Полная версия
Я уеду. Пусть меня отчислят из университета и практика будет провалена. Пусть потом обо мне скажут всё, что угодно. Мне стало всё равно. Главное — выбраться отсюда.
Я мысленно составил план. Приём заканчивается в шесть вечера. Последний автобус из Змеевки проходит через остановку в восемь. У меня будет достаточно времени на сборы.
Я спокойно вернусь домой, соберу вещи и выйду так, чтобы прийти к остановке минут за десять до автобуса. В это время улицы деревни уже почти пустеют, люди расходятся по домам, и снаружи остаются лишь редкие прохожие. Я смогу уехать незаметно.
Мысль об этом неожиданно принесла облегчение, словно кто-то открыл окно в душной комнате. Оставалось только дождаться вечера.
День прошёл почти незаметно. Люди приходили и уходили, я осматривал их, записывал жалобы, выдавал направления и всё время ловил себя на мысли, что считаю минуты до конца приёма.
Когда часы показали шесть, я закрыл журнал и почти бегом направился домой.
В доме стояла глухая тишина, и только мысли в голове били тревожным набатом: беги, беги, беги.
Я достал рюкзак и начал складывать вещи, но руки дрожали так сильно, что несколько раз я ронял мелкие предметы и раздражённо подбирал их с пола. Каждые несколько минут я подходил к окну и выглядывал на улицу. Я сам не понимал, чего боюсь. Ведь можно было просто сказать, что я уезжаю. Попросить старосту проводить меня до остановки. Но что-то внутри упорно сопротивлялось этой мысли.
Может быть, я боялся, что меня начнут отговаривать, что скажут: «Подожди ещё немного» или что найдут какие-нибудь аргументы. И я, уставший, растерянный, измученный бессонницей, вдруг соглашусь и останусь.
Когда вещи были собраны, я сел за стол и написал короткую записку.
Спасибо вам за всё и за то, что приютили меня. Я очень благодарен вам за возможность пройти у вас практику, но больше не могу здесь оставаться. В деканат я сообщу сам и скажу, что практику не прошёл.
Простите.
И ещё раз спасибо.
Я положил записку на стол, ещё раз оглядел комнату и вышел.
Вечер был душным и тяжёлым. Воздух стоял неподвижно, словно перед грозой, и где-то далеко, за лесом, глухо ворчал гром.
Я дошёл до остановки и сел в самый дальний угол металлического навеса, где меня почти не было видно со стороны деревни.
Я ждал. Сначала десять минут. Потом двадцать. Автобус всё не приезжал.
Я посмотрел на дорогу. На пыльной земле всё ещё были заметны следы дневного автобуса — широкие отпечатки шин. Рядом виднелись следы ботинок, шлёпанцев и каблуков. Но последнего автобуса всё не было.
Прошло ещё какое-то время, и я вдруг понял, что сижу здесь уже слишком долго. Автобуса не будет.
Я поднялся. Если идти пешком, до ближайшего города около пятидесяти километров. Дорога знакомая, по ней я приехал сюда почти неделю назад. Вода у меня была, значит, как-нибудь справлюсь. Я закинул рюкзак на плечо и пошёл по дороге к городу.
Сначала всё казалось обычным. Дорога тянулась между полями, редкие кусты темнели по обочинам, а впереди, чуть в стороне, виднелась старая разрушенная церковь. Я прошёл мимо неё.
Небо постепенно затянули тяжёлые тучи, воздух стал влажным, запахло дождём. Я шёл уже больше часа и вдруг снова увидел ту же церковь.Я остановился, медленно повернул голову и увидел ту же покосившуюся колокольню, те же выбитые окна. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холодное недоумение.
Я снова пошёл вперёд. Прошёл ещё час. Начал накрапывать дождь. И снова — церковь.
В этот момент я понял, что меня начинает охватывать настоящий страх. Сколько бы я ни шёл, дорога возвращала меня обратно.
Дождь усиливался. Я тяжело выдохнул и решил идти напрямую, через поле, вдоль леса, прямо к своему дому. Там можно будет переждать и утром расспросить старосту Митрыча. Если продолжу идти сейчас, просто сгину где-нибудь в темноте. Я и так уже едва держусь на ногах.
