проверить, иду ли я за ним.

Мы остановились возле старенького, но крепкого домика.

— Проходи, — сказал он. — Жить будешь на окраине.

Из окна моего временного дома был виден пруд.

Также Митрыч показал, где я буду работать. Местная «больница» оказалась бывшим домом знахарки. Та давно умерла, но людям без врача нельзя, вот и отправили запрос в город. Прислали меня.

— Связи тут нет, — сказал Митрыч, вручая керосиновую лампу и фонарь. — Но почта ходит несколько раз в неделю. Письма в район возят, обратно привозят вместе с продуктами для лавки.

Я кивнул.

— Ночью на улицу не шастай и к воде не ходи. А в лес не суйся никогда, ни днём, ни ночью.

— Клещи? — попытался я пошутить и улыбнуться.

Он посмотрел внимательно.

— Клещи. И отвёл взгляд.

Первый день ушёл на то, чтобы разложить вещи, освоиться, осмотреть «больницу» и понять, что из инструментов у меня вообще есть. Пациентов не было — Митрыч сказал, что дадут мне день «обвыкнуть», да и срочных, тяжёлых тут всё равно не держат: таких сразу в город.

К вечеру всё изменилось. Днём стояла мёртвая тишина. А с наступлением сумерек она словно треснула. Сначала появился шорох в траве. Потом скрип, будто где-то медленно качнулась старая доска. Из леса донёсся глухой треск ветки. Звуки возвращались. Но они были неживыми.

Где-то за домами будто кто-то осторожно двигался между заборами. И на мгновение мне показалось, что в этом движении есть ритм. Угадывались шаги. А потом был шёпот. Слов разобрать было нельзя, но звук был. И он не принадлежал ветру.

Я вспомнил слова Митрыча и решил никуда не выходить сегодня. Ни к пруду, ни даже во двор. Я поднял голову. В окне отражалась комната: стол, лампа, моя фигура и пруд. На поверхности воды медленно разошёлся круг. Потом второй. Хотя ветра не было.

Я задёрнул штору. Почти сразу раздался тихий всплеск. Будто кто-то осторожно провёл рукой по воде. Я замер.

Когда я лёг спать, то сон пришёл не сразу. А когда начал проваливаться в дремоту, мне показалось, что со стороны пруда кто-то негромко произнёс: — Тим

Я резко сел. Дом был тёмным. Пустым. Никто больше ничего не шептал.

После такого — с трудом, но всё-таки уснул.

На второй день решил пройтись по деревне. Люди работали в огородах: копали, пололи, носили воду. Но делали это практически молча, без обычного деревенского гомона.

— Потом поговорим, доктор, — сказала женщина, не поднимая головы.

— Дел полно, — бросил мужчина.

Я спросил про пруд. Старик у забора медленно выпрямился.

— Не ходи туда.

— Почему?

— Нечего там делать. И всё.

Я снова посмотрел в сторону воды. С отцом мы часто ездили на рыбалку. Вода, туман, тишина — тогда это было место спокойствия и уединения. Сердце неприятно защемило. Мне было четырнадцать, когда он умер.

Я резко выдохнул и заставил себя вернуться мыслями в настоящее. Подумал о звонках. Если связи нет, то напишу письмо. Сначала Веронике, потом пару строк маме, чтобы не волновалась.

Вернувшись домой, я зажёг керосиновую лампу и начал писать.

Письмо первое (От Тимофея к Веронике)

Ника, здравствуй.

Пишу тебе при свете керосиновой лампы. Электричество здесь появляется по настроению, а связи нет совсем. Но почта ходит несколько раз в неделю, письма увозят в район, а обратно привозят продукты и всё необходимое в лавку. Так что, если СМС не доходят, мои слова всё равно доберутся.

Змеевка встретила меня тишиной, которая сначала давит, а потом будто приучает слушать себя. Прошло всего пару дней, а мне уже кажется, что между «тогда» и «сейчас» пролегло большее расстояние, чем между этой деревней и городом.

