Планета Мелания

Закончив, я ещё раз окинула взглядом библиотеку — теперь она выглядела идеально: книги стояли ровными рядами, воздух наполнился тонким ароматом старой бумаги и полировочной мастики, а в зале царил мягкий полумрак, нарушаемый лишь светом нескольких ламп.

Попрощавшись с мистером Вином, который сидел в своём кабинете и что‑то записывал в толстую книгу, я накинула лёгкую накидку и помчалась на встречу с Наной, думая- «Мистер Вин снова упомянул про серебряного лебедя. Что он знает о моём секрете? И почему так пристально смотрит на мой платок?»

Глава 3. Нана.

Ветер играл с краями платка, а в груди билось радостное предвкушение — скоро я увижу её, расскажу обо всём, что узнала за неделю, и послушаю её мудрые советы.

По дороге я невольно оглядывалась по сторонам, впитывая атмосферу второй параллели: мимо пролетела небольшая летающая машина, издавая тихое гудение; в лавке у пекаря пахло свежим хлебом и корицей; дети играли в салки возле фонтана, их смех звонко разносился по улице; на углу стоял уличный музыкант и играл на флейте мелодию, напоминавшую о чём‑то далёком и светлом.

Всё это создавало ощущение живого, дышащего мира, в котором у меня тоже было своё место — пусть не самое высокое по статусу, но наполненное смыслом и теплом. И в этом мире меня ждала Нана, мой лучик света в пасмурные дни.

Прибежав на водопад, я увидела Нану — она сидела на большом плоском камне, обхватив колени руками, и смотрела на падающую воду. Её фигура в широком балахоне казалась хрупкой и беззащитной на фоне бурного потока. Я на мгновение замерла, вглядываясь в её силуэт: раньше она всегда сидела прямо, с гордо поднятой головой, а сейчас её плечи ссутулились, а спина согнулась, будто под тяжестью невидимого груза.

Сердце сжалось от недоброго предчувствия. Я кинулась к ней, спотыкаясь о камни, но всё же удержалась на ногах и опустилась рядом, схватив её за руку.

Мы очень любили это место — оно было единственным островком красоты и покоя на второй параллели. Водопад, размером с маленький домик, низвергался с высоты, разбиваясь о камни внизу и создавая вокруг себя туманную дымку. Его обрамляли массивные валуны, покрытые мягким изумрудным мхом — единственным растением, способным выжить в суровых условиях этой параллели. Здесь, вдали от городской суеты, можно было передохнуть, послушать шум воды и почувствовать, как напряжение покидает тело.

— Нана, Нана! — задыхаясь от волнения, воскликнула я. — Ты себе не представляешь, что я нашла! В дневнике неизвестного учёного — формула состава, который может позволить меланам строить дома на внешней земле! Представляешь?

— Мила, подожди, не тарахти, — перебила она меня тихим, хриплым голосом, и я впервые заметила, насколько она бледна. Её лицо, обычно румяное и оживлённое, теперь было серым, измождённым, а под глазами залегли глубокие тени. Под балахоном угадывались выпирающие ключицы и тонкие, хрупкие руки.

«Может, поэтому она пропустила встречу в прошлую пятницу?» — пронеслось у меня в голове. Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Похоже, она серьёзно приболела.

— Что случилось, Нана? — прошептала я, сжимая её ладонь.

— Ко мне приходил лекарь, — медленно произнесла она, опустив взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Её пальцы, всегда такие ловкие и умелые, теперь дрожали.

— Ну и? Что сказал лекарь? Что с тобой? — я почти кричала, не в силах сдержать страх.

Нана подняла глаза — в них читалась усталость, но не отчаяние.

— Мне осталось жить неделя, максимум две, — сказала она спокойно, будто сообщала прогноз погоды. — Опухоль в голове, рвёт меня на части.

— Но как?! — я схватила её за плечи, пытаясь найти в её лице хоть намёк на шутку. — С тобой же всё было хорошо! Ты ещё на прошлой неделе рассказывала мне про новый сорт чая, который попробовала!