Трава под ногами быстро намокла, холодные капли били по плечам, а небо потемнело так, будто вечер резко превратился в ночь. Я шёл быстро, почти не глядя по сторонам.
Но вместо деревенских домов впереди вдруг появилась чёрная гладь воды. Пруд.
Я остановился, ведь шёл совсем в другую сторону. Когда же я свернул? Неужели ноги сами привели меня сюда?
Я стоял и смотрел на воду, и чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что в этой неподвижной тёмной поверхности есть что-то живое. И вдруг мне почудилось, что меня зовут тихо, почти шёпотом.
Сначала я решил, что это ветер, но звук повторился. Кто-то словно звал меня по имени.
Я сделал шаг ближе. Потом ещё один. Я смотрел на воду и не заметил, как подошёл к самому краю и как ступил в воду. Только когда ледяной холод внезапно пронзил ноги, я вздрогнул.
Вода уже пропитала кроссовки. Я опустил взгляд и увидел, что стою прямо в пруду. Секунду я просто смотрел на свои ноги, не понимая, как оказался здесь. Потом холод пробрал меня насквозь, озноб прошёл по всему телу.
И в этот момент я словно очнулся. Я резко отшатнулся, выскочил из воды и побежал. Я бежал так быстро, как только мог.
Когда впереди показался мой дом, я почти влетел на крыльцо. Распахнул дверь, захлопнул её за собой и дрожащими руками задвинул щеколду.
Мокрые кроссовки я сорвал с ног и швырнул на пол. Затем бросился к столу. Записка лежала там же, где я её оставил. Я схватил её и дрожащими руками рвал и рвал на части. Я рвал бумагу на всё более мелкие кусочки, пока от неё не остались только клочки.
Меня накрыло волной ярости и безнадёги, и на мгновение захотелось завыть по-звериному. Но вместо этого я вдруг заплакал, резко, беспомощно, будто внутри что-то окончательно надломилось.
Я опустился на пол среди мокрых следов и обрывков бумаги. Слёзы всё ещё текли, дыхание сбивалось, в груди тяжело и глухо колотилось сердце. Я прислонился спиной к стене, пытаясь успокоиться, но силы уходили вместе с каждым выдохом.
Тело ныло от холода и усталости, веки наливались свинцом. Мысли путались, расплывались, и прежде чем я успел это заметить, я провалился в тяжёлый, беспамятный сон.
В ту ночь я ничего не слышал: ни скрипов, ни шагов, ни шорохов у дома. Это была первая спокойная ночь, проведённая мной в деревне Змеевке.
Глава 5
Утро выдалось тяжёлым. Я открыл глаза с большим трудом, чувствуя, будто за ночь кто-то насыпал в них мелкого песка. Веки были тяжёлыми, а взгляд никак не хотел фокусироваться. Несколько секунд я сидел неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь и почему всё тело ломит так, словно я провёл ночь не в доме, а на сырой земле под открытым небом. Лишь спустя какое-то время до меня дошло, что я всё ещё сижу у стены, там же, где и уснул. Я даже не помнил, как это произошло.
Попытка подняться далась с трудом. Ноги затекли, спина ныла, а шея поворачивалась так неохотно, будто за ночь успела заржаветь. Я медленно провёл ладонью по лицу, и в этот момент память, словно неохотно проснувшись вместе со мной, начала возвращать вчерашние обрывки.
Я снова увидел перед собой ту чёрную гладь, услышал шёпот, который, казалось, звал меня по имени, и вспомнил, как вдруг посмотрел вниз и понял, что стою в воде, не понимая, как туда зашёл. От этого воспоминания по спине прошла неприятная дрожь. Я резко поднялся, будто хотел стряхнуть его с себя.
Комната выглядела так, словно здесь ночью произошла небольшая буря. Пол был усыпан клочками бумаги — остатками той самой записки, которую я рвал на куски, пытаясь хоть как-то справиться с накатившим отчаянием. Я задержал взгляд на этих клочках всего на секунду и отвернулся.
Когда я умывался, холодная вода немного привела меня в чувство. Я несколько раз плеснул её на лицо, и постепенно шум в голове стал тише. Мысли начали складываться.