Я обещал писать обо всём. И держусь за это обещание, как за нить, ведущую обратно к тебе. Деревня стоит окружённая лесом. Он подступает близко, почти вплотную, и ночью шумит, будто перешёптывается о чём-то своём.

Здесь недалеко от деревни есть пруд. О нём говорят вскользь, будто о человеке, которого лучше не тревожить лишними словами. Вода там тёмная и по утрам над ней поднимается пар.

Местные сказали, что туда не стоит ходить, особенно с ночёвкой. Я, конечно, кивнул, но для себя решил, что обязательно пойду. Хоть и страшно, ведь мерещится тут всякое.

Пойду завтра или послезавтра. Я ещё решаю. Готовлюсь: собираю рюкзак, проверяю фонарь, думаю, что взять с собой, а что оставить здесь. Забавно, как подготовка к маленькому путешествию может занять столько мыслей. Может быть, дело вовсе не в пруде.

Знаешь, чего здесь больше всего не хватает? Твоего умения заполнять паузы. С тобой молчание никогда не было пустым. Я всё время ловлю себя на том, что мысленно рассказываю тебе каждую мелочь: как скрипит крыльцо у дома, где я живу, как пахнет дымом и сырой землёй по утрам, как здесь время идёт медленнее. А потом вспоминаю, что рядом тебя нет. И от этого становится особенно тоскливо.

Есть слова, которые я так и не произнёс тебе вживую. Не потому, что не знал, как сказать, а потому, что всё время казалось, что ещё будет подходящий момент: разговор, прогулка.

Я скучаю. Не по сообщениям и не по звонкам, а по тебе, настоящей, сидящей напротив, перебивающей меня на полуслове.

Если я решусь остаться у пруда на ночь, я напишу тебе об этом в следующем письме. Если нет, то тоже напишу. В любом случае, знай: ты здесь со мной чаще, чем я ожидал. В мыслях. В паузах. В том самом несказанном, которое наконец-то начинает находить слова.

Береги себя, Ника. Я вернусь, и мы обязательно договорим.

Твой Тим.

Глава 2

Пока я сидел за столом и дописывал письмо Нике, а затем короткое письмо маме, снаружи раздался тихий скрип. Я замер. Может, мне показалось?

Снова. Будто ступенька скрипнула под чьим-то весом. Потом услышал лёгкий шорох вдоль стены. Дом был старый. Дерево могло играть от перепадов температуры. Остывать после дневной жары, потрескивать. Но ветра не было.

Днём деревня стояла в мёртвой, давящей тишине. А ночью будто начинала оживать.

Я отложил ручку и усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал бодро:

— Ну всё. Похоже, высыпаться я здесь не буду. Отличная будет закалка духа, Тимофей.

Шутка получилась слабой. Скрип повторился. На этот раз ближе. Сердце ударило сильнее.

— Спокойно, — сказал я уже тише. — Новое место. Нервы.

Я встал, вышел на крыльцо и замер.

Лес. Днём он казался просто плотной зелёной стеной. Сейчас же он стоял тёмной массой, неровной, глубокой. Деревья сливались друг с другом, но в их переплетении угадывалась какая-то структура. Как если бы это была не чаща, а огромный организм. Он не шумел, не шелестел, не двигался, но будто жил и смотрел. И звал не голосом, а притяжением.

Мне вдруг захотелось сделать шаг вперёд. Сойти с крыльца и подойти ближе. Узнать, что там, за первой линией стволов. В груди странно откликнулось любопытство. И в ту же секунду по позвоночнику прокатился холод. Лес манил и пугал до дрожи.

Я перевёл взгляд на пруд. Вода лежала чёрной гладью, будто не отражала свет, а впитывала его. Вода казалась глубже, чем днём.

И тогда я увидел движение. Не прямо, краем глаза. Тень. Слишком густая для обычной темноты. Я резко повернул голову. Ничего. Только неподвижные деревья. Только вода. Но ощущение не исчезло. Будто я опоздал на долю секунды.

