Планета Мелания

Я слушала его, и сердце наполнялось теплом. В его воображении мир был таким ярким, таким щедрым — полным чудес, которые взрослые давно перестали замечать.

Потом Лил захотел собрать «волшебные камни» у подножия моста. Мы спустились по крутой тропе, цепляясь за выступы скал, и оказались на галечном берегу. Вода здесь успокаивалась, растекалась шире, и камни, обточенные её течением, лежали ровными рядами — серые, чёрные, коричневые, а иногда и с проблеском чего‑то цветного.

— Смотри, Мила! — Лил поднял плоский камешек, совсем как сердечко, и протянул мне. — Это тебе. Чтобы ты всегда помнила этот день.

Я приняла подарок, прижала к груди и обняла его:

— Спасибо, маленький. Я никогда его не забуду.

Он засмеялся, побежал дальше, подпрыгивая, и начал искать ещё камни — для себя, для мамы, для папы, для Вира… Я смотрела на него и думала о том, как мало нужно для счастья: солнце, вода, камни, брат, который верит в чудеса, и день, отданный только ему.

Когда мы вернулись на мост, Лил вдруг остановился и серьёзно посмотрел на меня:

— Мила, а ты правда научишь меня всему, что знаешь? Чтобы я мог стать рыцарем и путешествовать по всем параллелям?

— Правда, — я взяла его за руку. — Я научу тебя читать, считать, понимать мир вокруг. И если ты захочешь, мы найдём способ, чтобы ты увидел все эти места — и сад из твоих снов, и деревья под куполами, и Великий Океан.

Его глаза засияли, он кивнул и снова заулыбался:

— Тогда я буду стараться изо всех сил!

Мы постояли ещё немного, слушая песню реки, вдыхая свежий воздух, пахнущий влагой и далёкими горами. Солнце грело спину, ветер играл с прядями волос, а где‑то вдалеке кричали птицы, которых не было на первой параллели — наверное, они залетели сюда с верхних уровней.

— Пойдём дальше? — спросила я.

— Да! — Лил схватил меня за руку. — Теперь к песочнице! Там будет школа!

И мы пошли, оставляя за спиной старый мост, бурлящую реку и эхо детских мечтаний, которые, я твёрдо решила, однажды станут реальностью.

Наша параллель отличалась от других — и это бросалось в глаза с первого взгляда. Под ногами у нас была земля, настоящая, коричневая, рассыпчатая, а не каменные плиты, как на некоторых верхних уровнях. Но, несмотря на это, у нас не приживались никакие растения: семена промерзали уже на глубине ладони, а редкие ростки, пробившиеся весной, гибли от резких ночных заморозков.

Я часто думала о том, как выглядит жизнь на верхних параллелях. Мне рассказывали, что там есть даже деревья — высокие, раскидистые, с густой листвой. На третьей параллели и выше научились их выращивать: огораживали прозрачным куполом из особого стекла, которое не только защищало от ледяного ветра, но и удерживало тепло, создавая внутри маленький тёплый мир. Солнечный свет проходил сквозь купол, преломлялся, создавая на земле причудливые блики, а растения росли, цвели и плодоносили.

На первой и второй параллелях таких куполов не было. У нас даже мох рос лишь в самых укромных местах, защищённых скалами, — тонким изумрудным ковром, который приходилось беречь как сокровище. Иногда я представляла, каково это — гулять в настоящем саду, вдыхать аромат цветов, слышать шелест листьев над головой…

Но сегодня я старалась не думать о несбыточном. Сегодня был день Лила, и я хотела, чтобы он запомнился ему надолго.

Мы нашли укромное место у старой стены, где песок был мягким и ровным, и устроили там нашу «школу». Я вытащила из сумки несколько камешков, ракушек и деревянных фигурок, которые заранее приготовила:

— Смотри, Лил, — сказала я, раскладывая предметы на песке. — Вот три камешка. Если я добавлю ещё два, сколько получится?

Он наморщил лоб, начал считать, загибая пальцы, потом схватил камешки и пересчитал их по одному.

— Пять! — радостно воскликнул он. — А если добавить ракушки?