Сегодня я поговорю со старостой Митрычем. Я не знал, как начну этот разговор. Если честно, мне совершенно не хотелось ни объяснять, ни оправдываться, ни просить о помощи. Но другого выхода у меня не было. Я должен уехать из Змеевки.
Я собирался медленно, почти механически, словно каждое движение требовало отдельного усилия. Голова всё ещё гудела после вчерашнего вечера, а мысли время от времени снова возвращались к пруду.
Я даже не подумал о том, что больница сейчас стоит закрытой, что люди могут прийти на приём, а кто-то, возможно, ждёт меня. В этот момент всё это казалось каким-то далёким и неважным. Главное было одно — уехать.
«Да-да только бы живым». Мысль вспыхнула неожиданно и холодно. Я остановился посреди комнаты. По телу прошла неприятная дрожь. Откуда она вообще взялась? Я быстро вышел из дома, словно хотел оставить эту мысль внутри его стен.
На улице было светло, но утренний воздух казался плотным и неподвижным. Пройдя несколько шагов, я вдруг понял, что в деревне стоит странная тишина. Не та обычная утренняя тишина, когда жизнь только просыпается, а какая-то глухая, словно выжидающая. Ни на улице, ни возле колодца, ни в огородах не было видно ни одного человека.
Я остановился посреди дороги и огляделся. Обычно в деревнях утро начинается рано: где-то хлопает калитка, кто-то уже копается в земле, слышны разговоры через забор. Но здесь всё выглядело так, словно люди разом исчезли. Даже окна домов казались тёмными.
Меня неприятно кольнула мысль: а если они не исчезли, а просто не хотят выходить? Я тряхнул головой, отгоняя эту мысль, и пошёл дальше.
Дом старосты показался через несколько минут. Я постучал в калитку, затем слегка толкнул её, и она приоткрылась. Не заперта. Я вошёл во двор и подошёл к двери дома. Постучал. Потом ещё раз. Через некоторое время дверь открылась.
На пороге стоял парень лет двадцати семи — высокий, широкоплечий, с растрёпанной каштановой чёлкой, почти закрывающей глаза. Он посмотрел на меня спокойно, без особого интереса, словно пытался понять, кто я такой.
— Митрыч дома? — спросил я.
Парень нахмурился.
— А зачем он тебе?
Он опёрся плечом о дверной косяк.
— Если чего нужно — говори. Я передам.
Я молча смотрел на него, пытаясь понять, что происходит. Наверное, моё замешательство было слишком очевидным. Парень хмыкнул.
— Степан я, сын его. Он помолчал и, вздохнув, добавил:
— Он в город уехал.
— В город? — переспросил я.
— Матушку повёз.
Степан говорил спокойно, будто рассказывал обычную новость.
— Ночью ей плохо стало. Батя решил в город везти. Он на секунду замолчал, а потом добавил:
— Перед этим за доктором пошёл.
Я насторожился.
— И что?
Парень усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем веселья.
— Да ничего. Час под дверью его дома простояли. Стучали, звали, да только никто не открыл.
Он пожал плечами.
— Батя упёрся и говорит: «Сначала надо с доктором поговорить, а потом уже ехать». Я ему говорю: «Чего ждать-то? Вези сразу». А он своё твердит.
Степан на секунду задумался, словно вспоминая. — В общем, так и не дождались. Потом батя сказал, что уже нечего тянуть, и они поехали в город.
Внутри у меня будто что-то резко оборвалось. Я почувствовал, как лицо начинает гореть. Я не слышал ни стука, ни голосов — ничего. Потому что в тот момент меня не было дома. Я пытался сбежать.
Я опустил глаза, стараясь, чтобы он не заметил моего состояния.
— Надеюсь с вашей матушкой всё будет хорошо, — тихо сказал я.
Парень вдруг внимательно посмотрел на меня. Его взгляд стал изучающим.
— Слушай, — медленно произнёс он. — А ты кто вообще?
— Я Тимофей.
Он снова нахмурился.
— Погоди. Его брови почти скрылись под каштановой чёлкой.
— Ты случайно не тот самый доктор, которого к нам прислали?
Я почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Да, я.
Степан несколько секунд молча смотрел на меня. Потом тихо присвистнул.
