Её нота. Тишина после неё

— Пятая колонка, до полного. И это всё, — я бросила скомканные купюры на стойку, стараясь не касаться пальцами кассира.

Он даже не поднял на меня глаз, механически пробивая покупки. В этом стерильном мире заправок никого не волновало, почему у тебя лихорадочно блестят глаза и так сильно дрожат руки — лишь бы хватило налички.

Выйдя обратно к машине, я почувствовала, как вечерняя прохлада и влажность жадно забираются под куртку. Чем темнее становилось на улице и чем сильнее валил снег, тем больше ядовитых сомнений просачивалось в мою голову. Что я делаю? Куда я еду, не имея ни плана, ни дома, ни малейшего представления о том, как выглядит этот Мэн? Отец с ума сойдет, когда поймет, что я исчезла. Его гнев всегда был тихим и разрушительным, но внутри меня, сквозь озноб и страх, крепло глухое упрямство: он должен наконец понять, что я — не его собственность и не часть его безупречного имиджа.

Я села в машину, и салон окутал меня остатками тепла и запахом старой кожи. Протянула Райану сэндвич и кофе.

— Держи. Дорога стала совсем плохой, тебе понадобятся силы.

Сама я дрожащими пальцами открутила крышку бутылки, чувствуя, как ледяная вода обжигает горло. Райан коротко улыбнулся, принимая стакан. Его лицо в тусклом свете приборной панели казалось высеченным из камня, но в глазах мелькнуло что-то похожее на молчаливое одобрение.

— Спасибо, Эстер. Из-за снега мы приедем позже, чем я рассчитывал. Так что спи, — он завел двигатель, и тяжелый рокот мотора отозвался вибрацией где-то в районе моего солнечного сплетения. — Я разбужу тебя, когда увижу указатель на Портленд.

Мы снова тронулись в белую тьму, уходя всё дальше на север. Дорога окончательно превратилась в размытое белое пятно. Границы между небом и землей стерлись; указатели, мимо которых мы проезжали, казались лишь призрачными тенями, мелькавшими в снежной круговерти. Я потеряла счет времени и милям. Карта штатов, которую я когда-то изучала в школе, теперь была бесполезным набором названий, не имеющим отношения к этой ледяной пустоте.

Организм начал сдавать. Выпитый изотоник не принес облегчения — он лишь накрыл мое сознание липким, мутным туманом, не коснувшись того жара, что пожирал меня изнутри. Ощущения были странными, вывернутыми наизнанку: кожа казалась ледяной на ощупь, но под ней, в самых мышцах, кипела лава. Каждый вдох обжигал горло, а выдох ощущался как струя пара. Звуки работы двигателя доносились будто из-под толщи воды, становясь то невыносимо громкими, то почти исчезая.

Я не могла перестать дрожать. Крупная, неуправляемая дрожь сотрясала всё тело, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Райан выкрутил печку на полную — из дефлекторов бил сухой, горячий воздух, от которого чесались глаза, но я всё равно чувствовала себя так, будто меня заперли в морозильной камере.

Он стал оглядываться чаще. Я видела его профиль — напряженный, сдвинутые к переносице брови, плотно сжатые губы. Он явно боролся не только с дорогой, но и с растущим беспокойством. Наконец, он прервал нашу многочасовую тишину.

— Эстер? — его голос прозвучал резко, прорываясь сквозь вату в моих ушах. — Эстер, ты в порядке? Ты какая-то совсем бледная.

Я попыталась ответить, разлепить пересохшие, потрескавшиеся губы, но вместо слов из горла вырвался лишь невнятный хрип. Реальность поплыла. Перед глазами заплясали черные точки, складываясь в причудливые узоры, похожие на ноты моей последней несгранной партии. Тошнота подступила внезапно и неумолимо — горькая, горячая волна, сдавившая горло.

— Райан... меня сейчас вырвет... — едва успела выдавить я.

Он среагировал мгновенно. Машину повело вправо, шины с надрывным визгом вгрызлись в заснеженную обочину. Остановка была настолько резкой, что я едва не вписалась лбом в приборную панель. Райан выскочил из машины, его дверь осталась распахнутой, впуская в салон вихрь ледяных снежинок.