— Нет, дорогая, — она мягко отстранила мои руки и погладила меня по щеке. — Опухоль растёт уже два года. Я знала это и подготовилась к кончине. Жаль только, — её голос дрогнул, — не увижу, как ты живёшь, растёшь, как рождаются твои детки… — Нана замолчала, и на её лице появилось мечтательное выражение, будто она уже видела эту картину где‑то далеко, за гранью реальности.

— Нана, почему ты молчала? — слёзы навернулись на глаза, горло сдавило. — Может, что‑то можно сделать? Есть же лекари, целители, маги…

Она отмахнулась рукой — устало, но твёрдо.

— Всё уже решено, Мила. А теперь слушай внимательно. Значит, так, дорогая: всё, что я нажила непомерным трудом, я передаю твоей семье в наследство. Дом, сбережения, библиотеку — всё твоё.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она подняла палец, призывая к молчанию.

— А ты мне дашь клятву на крови, что никакого обета безбрачия ты давать не будешь.

— Нана, я не могу, ты же знаешь, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Ну как я объясню супругу свой цвет волос? Что, если он донесёт? Меня же казнят!

— Знаю, — она вздохнула. — Мы об этом никогда не говорили. Но я тридцать лет работала учителем, преподавала частные уроки. Муж был строителем, поэтому нехватки денег после его смерти я не испытывала. Я жила только на то, что зарабатывала, а остальное откладывала — сразу после того, как мы купили маленький домик. В общем, у твоей семьи будет дом и деньги для начала жизни на второй параллели. Вы сможете здесь обустроиться, подняться выше. А в ответ на мою щедрость прошу только одного — никакого обета безбрачия, — повторила она твёрдо, глядя мне прямо в глаза.

— Нана, я поверить не могу… — простонала я и разрыдалась, уткнувшись в её плечо. Всё вдруг показалось таким несправедливым: её болезнь, её жертва, её желание подарить мне шанс на другую жизнь ценой моего страха и тайны.

— Успокойся, Милана, — она обняла меня, поглаживая по спине, как в детстве. — Не порть своё личико слезами. Я прожила чудесную жизнь, и в конце пути ты стала моим светлым лучиком в конце тёмного тоннеля. Дом и деньги — это моя благодарность тебе за то, что любишь меня как родную. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Пообещай мне.

Я подняла заплаканное лицо и посмотрела на неё. В этот момент она казалась мне не просто Наной — она была воплощением доброты, мудрости и силы. И я поняла, что не могу её подвести.

— Я… я постараюсь, — прошептала я, глотая слёзы. — Я постараюсь быть счастливой. Ради тебя.

Нана улыбнулась — слабо, но искренне — и крепче сжала мою руку. Водопад шумел рядом, капли тумана оседали на наших лицах, а я чувствовала, как в сердце зарождается новая надежда, смешанная с болью и благодарностью.

Весь вечер мы разговаривали — сидели у водопада, пока солнце не опустилось за скалы, окрасив небо в багряно‑оранжевые тона. Я начинала плакать, но Нана мягко вытирала мои слёзы большим пальцем и качала головой:

— Ну‑ну, Милана, хватит. Слезами горю не поможешь, а мне больно видеть, как ты страдаешь.

Её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась такая же боль, которую она пыталась скрыть за улыбкой.

Я попыталась отвлечься и рассказала ей про эксперимент, который хочу провести — про формулу из дневника неизвестного учёного, про состав, который может изменить жизнь меланов, позволив строить дома на внешней земле. Говорила сбивчиво, то и дело запинаясь, но старалась передать всю важность этого открытия.

Нана слушала внимательно, не перебивая, а когда я закончила, кивнула:

— Всё можно устроить в моём доме, когда вы туда переедете. У меня есть отдельная комната, специально оборудованная для опытов. Мой муж увлекался экспериментами, разрабатывал разные составы для строительства — у него там и колбы, и весы, и даже небольшая печь для нагрева. Ты сможешь продолжить его дело.