Я выдохнул. И в этот момент меня словно окликнули. Не голосом, а мыслью.

Тим.

Я медленно повернул голову к пруду. У самой кромки воды стояла фигура. Человеческая и неподвижная. Без лица. Без деталей. Просто силуэт, который был темнее ночи. На короткий миг мне показалось, что он стоит так же, как когда-то стоял отец на берегу реки, когда мы ездили на рыбалку. Спокойно и уверенно. Ждёт. В груди болезненно сжалось. Нет. Это не он.

Фигура едва заметно сместилась. И страх победил. Я рванул в дом и захлопнул дверь.

Попытался задвинуть щеколду, но руки дрожали, железка не попадала в паз.

— Да давай же — прошептал я.

Наконец щеколда встала на место. И в ту же секунду в дверь глухо что-то ударило. Один раз. Пауза. Ещё.

Я сполз по стене и сел прямо на пол. Если я уже в первую ночь начинаю видеть силуэты у воды — что будет дальше?

Я медик и почти закончил третий курс. Рациональный человек. А это всё из-за усталости. Перенапряжение. Новая среда. Я же не ребёнок, который пугается теней.

Месяц. Целый месяц. Я сжал зубы. Я не сломаюсь.

И в этот момент раздался обычный, уверенный стук.

— Доктор! Эй, доктор!

Голос был знакомым.

— Д-да Кто там? — Сева я. Мимо моего дома вчера шёл, помнишь? Я ещё спросил, чьих ты будешь.

Я вспомнил. Точно. Когда я только шёл от остановки, первым мне встретился именно он. Его дом стоял в начале деревни.

Я медленно поднялся, осторожно отодвинул щеколду и приоткрыл дверь. Снаружи стоял Сева. Обычный. Живой.

— Чего заперся-то? — нахмурился он. — Я к тебе по делу пришёл.

— По делу?

— Ага. Про приём узнать. Когда работаешь, во сколько. Спина ноет. Да и бабка моя жалуется. Думаем к тебе заглянуть.

Я кивнул, пытаясь говорить ровно:

— С восьми утра до шести вечера. По очереди, если она будет. С

ева хмыкнул.

— Будет. Народ сначала присмотрится. Он внимательно посмотрел на меня.

— А ты чего побледнел? — с удивлением спросил Сева. — Я к тебе шёл. А ты как меня увидал и дал дёру в дом.

Я смотрел на него, не понимая.

— Я вас не видел.

— Как не видел? — Он прищурился. — Стоишь на крыльце. Голову круть-верть. И как рванёшь. Я подумал, что обидел тебя чем-то.

Я сглотнул.

— Я видел, но не вас.

— А кого?

— Вы, когда шли, возле пруда никого не заметили?

Сева задержал взгляд на моём лице. Секунда. Две.

— Ночью, доктор, — медленно произнёс он, — лучше не приглядываться и не прислушиваться, если кажется, что зовут.

Он сказал это спокойно, почти устало.

— Я никого не видел. Шёл к тебе, про приём спросить.

Он шагнул к выходу, но перед тем как уйти, добавил:

— Если что, к Митрычу обращайся. Он тут многое знает.

Сева ушёл в темноту. Я закрыл дверь. В доме снова стало тихо.

Я подошёл к окну и осторожно приподнял край шторы. У воды никого не было, только чёрная гладь. Я почти убедил себя, что всё показалось. Почти.

Утром меня разбудил солнечный свет. Деревня выглядела совершенно обычной. В огородах уже работали люди и слышались голоса. Где-то хлопнула калитка. Даже далёкий лай собаки прорезал воздух. Жизнь вернулась.

Я вышел на крыльцо и остановился. На верхней ступеньке доска была влажной. Не вся. Только узкая продолговатая полоса, будто по ней медленно провели мокрой ладонью.

Я присел и провёл пальцами по следу. Вода. Ни грязи. Ни следов обуви. Просто влага. Наверное, ночью выпала роса. Да?