Я рванулась к своей ручке, но пальцы стали чужими, ватными, они соскальзывали с холодного металла, отказываясь слушаться. Паника на мгновение вспыхнула в груди, но тут дверь распахнулась снаружи. Райан подхватил меня под локоть, помогая выбраться из тесного плена сиденья.

Стоило моим ногам коснуться рыхлого снега, как желудок окончательно взбунтовался. Меня стошнило прямо на девственно-белую кромку дороги. Это было невыносимо унизительно — стоять, согнувшись пополам под прицелом чужих глаз, чувствуя, как холодный ветер хлещет по лицу. Эта внезапная лихорадка никак не входила в мои планы. Я должна была уходить красиво, гордо, как героиня классической драмы, а не превращаться в жалкий, дрожащий комок боли на обочине шоссе неизвестно где.

Боже. Как же мне было плохо. Мир вокруг окончательно потерял устойчивость, и если бы не крепкая хватка Райана на моем плече, я бы, наверное, просто исчезла в этом снегу.

Холодный воздух, ворвавшийся в салон, немного прояснил сознание, но лишь на мгновение. Райан практически затащил меня обратно на сиденье, и я бессильно откинулась на подголовник, чувствуя, как по подбородку течет ледяная влага — то ли подтаявший снег, то ли слезы, которые я даже не заметила.

Я нащупала под ногами в темноте бутылку воды и сделала несколько жадных глотков, пытаясь смыть этот едкий, унизительный привкус из горла. Вода казалась чересчур холодной, она комом проваливалась внутрь, вызывая новую волну спазмов.

Райан сел за руль, но не спешил трогаться. Он нагнулся ко мне, слишком близко, заполняя собой всё пространство. Я почувствовала запах его куртки — мокрая шерсть, табак и мороз. Его руки уверенно перехватили ремень безопасности; щелчок замка прозвучал в тишине кабины как выстрел. Он не отстранился сразу. Напротив, он задержал на мне взгляд, и в полумраке его глаза казались двумя глубокими провалами, в которых отражался слабый свет приборной панели.

— Скоро будем на месте, — его голос стал тише, глубже, вибрируя где-то под кожей моего затылка. — Попытайся уснуть, Эстер.

«На месте?» — вяло шевельнулось в моей голове. — «На каком еще месте?»

Я ведь так и не сказала ему, куда именно мне нужно. У меня не было адреса, не было точки на карте, только призрачное слово «Портленд». Откуда ему знать, где меня высадить? Я хотела спросить, хотела возмутиться или хотя бы уточнить, но язык стал неповоротливым, тяжелым куском мяса. Горло сдавило, и силы вымолвить хоть слово просто испарились, вытекли вместе с остатками тепла.

Темнота за окном начала медленно вползать внутрь, смешиваясь с тенями в салоне. Сначала она поглотила очертания приборной панели, затем лицо Райана, оставив только ощущение его присутствия рядом. Веки стали невыносимо тяжелыми, словно к ним привязали свинцовые грузила. Я видела, как снежинки бьются о стекло, но уже не слышала их шороха.

Сознание сдалось первым. Оно просто провалилось в черную, липкую бездну, где больше не было ни холода, ни погони, ни страха перед отцом. Остался только мерный, глухой рокот мотора, уносивший меня всё дальше в ледяную пустоту Мэна.

Этот морок был соткан из ослепительного света и удушающей тишины.

Я оказалась на сцене — одна, посреди бескрайнего черного пространства, прошитого насквозь безжалостными лучами софитов. Белизна была настолько плотной, что казалась осязаемой, она давила на плечи, заставляя зажмуриться. Я сидела на жестком стуле, чувствуя, как тяжелые складки длинного черного платья стекают к моим ногам, сковывая их, словно застывшая смола. В руках была скрипка — её лакированный бок казался единственным теплым предметом в этом ледяном мире.

Я не видела зала, лишь бездонную пропасть за краем сцены. Внезапно из тени возник маэстро Латц. Его фигура казалась карикатурно четкой, почти графичной. Он медленно поднял палочку, замирая в секундном ауфтакте, и этот миг тишины растянулся, зазвенел в ушах. Повинуясь многолетнему инстинкту, я прижала инструмент к плечу и судорожно повела смычком. Струны отозвались, но я не узнавала звуков. Музыка жила отдельно от меня, механическая и чужая, пока я пыталась осознать, как здесь оказалась и что именно должна играть.