Но меня такая перспектива совсем не радовала. Я смотрела на Нану — на её бледное лицо, на тонкие пальцы, лежащие на коленях, — и понимала, что не хочу никакого дома, никаких денег, никакой лаборатории. Я хотела только одного: чтобы Нана всегда была рядом, чтобы она не умирала, чтобы мы и дальше встречались у водопада каждую пятницу, пили чай с травами и говорили обо всём на свете.

Глупо, конечно. Мне без месяца восемнадцать, я ещё верю в сказки, в то, что если очень сильно желать чего‑то, оно обязательно сбудется. Но реальность была жестокой: часы тикали, время уходило, а Нана становилась всё слабее.

В десять часов вечера прозвенел колокол — глубокий, гулкий звук, разносящийся по всей параллели. Он напоминал меланам, что пора по домам: скоро совсем стемнеет, и на внешней земле начнётся вьюга, которая даже здесь, на второй параллели, может доставить немало неприятностей. Ветер усилится, температура упадёт, а ледяные порывы будут пробиваться сквозь щели в стенах.

Я помогла Нане подняться — её движения стали медленными, неуверенными — и проводила её до дома. По дороге она рассказывала какую‑то забавную историю из своей молодости, стараясь меня подбодрить, но я видела, как ей тяжело идти, как она иногда спотыкается и хватается за мой локоть.

У порога она остановилась, взяла моё лицо в ладони и сказала:

— Помни, Милана: жизнь — это не только то, что с нами происходит, но и то, как мы к этому относимся. Будь сильной. И будь счастливой.

Я кивнула, сглотнув комок в горле, и поторопилась к семье.

Дома я собрала всех в гостиной — маму, папу, Вера и Лила — и рассказала о разговоре с Наной. О её болезни, о завещании, о доме и деньгах, которые она нам оставляет.

— Она… она умирает, — прошептала я в конце, и голос дрогнул.

Мама ахнула, прижала руку ко рту, а папа опустил голову, сжал кулаки. Вер побледнел, а Лил, хоть и не до конца понимал, что происходит, почувствовал общее настроение и прижался ко мне.

Не выдержав, я расплакалась — слёзы хлынули потоком, и я выбежала из комнаты, убежала к себе, захлопнула дверь и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Минут через пятнадцать ко мне пришла мама. Она села рядом, погладила меня по спине, подождала, пока я немного успокоюсь, и тихо сказала:

— Благослови Каменный, нашу родную Нану. Она столько для нас сделала… Всю жизнь за неё свечи в молитве ставить буду.

Я снова шмыгнула носом, вытерла слёзы рукавом.

— Мила, — мама взяла моё лицо в ладони, заставила посмотреть ей в глаза. — Не плачь. Если Нана говорит, что прожила хорошую жизнь, значит, так и есть. Она нашла смысл, она сделала много добра, и теперь хочет, чтобы и ты была счастлива. Своими слезами ты только сделаешь ей больнее. Держись, детка, ты у меня сильная. Ты ведь наша опора, помнишь?

Я кивнула, глубоко вздохнула и вытерла последние слёзы. В груди всё ещё было тяжело, но слова мамы, как всегда, помогли. Я обняла её крепко‑крепко, чувствуя, как её тепло передаётся мне, даёт силы.

— Я постараюсь, мам, — прошептала я. — Я буду сильной. Ради Наны. Ради вас. «Нана оставила мне наследство и загадала условие. Но как я могу нарушить обет безбрачия, когда моя тайна может стоить мне жизни?»

Мама поцеловала меня в лоб и улыбнулась — грустно, но с надеждой. А за окном уже темнело, и первые порывы вьюги доносили до нас отдалённый гул ветра, напоминающий, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Глава 4. День Лила.

Я лежала всю ночь в полудрёме, ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к размеренному дыханию родных: мама тихо посапывала, папа иногда вздыхал во сне, а Лил что‑то бормотал и смешно морщил нос. Скрип старой кровати, казалось, разносился по всему дому, и я боялась, что разбужу кого‑то из них. В конце концов я не стала мучить себя и других этим монотонным звуком, осторожно выбралась из‑под одеяла, стараясь не задеть край матраса, и бесшумно встала.