Так мы учили математику — не по скучным правилам, а через игру. Я придумывала задачи про кораблики, которые плывут в море, про птиц, которые садятся на забор, про конфеты, которые нужно поделить поровну. Лил смеялся, ошибался, снова считал, и в его глазах светилось такое искреннее любопытство, что моё сердце наполнялось теплом.

Потом мы устроились в тени стены, и я достала книги из библиотеки — потрёпанный сборник сказок и учебник по естествознанию с иллюстрациями животных. Читала вслух, а Лил слушал, затаив дыхание, иногда перебивал вопросами:

— А правда, что где‑то есть звери с шестью ногами? А они кусаются? А если я встречу такого, я смогу с ним подружиться?

Я отвечала, придумывала истории, дополняла то, что было в книге, и видела, как загораются его глаза.

После чтения мы решили поиграть в резинку — я натянула её между двумя колышками, которые нашла неподалёку. Лил сначала путался в ногах, подпрыгивал не в такт, падал в песок и тут же вскакивал с хохотом:

— Я сейчас, сейчас научусь! Смотри, Мила, вот так!

Он подпрыгнул снова, опять запутался и плюхнулся на попу, весь в песке, с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами. Я не выдержала и расхохоталась — искренне, от души, запрокинув голову.

— Ты самый неповоротливый прыгун на всей первой параллели! — сказала я сквозь смех.

— Зато я самый весёлый! — парировал он, вскакивая и отряхивая песок с коленей. — Давай ещё раз!

Мы прыгали, смеялись, строили из песка замок с башнями и рвом, а время летело незаметно. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в золотисто‑розовые тона, ветер стал прохладнее, а в воздухе запахло дымом из печных труб.

Лил, раскрасневшийся и взъерошенный, сел рядом со мной, прижался плечом и вздохнул:

— Это был самый лучший день рождения, Мила. Спасибо.

Я обняла его за плечи и притянула к себе:

— И это только начало, братик. У нас будет ещё много таких дней. Обещаю.

В этот момент я твёрдо решила: я сделаю всё, чтобы у Лила была возможность увидеть те самые сады и деревья под куполами. Чтобы он смог учиться не в песочнице, а в настоящей школе. Чтобы его мечты не разбивались о жёсткие правила параллелей.

— Пойдём домой? — спросила я. — Мама, наверное, уже приготовила ужин.

— Пойдём! — Лил вскочил на ноги, схватил меня за руку. — А завтра мы снова будем учиться и играть?

— Конечно, — улыбнулась я. — Каждый день.

И мы пошли домой, оставляя на песке следы — большие и маленькие, — которые скоро заметет вечерний ветер. Но воспоминания о сегодняшнем дне останутся с нами надолго. А вечером, когда солнце уже коснулось вершин дальних скал и небо окрасилось в глубокие фиолетовые и алые тона, меня на пороге дома встретил нотариус. Он стоял прямо перед дверью — высокий, сухопарый мужчина в строгом чёрном костюме, с кожаной папкой под мышкой и неизменной печатью на шнурке у груди. Его лицо, вытянутое и бледное, казалось высеченным из камня — ни намёка на эмоции, только деловая сосредоточенность.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как внутри всё сжалось от недоброго предчувствия.

— Добрый вечер, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Проходите…

— Благодарю, но я ненадолго, — его голос был таким же сухим, как и внешность.

Я предложила ему воды — у нас не было чая, в нашей параллели не могли себе позволить такую блажь. Это считалось роскошью, доступной лишь жителям третьей параллели и выше. У нас же довольствовались отваром из сушёных трав — горьковатым, но хоть как‑то согревающим в холодные вечера.

«День Лила был прекрасен, но ночью меня ждал неожиданный визит нотариуса. Что он принесёт — хорошие новости или новые испытания?»

Глава 5. Знаменательная встреча.

Нотариус отказался, слегка качнув головой, и сразу перешёл к делу. Его тон стал ещё более официальным, почти безжизненным:

— С прискорбием сообщаю, что госпожа Нана сегодня отошла на другой свет. Позвольте зачитать завещание.

Он открыл папку, достал лист пергамента с восковой печатью и начал читать — монотонно, бесстрастно, перечисляя пункты: дом на второй параллели, сбережения в банке, библиотека редких книг, коллекция минералов, которую Нана собирала всю жизнь… Каждое слово ударяло, как камень.