Внезапно один из прожекторов качнулся и выхватил из темноты единственного зрителя. Отец.

Он сидел в первом ряду, сложив руки на коленях. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас светилось мягкой, пугающей нежностью. Он едва заметно кивал в такт моей невидимой мелодии и улыбался — той самой одобряющей улыбкой, которую я так отчаянно пыталась заслужить годами. Это была улыбка владельца, довольного безупречной работой своего механизма.

Дрожь прошила тело, и я отняла смычок от струн. Музыка оборвалась с некрасивым, хриплым вскриком, но маэстро продолжал дирижировать пустотой, не оборачиваясь, словно мой провал был частью партитуры.

В этот момент на мое плечо легла чужая, непомерно тяжелая рука. Я вскинула голову, и дыхание перехватило. Лиам.

Он возвышался надо мной, и в его глазах не было и тени того спокойствия, к которому я привыкла. На меня смотрели дикие, яростные глаза человека, чей идеальный порядок только что был нарушен. — Не делай глупостей, Эстер! — его шепот прозвучал громче любого крика, вибрируя в самом моем позвоночнике.

Я попыталась вскочить, оттолкнуть его, убежать в спасительную тьму кулис, но ноги не слушались. Черное платье вдруг стало свинцовым, оно тянуло меня вниз, пригвождая к стулу, срастаясь с кожей. Я металась взглядом между маэстро, фанатично ведущим партитуру, отцом, который все так же безмятежно улыбался моей тишине, и Лиамом, чьи пальцы впивались до боли.

Я хотела кричать, сорвать голос, объявить о своем существовании, но горло онемело, превратившись в узкий комок боли. Сцена под ногами начала медленно растворяться, превращаясь в черную воду.

Я падаю. Падаю. Падаю.

Я резко открыла глаза, и реальность обрушилась на меня жаром камина и тяжестью собственного тела. Я была насквозь мокрой — лихорадочный пот пропитал одежду, а слипшиеся пряди волос неприятно прилипали к лицу.

Передо мной, в паре метров, плясало живое пламя. Я лежала на мягком, но явно старом диване в комнате, полностью обшитой тёмным деревом. Блики огня дрожали на бревенчатых стенах, создавая причудливые тени, а в воздухе стоял густой, почти осязаемый аромат сосновой смолы и старой кожи. Я не понимала, где нахожусь. Последнее, что всплывало в памяти — колючий снег под коленями и едкая горечь во рту где-то на обочине ночной трассы.

Тишину нарушил звук открывшейся двери. В комнату ворвался поток ледяного воздуха, от которого пламя в камине испуганно качнулось. Я попыталась приподняться, но тело было всё ещё слишком слабым, и я лишь бессильно шевельнулась на подушках, чувствуя, как кружится голова.

Я увидела его у порога. Он сгружал охапку дров, и в каждом его движении сквозила спокойная, уверенная сила. Когда он обернулся, его взгляд — те самые стальные, пронзительно-серые глаза — сразу нашел меня. Райан подошел ближе, и я невольно замерла, рассматривая его лицо: резкие, словно высеченные из камня скулы, короткая щетина и морщинки в уголках глаз. В нем не было лоска Лиама, но было нечто гораздо более фундаментальное.

Я почувствовала его ладонь на своем лбу. Его пальцы были прохладными и сухими, и этот короткий контакт заставил моё сердце пропустить удар.

— Жар отступает, — негромко констатировал он. — Ты вовремя проснулась.

— Где я? — мой голос был надтреснутым и чужим.

Он отошел, стаскивая куртку. Под ней оказалась простая фланелевая рубашка, которая обтягивала его широкие плечи. Повесив одежду у двери, он повернулся, сложив руки на груди.

— У меня дома. Ты потеряла сознание еще на подъезде к Портленду. Я не знал, куда тебя везти, а оставлять тебя в машине при таком холоде было равносильно убийству. Я уже собирался везти тебя в окружную больницу, если бы ты не пришла в себя в ближайший час.

Слово «больница» полоснуло по нервам. Я рывком села, игнорируя тошноту и ватные ноги.

— Не надо больницу. Райан, я... я в порядке. Правда. Спасибо, что не бросил, но мне нельзя здесь оставаться. Я сейчас соберусь и найду какой-нибудь мотель. Прости, что втянула тебя во всё это.