Я выпрямился. Солнце светило ярко. Пруд казался спокойным. Даже безобидным.

И всё же внутри меня что-то изменилось. Тонкая трещина. Если это только начало... Хватит ли у меня сил не сломаться?

Я посмотрел в сторону леса. Днём он снова казался обычным. Но я уже знал, что ночью он будет другим.

Солнце уже поднялось высоко, когда я вернулся в дом. Я умылся холодной водой из умывальника, надел чистую рубашку, собрал рюкзак.

Движения были привычными, почти механическими, как будто возвращали меня в нормальность. Белый халат я аккуратно сложил в сумку. Сегодня первый полноценный день приёма. Ночь можно было списать на усталость и стресс.

Я вышел на улицу и направился к бывшему дому знахарки, теперь моей «больнице». Воздух был тёплым, обычным. В деревне кипела жизнь.

— Доктор!

Я обернулся. У забора стояла маленькая сухонькая старушка в выцветшем платке. Она опиралась на палку и смотрела на меня прищуренными глазами.

— Освоился уже? — спросила она.

— Стараюсь, — улыбнулся я. — Тихо у вас.

Старушка чуть склонила голову.

— Тихо — повторила она. — Это хорошо. Значит, пока не заметили.

— Кто?

Она посмотрела в сторону леса. Потом на пруд. И снова на меня.

— А ты не ходи туда, — сказала она мягко и кивнула в сторону пруда и леса. — И если ночью что услышишь, то лучше не отвечай.

Те же слова. Почти те же.

— Вы про пруд? — спросил я. С

тарушка не ответила. Только перекрестилась быстро, будто по привычке, и медленно пошла к своему дому. Я остался стоять.

Деревня жила обычной жизнью. Солнце светило. Но внутри снова появилось то самое чувство. Меня уже предупредили дважды.

Глава 3

Дом бывшей знахарки пах сухими травами. Запах въелся в стены, в старые шкафы, в щели пола. Казалось, он никогда не выветрится — терпкий, чуть горький, будто память о чём-то, что здесь происходило раньше. В углу на полке всё ещё лежали перевязанные бечёвкой пучки полыни и зверобоя, и от них тянуло такой густой сушёной зеленью, что даже дышать становилось тяжелее. Похоже, что этот дом помнит больше, чем люди.

Я стоял за столом и раскладывал документы, привезённые из города. Ночь будто не закончилась. Глаза жгло от недосыпа, а в висках тупо ныло.

Я провёл ладонью по лицу и на секунду задержался у зеркала, висевшего на стене. Голубые глаза казались тусклее обычного, словно выцветшими, а под ними легли тени. Веснушки на лице проступали резче, а коротко стриженные рыжие волосы, обычно яркие, будто потемнели, стали медными, тяжёлыми.

Я выдохнул. И кого я здесь, собственно, вообще буду принимать?

Людей-то с гулькин нос. Меня отправили сюда не потому, что доверяли. Третий курс, почти четвёртый, но права назначать какие-либо препараты у меня не было: даже самые безобидные я не мог назначать без согласования со старшим врачом. В случае чего мог выписать только направление.

Сложное состояние? Температура держится несколько дней? Подозрение на что-то серьёзное? Сомнения? Тогда только один путь в городскую больницу.

По сути, моя задача — осматривать пациентов, вести записи, сортировать бумаги, создавать видимость работы. Я понимал: этот месяц может оказаться потерянным. Месяц, который мог бы дать опыт. А здесь лишь тишина, бумаги и странные взгляды.

Прошёл почти час. Дверь открылась без стука.

— Так, значит, это вы наш новый доктор?

На пороге стояла женщина лет семидесяти. Невысокая, полненькая, в ярком красном платке, повязанном под подбородком. Концы платка она всё время теребила пальцами, едва заметно, слишком нервно. На ней был тёмный сарафан поверх блузы, руки выглядели крепкими и жилистыми. Настоящая строгая деревенская бабушка. Но в её взгляде было что-то ещё, кроме недоверия. Тревога.