— Серьёзно? Извини, конечно, но ты слишком молодой для доктора.
Степан тряхнул головой, отчего кудрявые волосы упали ему на глаза, и замолчал.
А я стоял и чувствовал, как внутри медленно, но неумолимо поднимается тяжёлое чувство стыда, потому что теперь ясно понимал одну простую вещь. Этой ночью кто-то нуждался во мне. Кто-то лежал в доме, задыхаясь от боли или страха, пока его родные стучали в мою дверь.
Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но всё же, преодолев себя, я тихо спросил:
— Когда они вернутся?
Степан пожал плечами.
— Не знаю. Если всё нормально будет, может, к вечеру, а может, завтра.
Я кивнул и, немного помедлив, добавил:
— Мне нужно поговорить с твоим отцом.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— По какому поводу?
Я покачал головой.
— Это личное.
Степан ещё несколько секунд смотрел на меня, словно пытаясь понять, что у меня на уме, но потом только махнул рукой и ответил:
— Ну, как батя вернётся, передам ему, что доктор его искал.
Я молча кивнул. И в этот момент вдруг ясно понял, что вопросов у меня становится всё больше. А ответов — ни одного.
Некоторое время я ещё стоял во дворе, чувствуя, как неловкая тишина медленно растягивается между мной и Степаном. Хотелось сказать что-нибудь ещё, как-то оправдаться, объяснить, почему прошлой ночью я не открыл дверь, но ни одно слово так и не смогло пробиться наружу. В конце концов я лишь коротко попрощался и вышел за калитку.
Дорога обратно показалась длиннее, чем обычно. Я шёл медленно, почти не замечая домов вокруг, и всё время ловил себя на том, что мысленно возвращаюсь к словам Степана. Чем дальше я шёл, тем сильнее становилось неприятное чувство внутри, такое липкое, похожее на вину, от которой невозможно отмахнуться.
Я дошёл до своего дома и на секунду остановился у крыльца, словно не решаясь войти. Возвращаться внутрь не хотелось. Там всё ещё лежали клочки бумаги на полу, там ещё витал запах вчерашнего отчаяния, и сама мысль снова оказаться в этой комнате вызывала неприятную тяжесть.
Я стоял так несколько секунд, а потом вдруг понял, что ждать возвращения старосты просто так я не смогу: слишком много мыслей, тревоги и стыда. Поэтому, немного помедлив, я повернул не к дому, а в сторону больницы.
Я понимал, что поступил неправильно, не открыв сегодня утром больницу. Понимал, что люди могли прийти и не найти врача. И чем больше я об этом думал, тем яснее становилось: страх страхом, но ответственность от этого никуда не исчезает. Да, меня отправили в эту деревню почти формально. Да, я ещё только студент, у которого больше бумажной работы, чем настоящей врачебной практики, но всё же я был здесь единственным доктором.
А значит, пока староста не вернётся и пока я сам не решу, что делать дальше, мне остаётся только одно — делать то, ради чего меня сюда и прислали.
Я глубоко вдохнул и ускорил шаг. К тому же теперь мне не давала покоя ещё одна мысль. Если Митрыч ночью так настаивал на том, чтобы сначала поговорить со мной перед отъездом в город, значит, он хотел сказать что-то важное. И я очень надеялся, что, когда он вернётся, у меня наконец появятся хотя бы некоторые ответы.
Глава 6
В тот день я пришёл в больницу позже обычного. После утреннего разговора со Степаном и похода к дому старосты время незаметно утекло, и, когда я наконец добрался до бывшего дома знахарки, часы уже приближались к десяти. Обычно я начинал приём раньше, но, как ни странно, на жизни деревни это никак не сказалось.
Первые часы прошли тихо. Я сидел за столом, перебирая бумаги, и время от времени поглядывал на дверь, ожидая, что вот-вот кто-нибудь войдёт. После рассказа Степана меня не отпускала тревожная мысль: вдруг кому-то снова понадобится помощь. Но дверь оставалась закрытой.
Прошёл час. Потом ещё один. Никто не пришёл. Я поймал себя на том, что почти с облегчением выдыхаю. По крайней мере, сегодня утром никому не понадобился доктор, который прошлой ночью не услышал, как в его дверь стучали люди. Но облегчение быстро сменилось тяжёлыми мыслями.