Райан медленно нахмурился, и в его глазах блеснуло что-то среднее между раздражением и суровым покровительством.

— Эстер, посмотри в окно. Там чертов буран, а ты едва держишься на ногах. Куда ты собралась? В кювет?

Он скрылся на кухне и вскоре вернулся, протягивая мне стакан. Я взяла его дрожащими руками, чувствуя, как пальцы касаются его ладони, и сделала несколько жадных глотков. Холодная вода немного утихомирила пожар внутри.

— Послушай меня, — он заговорил тише, и в его голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая не требует споров. — Ты никуда не пойдешь. По крайней мере, до рассвета. Моя кровать наверху, если захочешь уединения, но здесь, у огня, тебе сейчас будет теплее. Диван в твоем распоряжении.

Он задержал на мне взгляд своих пронзительно-серых глаз, словно проверяя, не собираюсь ли я снова рвануть в метель. Затем он отошел к небольшому комоду и вернулся, неся в руках старую металлическую коробку с красным крестом.

— Вот аптечка. Здесь жаропонижающее и всё остальное. Посмотри сама, что тебе сейчас нужнее, — он поставил коробку на край низкого столика рядом со мной. — Я сейчас заварю чай и подброшу еще дров, чтобы за ночь дом не выстыл.

Я смотрела, как он уверенно возится с поленьями, как блики огня играют на его лице, подчеркивая ту самую мужскую зрелость, которая так сильно контрастировала с холодным лоском Нью-Йорка. Он не пытался меня опекать чрезмерно, он просто давал мне инструменты, чтобы я сама пришла в себя.

— Пей воду, Эстер. Утром, когда туман в голове рассеется, мы решим, что делать с твоим великим побегом. Но пока — просто попытайся выжить.

Он поднялся, его высокая фигура на мгновение заслонила свет камина.

— Я тебя не гоню. Можешь оставаться здесь столько, сколько сочтешь нужным. Ни о чем не переживай.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала глоток, провожая его взглядом. Тихий треск дров в камине и глухой вой ветра, бьющегося в стены дома, начали убаюкивать меня, вытесняя липкие остатки кошмара. Здесь, в этом деревянном доме, среди запаха смолы и спасительного тепла, мой побег впервые перестал казаться ошибкой.

Глава 7.

Лиам

Music on: SYML — «The Walker»

Гул в ушах не утихал, даже когда я наконец занял свое место в самолете. После кладбищенского ветра и похорон эта выхолощенная тишина в салоне бизнес-класса казалась почти физическим давлением. Я покидал Огайо в одиночестве — точно так же, как и прибыл сюда. Маркус и Джулиан улетели часом раньше.

В этом городе меня больше ничего не держало. Долги отца закрыты, формальности соблюдены. Но сейчас, когда я смотрел в иллюминатор на залитое дождем стекло, внутри жгло совсем другое. Я улетал в статусе «расчетливого ублюдка», который когда-то присвоил мне отец — только теперь в этом городе больше не осталось того, чье мнение имело для меня значение. Как бы далеко мы ни находились друг от друга все эти годы, как бы сильно ни искрили наши отношения, я уважал его. И это осознание — что я так и не успел поставить точку в нашем противостоянии перед финалом — наваливалось свинцовой тяжестью, от которой не продохнуть.

Я достал телефон, как только самолет начал медленное движение к взлетной полосе. Ночная порция виски в отеле так и не притупила инстинкты, лишь добавила горечи. Мне нужно было увидеть одну конкретную точку на карте, чтобы не дать себе окончательно провалиться в это вязкое чувство потери.

Но вместо привычного обновления локации экран выдал сухую сводку:

Последний раз в сети: 4 часа 12 минут назад.

Метка замерла на координатах квартиры. Без движения. Я открыл расширенную панель, проверяя состояние устройства:

Заряд: 0% (Критический)

Соединение: Отключено / Нет сигнала

GPS: Сигнал потерян

Я смотрел на цифры, пытаясь рассуждать логически. Эстер вчера была на взводе, и после нашего тяжелого разговора о слежке она вполне могла просто швырнуть свой мобильный на тумбочку, не заботясь о зарядке. Это было самое простое объяснение, и я изо всех сил цеплялся за него.