Я не смогла это слушать. Воздух в комнате вдруг стал густым, тяжёлым, будто пропитанным свинцом. Дышать стало невыносимо трудно — грудь сдавило, горло перехватило, а в глазах защипало. Не проронив ни слова, я развернулась и выбежала на улицу, оставив нотариуса стоять с пергаментом в руках.

Я шла, не разбирая дороги, не понимая, холодно мне или жарко. Ветер хлестал по лицу, но я его почти не чувствовала. Слезы текли по щекам, замерзая на холоде, а я тихо плакала, и с каждым шагом осознание утраты становилось всё тяжелее, всё реальнее.

И тут я поняла, почему Нана сказала, что у неё есть неделя, максимум две. Она не хотела видеть моих слёз. Не хотела, чтобы я мучилась, наблюдая, как она угасает. Она просто хотела попрощаться — тихо, спокойно, оставив в моей памяти образ сильной, мудрой женщины, а не измученной болезнью старушки.

— Моя любимая Нана… — пробормотала я себе под нос, и голос дрогнул. — Ты навсегда останешься в моём сердце моей любимой бабушкой…

Я вздрогнула, когда увидела, как пар идёт изо рта — воздух уже успел остыть, наступала ночь. Первая параллель погружалась в темноту, и только редкие фонари отбрасывали тусклые круги света на мощёную улицу. Где‑то вдалеке лаяла собака, а из домов доносились приглушённые голоса — жизнь шла своим чередом, но для меня мир будто остановился.

Остановившись у старой стены, я прислонилась к камням, шероховатым и холодным на ощупь. Вспоминала, как Нана учила меня читать, как рассказывала истории о далёких землях, где деревья растут под прозрачными куполами, как смеялась, когда я впервые испекла пирог по её рецепту… Её голос, её руки, её взгляд — всё это теперь осталось только в памяти.

В кармане я нащупала маленький камешек в форме сердечка, который Лил подарил мне у моста. Сжала его в ладони, чувствуя острые грани, и прошептала:

— Спасибо, Нана. За всё. Я выполню твоё желание. Я не дам обету безбрачия. Я буду жить — ради тебя, ради семьи, ради Лила. Ты научила меня быть сильной. И я буду сильной.

Оказывается, я дошла до входа на внешнюю землю — того самого запретного рубежа, о котором все шепчутся, но мало кто видел вблизи. Он был забит и завален мусором: старые деревянные ящики, проржавевшие бочки, обрывки тканей, покрытые инеем, груды камней и обломков — всё это нагромождалось у арки, словно кто‑то нарочно пытался скрыть её от любопытных глаз.

Но там что‑то происходило. Слабое мерцание, едва заметное в темноте, пробивалось сквозь щели, а до меня доносились странные звуки — ритмичное гудение, похожее на дыхание огромного зверя, и резкие щелчки, будто кто‑то щёлкал пальцами в такт неизвестной мелодии. Но света не могло быть ночью на внешней земле! Там царила вечная тьма, пронизанная ледяным ветром, — так говорили все. И всё же… свет был.

Обуреваемая любопытством, свойственным мне с детства, я огляделась по сторонам — улица была пуста, фонари мерцали далеко позади, а ветер свистел в узких переулках. Глубоко вздохнув, я полезла через мусор. Камни скользили под ногами, ржавые края бочек царапали руки, но я упорно продвигалась вперёд. Чем ближе я подходила ко входу, тем холоднее мне становилось — я даже накидку не накинула, когда убежала из дома, и теперь тонкая ткань платья не спасала от пронизывающего ветра. Зубы начали непроизвольно стучать, пальцы онемели, но отступать было поздно.

Когда я пробралась к самому входу, то увидела широкую щель между обломками — именно оттуда и лился свет. И он двигался! То вспыхивал ярче, то угасал, пульсировал, словно живое существо. Я замерла, затаила дыхание, прислушиваясь к биению своего сердца. Минуту постояв, борясь с собой, я всё‑таки решилась заглянуть в щель.

За аркой простиралась ночь внешней земли — чёрная, абсолютная, без единого проблеска звёзд. Но в этой тьме двигались два рычащих агрегата, напоминающих огромных металлических жуков с выпуклыми глазами‑фарами. Между ними метались световые дуги — яркие, сине‑фиолетовые, с искрящимися краями. Они сталкивались, разлетались снопами искр, снова сходились — и всё это сопровождалось низким гулом, от которого вибрировал воздух.