Они возвращались снова и снова, будто ходили по кругу. Как уехать отсюда? Как поговорить с Митрычем? И самое главное: как вообще выбраться из этой деревни?
Я уже знал, что дорога может привести тебя обратно, как бы далеко ты ни ушёл. Я проверил это на собственной шкуре. Именно в тот момент, когда эти мысли снова начали вязнуть в голове тяжёлым клубком, дверь тихо скрипнула.
На пороге стоял Василий. Я сразу узнал его — худое лицо, седая борода, нервные движения, будто всё его тело находилось в постоянном напряжении. Он вошёл медленно, осторожно и первым делом оглядел комнату, словно проверял, нет ли здесь кого-то ещё. Его взгляд беспокойно метался от стен к окну, от окна к углам.
Он подошёл к столу, сел напротив и почти сразу придвинулся ближе, так что между нами осталось совсем немного пространства.
— Доктор — тихо сказал он. — Вы не представляете, как я рад вас видеть. Вчера ж мы дозваться вас не могли. Фросе плохо стало, жене Митрыча. Мы вас звали-звали, звали-звали, да всё без толку. Я уж думал, что с вами что-то случилось.
Я коротко прокашлялся и постарался ответить спокойно, хотя внутри снова неприятно сжалось.
— Всё в порядке. Я просто решил после работы пройтись, спортом заняться. Места у вас здесь красивые, и воздух свежий.
Старик тихо хохотнул.
— Да уж — пробормотал он. — У нас тут если здоровье-то подправят — так с концами.
Он наклонился ближе.
— И не в лучшую сторону.
Я уже не удивлялся таким словам. После всего, что произошло со мной за последние дни, странные фразы перестали казаться странными. Я просто ждал. Старик нервно барабанил пальцами по столу, потом почесал голову и болезненно вздохнул.
— Паренёк — сказал он тихо. — Доколе это будет продолжаться?
Он снова оглянулся по сторонам и придвинулся ещё ближе.
— Бежать тебе надо отсюда.
Я молчал.
— Уезжать как можно скорее и как можно дальше, потому что здесь ничего хорошего с тобой не случится, и чем дольше ты будешь оставаться, тем труднее будет выбраться.
Он начал говорить быстро, почти без пауз, словно давно ждал момента, когда сможет выговориться.
Василий говорил, что люди его не слушают, что называют его сумасшедшим стариком, но это потому, что правду всегда легче назвать безумием, чем признать. Он говорил, что я уже, наверное, и сам заметил, что здесь что-то не так. Я только удручённо покачал головой и признался, что бежать у меня не получилось.
Старик сразу замолчал и долго смотрел на меня, словно пытаясь понять, не шучу ли я. Потом он медленно кивнул и сказал, что, значит, меня уже приметили. После этого он начал рассказывать.
Василий говорил долго, почти не останавливаясь, и поначалу слова его текли медленно и тяжело, словно он вытаскивал их из глубин памяти.
Он сказал, что люди в деревне думают, будто всё зло исходит от пруда, потому что именно там чаще всего находят утопленников, но на самом деле пруд — это только следствие. Настоящая причина, по его словам, находится в лесу.
Там, где среди старых деревьев стоит древнее капище. Когда-то, очень давно, там молились, приносили жертвы и просили у богов защиты и урожая. Но потом, как сказал старик, что-то изменилось. Люди начали умирать, кто-то сходил с ума, а кто-то просто исчезал, и никто уже толком не помнил, что именно произошло на том месте.
Лес, по его словам, был странным местом. Он не лгал. Он показывал человеку правду о нём самом. Каждую слабость, каждую ошибку, каждую обиду, которую человек когда-то причинил другим или самому себе. Если человек входил в лес, он начинал видеть всё то, что старательно прятал в глубине своей памяти: моменты, когда он струсил, когда обидел кого-то, когда промолчал там, где нужно было говорить. Иногда человек выдерживал это, а иногда — нет.
Старик говорил, что многие сходили с ума именно там, в лесу, потому что не могли выдержать той правды, которую показывал им лес. Но пруд, по его словам, был куда опаснее.