Но тишина затянулась слишком надолго.

В этот момент телефон в моей руке ожил, завибрировав так резко, что я едва его не выронил. На экране высветилось имя, которое заставило меня мгновенно собраться.

Абрам Голдман.

Черт. Только не сейчас.

Если он звонит в такое время, значит, между ним и Эстер снова что-то произошло. Её идиотская убежденность в том, что мой приезд — это лишь результат сделки с её отцом, могла спровоцировать очередной всплеск их затянувшейся размолвки. Я кожей чувствовал: если они снова сцепились из-за меня, последствия будут катастрофическими.

Я провел пальцем по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху.

Я провел пальцем по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху. — Да, Абрам.

— Она с тобой, Монро? — голос звучал сухо, без лишних слов.

— Нет, — я нахмурился, чувствуя, как внутри нарастает нехорошее предчувствие. — Она должна быть у себя в квартире.

— Ты виделся с ней вчера? — вопрос прозвучал как приговор.

— Да, я говорил с ней, — я коротко выдохнул, глядя в иллюминатор. — Но вчера утром мне пришлось улететь в Огайо. Что-то случилось?

На том конце воцарилась тяжелая пауза, после которой голос Абрама изменился. Он стал низким, вибрирующим от той степени ледяной ярости, которая лишает возможности дышать.

— Я предупреждал тебя, Монро. Я ясно дал тебе понять, что если ты совершишь хотя бы одну ошибку, то отвечать за неё придется головой. Я доверил тебе всё исправить, — продолжал он, и я слышал, как он до бела сжимает челюсти. — Но ты совершил абсолютно противоположное. Ты влез в её жизнь и разрушил последние опоры, которые я выстраивал годами. И отвечать за это, Лиам, теперь будешь только ты. Лично передо мной.

Внутри меня всё обледенело. Эта фраза о «последствиях» в сочетании с замершей точкой GPS на экране сложилась в одну жуткую картину. Моя рука, сжимавшая телефон, онемела. Горло сдавило спазмом, и на мгновение я забыл, как дышать.

— Говори... — вытолкнул я из себя. Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

Я зажмурился, молясь только об одном: чтобы мои догадки оказались ложными. Чтобы она не сделала с собой то, о чем я боялся даже думать.

— Говори, Абрам! Что с ней?! Где она? — уже громче, почти срываясь, потребовал я. — Что произошло?

— Ее консьерж... Я заплатил ему, чтобы он лично уведомлял меня о каждом ее шаге. Вчера он видел, как она вышла утром, таща за собой чемодан, и до сих пор не вернулась! С ее карты было снято несколько тысяч наличными! Она сбежала, Монро, и я уверен, что не к тебе!

Он сделал судорожный вдох, и следующая фраза ударила по ушам сильнее, чем рев двигателей самолета:

— Так скажи мне, твою мать, где моя дочь?! Ты единственный, кто влез в ее голову достаточно глубоко, чтобы спровоцировать это безумие.

Я застыл, не в силах пошевелиться. В голове набатом стучало одно: «Чемодан». Она не просто ушла погулять. Эстер обрубила концы. Она оставила мобильный в квартире, зная, что я буду следить за этой точкой на карте, пока она выигрывает себе время.

— Я буду в городе через два часа.

— Слушай меня внимательно, Монро, — голос Абрама стал совсем тихим, и от этого угроза прозвучала еще страшнее. В ней больше не было рокота, только сухой, безжалостный расчет человека, которому нечего терять.— У тебя есть полдня. Если через двенадцать часов я не буду знать, где Эстер, ты очень сильно пожалеешь, что вообще когда-то заговорил с ней. Ты проклянешь тот день, когда решил, что можешь играть в свои игры с моей семьей.

Связь оборвалась короткими, резкими гудками, которые отозвались в моей голове ударами молота.

Самолет уже оторвался от земли, и Нью-Йорк, где в лабиринте улиц исчезла Эстер, был в двух часах полета. Два часа абсолютного бессилия, пока я заперт в этой металлической коробке.

Она продумала всё до мелочей. Знала, что меня нет в штате, знала, что я первым делом буду проверять трекер, и цинично использовала это время, чтобы создать у меня иллюзию контроля. Сняв наличные, она разом отсекла все цифровые хвосты, обрубила любые связи с прошлым и просто растворилась, уйдя в никуда с этим проклятым чемоданом.