Я посидела ещё минуту, заворожённо разглядывая странные огоньки. Они завораживали — то растягивались в длинные линии, то сжимались в шары, то рассыпались россыпью искр. Внутри меня боролись страх и любопытство. Что это? Магия? Новое оружие? Что вообще происходит на внешней земле, куда простым меланам вход запрещён?

И всё‑таки я вылезла наружу, ступив на внешнюю землю. Если бы мне сказали час назад, что я так сделаю, я бы никогда не поверила. Но эти странные дуги меня настолько заинтриговали, что я была бы не я, если бы не рассмотрела их поближе. Тихо, стараясь не шуметь, я поползла вперёд, прижимаясь к земле, чтобы не напугать эти странные огоньки.

В метрах десяти от них я замерла, наконец разглядев происходящее. Это была драка! Два высших мелана, облачённых в блестящие доспехи, двигались с невероятной скоростью, их фигуры размывались в темноте, а световые мечи — вот что это были за дуги! — сверкали, рассекая воздух. Лезвия то скрещивались с оглушительным треском, то расходились, оставляя за собой мерцающий след.

Рычащие агрегаты рядом — это, скорее всего, летающие машины, о которых много говорили! Они парили над землёй, поддерживая равновесие с помощью вращающихся дисков по бокам, а из их боков исходили лучи света, освещавшие арену сражения.

Один из меланов сделал резкий выпад, его меч описал дугу и ударил в защиту противника. Раздался звон металла, искры брызнули во все стороны. Второй мелан отпрыгнул, перекатился и тут же поднялся, выставив перед собой клинок. Их движения были отточены, быстры, почти нечеловечески точны.

Я затаила дыхание. Страх смешался с восхищением. Я никогда не видела ничего подобного — ни в книгах, ни в рассказах. Это было настоящее сражение, не показательное, не тренировочное, а настоящее. И я стала его свидетельницей.

Осторожно, стараясь не привлекать внимания, я отползла назад, к арке. Сердце колотилось, руки дрожали, но в голове уже крутились мысли: что это значит? Почему высшие меланы сражаются здесь, на внешней земле? И что ещё скрыто за пределами нашей параллели, о чём нам не рассказывают?

Испугавшись, я быстро поползла обратно — прочь от сверкающих мечей и рычащих машин, прочь от опасности, которая теперь казалась осязаемой, почти живой. Но в спешке не заметила острый камень, торчавший из промёрзшей земли: колено с силой на него натолкнулось, и я не смогла сдержать короткого вскрика боли. Тут же зажала рот рукой, чтобы не выдать себя окончательно — звук, казалось, разнёсся по всей внешней земле, такой безжизненной и глухой.

Боль пульсировала, отдаваясь в ногу, но я поползла ещё быстрее, извиваясь по земле, цепляясь пальцами за неровности почвы. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Я почти добралась до спасительной щели между обломками у входа на внешнюю землю — ещё пара движений, и я окажусь в безопасности, в знакомом мире первой параллели…

— Лен, стой, тут кто‑то есть, — раздался сзади мужской голос, приятный баритон, спокойный и уверенный, но в нём слышалась настороженность.

— Нет тут никого, Горд! — отозвался второй, чуть более резкий и насмешливый. — Это ты, видимо, начал проигрывать, вот и выдумываешь, чтобы дальше не продолжать. Стой! Куда…

Я умудрилась ускориться ещё сильнее, несмотря на боль в колене. В голове билась одна мысль: «Только бы успеть! Только бы пролезть в щель!» Но не тут‑то было.

Моя макушка внезапно почувствовала препятствие — я упёрлась головой в груду камней, преграждавших путь к заветной щели. Замерла, затаила дыхание, потом медленно подняла голову — и увидела меч.

От клинка шёл мягкий, пульсирующий свет — неяркий, но достаточный, чтобы осветить сапоги его владельца. Кожаные, безупречно начищенные, с высоким голенищем и изящной строчкой по краю — таких я в жизни не видела. Мой папа хоть и сапожник, но делает обувь для простых меланов: из плотной ткани, с толстой подошвой из пластин грибов, растущих на скалах внешней земли — они хоть и прочные, но грубые, без изысков. А эти… они выглядели так, будто их создали для кого‑то из высших.