— Добрый день, — сказал я.

— Проходите.

Она прошла в комнату, огляделась, задержала взгляд на полках с травами.

— Раньше у нас знахарка была, хорошая, умная баба, людей чувствовала. А теперь вон молоденького прислали.

Я спокойно ответил:

— Я тоже могу помочь. На что вы жалуетесь?

Она усмехнулась.

— Да какие уж жалобы в мои-то года? Спина болит, колени ноют, на погоду это всё. Я травки пью, мне хватает.

Она посмотрела на меня пристально.

— И не нужен нам тут был доктор.

Я поднял взгляд.

— Почему?

Старушка вздохнула. И уже строже сказала:

— Не нужны нам молоденькие загубленные жизни. Мало ли что тут может случиться.

В груди неприятно кольнуло.

— Вы о чём?

Она покачала головой.

— Не ходи, куда не надо.

Снова это. Сомнения неприятно зашевелились внутри.

— Может, всё же вас что-то беспокоит? — спросил я.

Она посмотрела мягче.

— Главное, чтобы ты себе помочь смог.

И ушла.

Я смотрел на дверь дольше, чем следовало. Хотел окликнуть, спросить прямо. Но внутри словно что-то удержало. Будто задавать лишние вопросы здесь не принято.

Что со мной происходит? Почему каждый говорит полуфразами?

За день пришло ещё несколько человек. Мужчина с давлением. Женщина с бессонницей. Подросток с обычным синяком. Но каждый разговор становился странным. Каждый говорил свою фразу мимоходом:

— Ты по ночам-то не гуляй.

— Воду не слушай.

— Лес разный бывает.

Никто не объяснял. Сомнения начинали раздражать. Может, я и правда надумываю?

Последним пришёл старик. Он вошёл медленно, будто опасался переступить через порог. Высокий, худой, сутулый, с вытянутым лицом, сероватой кожей и глубокими впадинами под глазами.

— Василий, — представился он.

Когда Василий садился, его нога нервно и ритмично дёргалась. Он всё время оглядывался то на окно, то на дверь, то в угол комнаты.

— Рука болит. Ноет. Ночами особенно.

Рука, о которой он говорил, слегка дрожала. Я осмотрел его, проверил сустав и спросил, как давно болит рука и были ли травмы.

Василий отвечал, но мыслями будто был далеко. Его пальцы всё время тёрли край стола, будто проверяли, настоящий ли он. Когда я коснулся запястья мужчины, он вздрогнул слишком резко, а потом вдруг наклонился ближе и зашептал:

— Скоро позовёт.

— Кто? — спросил я.

— Вода. Его глаза блеснули не безумием, а страхом. — Ты не слушай её. Она врёт. Она делает всё хуже, чем есть на самом деле.

Он говорил быстро, будто боялся не успеть.

— Лес, он другой. Он показывает. Всё показывает: где струсил, где промолчал, где кого обидел.

Он сглотнул.

— Но вода. Она приукрашивает. Из ошибки делает преступление, а из стыда — приговор. Она может внушить, что ты плохой, что тебе нельзя жить, что легче зайти в пруд с головой и не выходить.

Я почувствовал, как в груди снова холодеет.

— Вы часто к пруду ходите? — спросил я.

Он резко покачал головой.

— Я не хожу. Я уже знаю.

Он смотрел на меня пристально.

— Ты сильный, — тихо сказал он. — Но даже сильные ломаются. Если позовёт — не отвечай, а лучше беги отсюда.

Василий поднялся. Нога всё ещё подрагивала.

— А лес... если в лес пойдёшь, он раскроет твоё истинное «я». И если не выдержишь, то сойдёшь с ума. Все сходят.

Он вышел. Я остался один. Рука слегка дрожала, когда я заполнял карту пациента.

Бред какой-то. Кто в это поверит? Суеверия всё. И всё же сомнения больше не вызывали раздражения. Они стали тяжестью.

Я вдруг понял: если это место действительно давит на людей, то почему я думаю, что оно меня не коснётся?