Смерть отца и похороны — всё это мгновенно обесценилось, превратилось в серый шум. Внутри пульсировала одна-единственная мысль: она бежала не только от Абрама. Она бежала от нас обоих. От того замкнутого круга, который мы создали вокруг неё, от бесконечных манипуляций и той «любви», в которой не было ничего, кроме стремления контролировать. Я был уверен, что поступаю правильно, выстраивая всё именно так, но в её глазах я, вероятно, ничем не отличался от её отца — такой же равнодушный хищник, для которого она была лишь фигурой на доске. Она не искала защиты у Абрама, она бежала от двух мужчин, которые так и не удосужились увидеть в ней человека.

Я откинул голову на сиденье и закрыл глаза.

«Полдня, Лиам», — чеканил голос Абрама в моей памяти.

Но меня пугала не его месть. Меня пугало то, что Эстер сейчас была один на один с городом, который никогда не прощал слабости. И если она решит исчезнуть по-настоящему, я могу не найти её и за вечность.

#

Я подошел к двери её квартиры, чувствуя, как холод внутри сменяется глухим, пульсирующим напряжением. Я достал из кармана ключ — тот самый, что остался у меня после моего ухода. Я так и не вернул его просто потому, что тогда не думал о подобных вещах, а позже мне уже не хватило смелости, чтобы сделать этот окончательный шаг. Ключ превратился в ненужный артефакт прошлого, который я носил с собой, сам не зная зачем. Но сейчас, когда замок поддался с сухим, безжизненным щелчком, я осознал, насколько дико и неуместно было мое вторжение.

Я вошел внутрь, и тишина квартиры Эстер ударила меня под дых сильнее, чем любой крик.

Она не просто ушла. Она выжгла себя из этого пространства.

В гостиной царил полный хаос, и это зрелище сбило меня с толку. Повсюду были разбросаны нотные листы — те самые, над которыми она билась ночами, теперь они валялись под ногами, помятые и разорванные. На диване и креслах в беспорядке лежала одежда. Это было непривычно, чуждо: я никогда не видел её такой. Она всегда была воплощением порядка, даже в моменты самого сильного стресса, а сейчас здесь всё выглядело так, будто она металась по комнате в лихорадке.

Мой взгляд зацепился за туфли, скинутые на ковре посреди комнаты. Те самые, что я снимал с неё, когда укладывал на кровать. Теперь они валялись там — она даже не потрудилась убрать их в гардеробную, словно привычный порядок для неё больше не имел никакого значения.

Я прошел на кухню, и взгляд сразу уперся в стол. Её телефон лежал там, оставленный намеренно. Она не забыла его. Она оставила его как напоминание о том, каким жалким подонком я был в её глазах. Этот предмет, через который я привык властвовать, теперь безмолвно свидетельствовал о моем поражении, превращаясь в памятник её презрению.

В углу, в тени, стоял футляр. Я замер, глядя на её скрипку. Она была её голосом, единственным безопасным местом, и то, что инструмент остался здесь, означало лишь одно: там, куда она направилась, музыка ей больше не понадобится. Или же она решила замолчать навсегда.

Это не был побег капризной девчонки, желающей привлечь внимание. Капризные девчонки берут с собой любимые игрушки и проверяют, погнались ли за ними.

Это было моё персональное наказание. Мой приговор, оформленный в виде пустой квартиры и оставленного телефона. Она поступила со мной точно так же, как я с ней несколько недель назад: вычеркнула меня из своей жизни. Но, уйдя, она вычеркнула и себя из привычного мира, где у неё не было ни подруг, ни знакомых — ни единой живой души, к кому она могла бы прийти и кто мог бы её спрятать. Она шагнула в полную пустоту.

Абрам дал мне всего несколько часов на её поиски, прежде чем начнет методично уничтожать мою жизнь. Но мне было плевать. Плевать на его угрозы и на то влияние, которое он так старательно держал надо мной. Пусть Голдман лишит меня всего, пусть отнимет каждый ресурс, каждую связь — это больше не имело никакого значения. Потому что если я не найду её и не верну, без неё всё это просто теряет смысл.