Пруд не показывал правду. Он искажал её. Он брал даже самую маленькую вину — за случайное слово, неосторожный поступок или мелкую ошибку — и начинал медленно раздувать её, словно уголь, который разжигают до настоящего пламени. И в какой-то момент эта вина становилась такой непереносимой, что человеку начинало казаться: легче утонуть, чем жить дальше.
Василий говорил, что вина в такие моменты становится камнем: тяжёлым, неподъёмным камнем, который человек несёт внутри себя, пока однажды этот камень не начинает тянуть его вниз, к самому дну. И тогда человек сам идёт в воду, потому что уже не может вынести этой тяжести, а пруд принимает его навсегда.
Он сказал, что раньше деревня была гораздо больше, чем сейчас, что здесь жили десятки семей, все жители работали в полях, строились дома, и люди не боялись ни леса, ни воды, а потом начали находить утопленников. Сначала одного, потом ещё и ещё. И каждый раз это был человек, который перед этим долго ходил сам не свой, будто его что-то мучило. Кто-то говорил, что это просто несчастные случаи, кто-то — что люди сходят с ума. Но старик был уверен, что дело в другом.
К концу рассказа он говорил уже быстро, почти не останавливаясь, и я заметил, что его глаза начали снова беспокойно бегать по комнате, словно он вдруг почувствовал чьё-то присутствие.
Он резко замолчал. Потом начал тихо бормотать себе под нос, почти неразборчиво. Я смог уловить только отдельные слова.
— Не любит, не любит... Молчунов не любит...
Кого именно он имел в виду, было непонятно. Я нахмурился, встал со стула и осторожно тронул его за плечо.
— Василий — позвал я его. — Так что же мне теперь делать?
Старик поднял на меня глаза. Несколько секунд он смотрел так, будто видел меня впервые. Потом начал медленно отступать, не сводя с меня взгляда и всё время качая головой из стороны в сторону.
Он так и не сказал ни слова. Через мгновение он развернулся и быстро вышел из комнаты. Дверь тихо закрылась.
Я остался один. И в этой тишине вдруг почувствовал, как весь рассказ старика тяжким грузом опускается мне на плечи.
Мне было страшно — не просто тревожно, а по-настоящему страшно. Потому что теперь я знал чуть больше о том месте, где оказался. Но совершенно не представлял, что мне делать с этим знанием.
Глава 7
Вечером я вернулся домой после того, как закончилась моя смена. В этот раз я даже не стал ничего разбирать в комнате. Ни складывать вещи, ни наводить порядок. Всё осталось так же, как утром: на столе лежали бумаги и записи, а на полу всё ещё валялись мелкие клочки той самой записки, которую я вчера в ярости разорвал на куски. Мне просто не хотелось к этому возвращаться.
Я вышел обратно на улицу и направился к маленькому деревенскому ларьку. К счастью, он ещё работал — редкое явление для этой деревни после наступления вечера.
Внутри горела тусклая жёлтая лампа. За прилавком сидела женщина, которая, кажется, уже привыкла к моему присутствию в деревне и даже не удивилась, когда я вошёл. Я купил бутылку молока, буханку хлеба, немного колбасы и кусок сыра. Самое простое, но необходимое.
Когда я вернулся домой, уже начинало темнеть. Я поставил чайник на газовую плиту, нарезал хлеб, колбасу и сыр и сделал несколько бутербродов. Вода быстро зашумела, и вскоре кухня наполнилась запахом горячего чая. Я сел за стол и ел медленно, почти машинально.
За весь день, кроме Василия, ко мне никто так и не пришёл. Ни одного пациента. Староста тоже не объявился. Я очень надеялся, что Степан передаст ему мою просьбу о личном разговоре.
Завтра, решил я, после работы всё равно снова зайду к их дому. И если повезёт, Митрыч к тому времени уже вернётся. Хотелось бы верить, что он вообще вернётся. С этими мыслями я лёг спать. Но сон был тяжёлым.
Мне снились рваные, беспокойные сны. То я бежал по лесу, не понимая, от кого спасаюсь. То кто-то шёл за мной по пятам, и я слышал шаги за спиной, но, оборачиваясь, никого не видел. Это были не столько сны, сколько какая-то мучительная, вязкая дремота, из которой невозможно было вырваться.