— Ну и кто тут у нас? — произнёс тот самый мягкий баритон. — Ещё один бедолага, захотевший покончить жизнь самоубийством на внешней земле?

— Ну‑ка дай взглянуть, — отозвался второй голос, и в тот же миг меня, словно нашкодившего щенка, резко подняли за шкирку.

«Это ещё что такое?» — пронеслось у меня в голове. Не позволю так с собой обращаться! И я, собрав остатки смелости, пнула ногой задиру.

Ох, похоже, зря… Меня тут же выпустили из рук, и кто‑то закряхтел, явно задетый моим ударом. Видимо, я попала ногой в самое ценное место мелана. Я свалилась на землю, сильно ударившись обоими коленями — боль вспыхнула с новой силой, — а самое страшное: моей голове стало как‑то холодно! То есть платок с меня сняли! Ну или он упал в процессе моего доказывания несправедливости и неправильного со мной обращения.

Пока я пыталась понять, смогу ли ползти дальше, меня снова подняли за шкирку. Да что же это такое! Я снова наметилась пнуть ногой, но на полпути её с невероятной скоростью поймали. Я прикинула и пнула второй — её тоже на полпути поймали! В одну руку! «Это что там за рука такая у этого высшего?!» — мелькнуло в голове.

Понимая, что остались только руки, я собралась пустить в ход эту «малую артиллерию», но меня остановил мягкий баритон высшего:

— Вот это сюрприз. Как это понимать? — сказал он, поднося меч к моему лицу.

Малой артиллерией, в виде рук, пришлось прикрывать лицо от света, исходящего от меча — он слепил, заставляя щуриться. Меня поставили на ноги, поддержали, пока я не смогла стоять сама, и начали разглядывать с ног до головы, подсвечивая мечом. Остановившись на моём лице и волосах, он снова спросил:

— Как это понимать?

— Н… Не‑е знаю, — ответила я, голос дрожал.

Пару минут мы молчали. Я начала трястись — на внешней земле всегда было холодно, а я была в одном тонком платье, которое уже промокло от сырости. Увидев это, «мягкий баритон» снял с себя странную куртку — она была из какого‑то лёгкого, но невероятно тёплого материала — и укутал меня в неё. Стало сразу теплее, и мысли начали проясняться.

Этот высший понял мою особенность — и волосы теперь никак не скрыть. Надо быстро придумать, как отсюда сбежать. Не удержавшись от созерцания высшего, я начала его разглядывать — насколько это возможно. Его волосы даже в ночи были светлыми и их было видно даже без света меча. Как я не могла это раньше заметить! Видно, глаза привыкли к темноте только сейчас. Лицо было плохо видно, но я рассмотрела жёсткие линии подбородка, прямой нос, высокие скулы. Он был очень высокий — выше меня на голову. А при моём росте в 175 см это очень высоко. Сильные руки и торс, который стал виден, когда он снял куртку.

— Этого не может быть! — заявил он. — Я знаю императора и всю его Читу. Тебя там нет! Как ты сюда попала?! Кто ты?! — снова спросил он, и в голосе прозвучала не просто настороженность, а настоящее изумление.

Я начала злиться. Да что ему надо от меня! Ну пролезла я в эту щель, ну посмотрела! Ну что с него убыло‑то ли!

— Я никто, — ответила ему грубо. — Пролезла в щель вон в том выходе на внешнюю землю. И я никакого отношения не имею к Чите императора! — уже на повышенных тонах продолжила я. — Но это не даёт тебе и ему права брать меня за шкирку, как щенка! — закончила я свою браваду.

На что на меня как‑то странно посмотрели и ответили:

— А подсматривать у тебя, я так понимаю, право есть?

Мы с полминуты сверлили друг друга взглядами — я с вызовом, он с недоумением и какой‑то странной задумчивостью. А после этот наглец заявил:

— Всё, садись в машину, на месте разберёмся, кто ты и откуда.

Я перепугалась. Что мне делать? Я не могу никуда поехать — меня казнят!

Второй высший, видимо оклемавшись от моего удара, начал спорить с первым:

— Горд, какого хрена! Зачем ты её тащи… — не успел закончить он на полуслове. — Этого же не может быть! У неё волосы светятся! Как у императора! Но этого же не может быть! Все женщины по прямой линии из Читы императора погибли!

Сердце замерло. Они знают что‑то, чего не знаю я. Я, понимая, что другого шанса не будет, тихо отступала назад — к заветной щели, стараясь не делать резких движений. Взгляд метался между двумя высшими, мечом, светящимся в темноте, и спасительным проходом в знакомую первую параллель. Каждая секунда тянулась бесконечно, а внутри нарастала паника — но я знала: если хочу выжить, нужно действовать быстро и решительно.

— Да, Лен, я знаю. Поэтому и забираю её с собой. Чтобы на месте всё выяснить, — ответил, видимо, Горд. Его голос звучал твёрдо, без тени сомнений.

— Но они светятся! Ты понимаешь?! Волосы на внешней земле могут светиться только у… — начал Лен, и в его голосе прозвучало неподдельное волнение, почти страх.

— Хватит, Лен, поднимайся и полетели, — резко перебил Горд. В его тоне прорезалась властность, не терпящая возражений.

Тем временем я уже добралась до входа и начала проползать в щель. Камни царапали плечи, обломки досок цеплялись за подол платья, но я не обращала внимания — страх гнал вперёд, придавал сил. Узкая щель казалась спасением, мостом между смертельной опасностью и родной первой параллелью.

— Эй! Куда?! А ну стой, поганка! — крикнул Лен. В его голосе смешались злость и досада.

— Сам поганец! — ответила я и побежала сломя голову к дому, не разбирая дороги. Ноги скользили на обледеневших камнях, дыхание сбивалось, сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди.

Я слышала, как дверь сзади начали ломать — в щель‑то им не пролезть. По треску и грохоту было ясно: дело идёт к успеху. Этот звук придал мне новых сил — я мчалась так, как никогда раньше, перепрыгивая через выбоины, огибая груды мусора, петляя между старыми постройками.

Прибежав к первым домам, я остановилась на мгновение, переводя дух. Руки дрожали, но я заставила себя действовать: оторвала от юбки длинную полосу ткани — жаль платья, но сейчас это не главное — и быстро повязала на голову, скрывая волосы. Оторвала ещё кусок и завернула в него куртку Горда — этот своеобразный подарок, который теперь мог меня выдать. Спрятала узелок под мышкой.

Добежала до дома — он стоял чуть в стороне от других, с покосившейся ставней и крышей, покрытой мхом. Тихонько приоткрыла дверь: внутри пахло травами и деревом, слышалось мерное дыхание мамы, которая, к счастью, ещё не проснулась. Я проскользнула внутрь, стараясь не шуметь, и прыгнула прямиком в кровать, натянув одеяло до подбородка.

Глава 6. Неизвестность.

Сердце всё ещё колотилось, дыхание вырывалось прерывисто. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к каждому звуку за окном: не идут ли за мной? Не ищут ли? В голове крутились мысли: «Что это было? Почему они так отреагировали на мои волосы? Что значит „светятся, как у императора“?»

Мама зашевелилась, повернулась на другой бок. Я затаила дыхание, стараясь дышать ровно и спокойно. Через несколько мгновений её дыхание снова стало ровным — она не заметила моего возвращения.

Постепенно дрожь утихла, но тревога осталась. Я осторожно вытащила из‑под одеяла узелок с курткой Горда и на мгновение прижала его к груди. Ткань была мягкой и тёплой, пахла чем‑то незнакомым — металлом, дымом и ещё чем‑то, что напоминало о внешней земле.

«Они не оставят это просто так, — думала я. — Горд не из тех, кто отступает. Он захочет выяснить, кто я и почему мои волосы светятся. А если узнают правду… Что тогда?»

В памяти всплыли слова Лена: «Все женщины по прямой линии из Читы императора погибли!» Значит, я — исключение? Или кто‑то ошибся? И если они начнут искать меня всерьёз, спрятаться будет негде. Первая параллель мала, все друг друга знают.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться. Завтра нужно будет действовать — придумать план, решить, кому можно доверять. Виру? Он серьёзный, но надёжный. Маме? Она испугается и начнёт запрещать мне выходить из дома. Лилу? Он слишком мал, чтобы хранить такие тайны.