Босые ноги ощутили прохладу деревянного пола — доски были холодными даже летом, ведь дом стоял в низине, где дольше задерживался утренний туман. Я накинула лёгкий халат, который когда‑то сшила сама из обрезков ткани, оставшихся после маминых заказов, и на цыпочках прошла на кухню.

Мне нужно было помочь маме — сегодня у Лила день рождения, и она наверняка проснётся рано, чтобы успеть закончить срочный заказ: платье для жены местного чиновника должно быть готово к полудню. А маленькому братцу я хотела устроить настоящий праздник — пусть хоть один день будет наполнен радостью, смехом и чем‑то вкусным. Особенно теперь, после разговора с Наной…

Я подошла к окну и на мгновение замерла, любуясь рассветом. Небо на востоке уже порозовело, первые лучи солнца пробивались сквозь серые скалы, отбрасывая длинные тени на узкие улочки первой параллели. Где‑то вдалеке слышался стук молотка — кто‑то из соседей уже начал работу. Воздух был свежим, с лёгким привкусом дыма от печей и едва уловимым ароматом цветущих мхов, которые изредка пробивались между камнями.

На кухне я зажгла свечу — её мягкий свет озарил знакомые предметы: старый деревянный стол, полки с посудой, мешок с мукой в углу. Достала заранее купленные ягоды — маленькие, тёмно‑красные, с терпким ароматом. Их привезли с третьей параллели, где климат был чуть мягче, и они стоили дорого, но я решила, что сегодня можно потратиться.

Рецепт пирога дала мне Нана. Она научила меня замешивать тесто так, чтобы оно получалось воздушным, но плотным, добавлять щепотку корицы для глубины вкуса и смазывать верх яичным желтком, чтобы корочка блестела. Вспоминая её наставления — как она показывала мне, как правильно месить тесто, как подмигивала, говоря: «Главное — вложить в еду частичку души», — я снова почувствовала, как к горлу подступает комок.

Но сегодня нет времени на мои переживания. Я глубоко вздохнула, смахнула слезу и собралась с силами. Весь этот день я посвящу Лилу — его смеху, его радости, его мечтам.

Замесив тесто, я аккуратно выложила ягоды, стараясь распределить их равномерно. Пока пирог пёкся в печи, наполняя дом сладким ароматом, я решила что пора забрать и подарок.

С первыми лучами солнца, пробившимися сквозь узкие щели в ставнях и рассыпавшимися золотыми полосками на полу, я быстро оделась, накинула лёгкий платок и выбежала из дома. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой утреннего тумана, который ещё не успел рассеяться между домами первой параллели.

Бегом я добралась до мастерской гончара — мистер Эван уже был на месте, его руки ловко вращали гончарный круг, а перед ним вырастала новая глиняная ваза.

— Доброе утро, мистер Эван! — запыхавшись, воскликнула я. — Я за ложкой!

Он поднял глаза, улыбнулся и кивнул в сторону полки:

— Готова, Милана. И даже уже покрыта глазурью — специально для твоего братца. На серебристой поверхности блестела надпись: «Бери больше». Я завернула её в цветную бумагу, перевязала тонкой лентой — получилось скромно, но по‑настоящему трогательно.

Когда пирог был готов, я поставила его остывать на подоконник, и оглядела результат: румяная корочка, аппетитный запах, аккуратная упаковка подарка. Всё готово.

В этот момент я услышала шаги за спиной. Обернувшись, увидела Лила — он стоял в дверях, взлохмаченный, сонный, но уже улыбающийся.

— Мила? — прошептал он. — Ты что, уже что‑то приготовила?

— Да, братик, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась искренней. — Сегодня твой день. И у меня для тебя сюрприз.

Он подбежал ко мне, обнял за талию, уткнулся носом в халат.

— Я знал, что ты что‑то задумала! — радостно прошептал он.

Я погладила его по голове, чувствуя, как боль отступает, уступая место теплому чувству заботы и любви. Да, сегодня я буду сильной. Ради Лила. Ради мамы. Ради Наны.

Первым проснулся будущий глава семьи — Вир. Он вышел из спальни, потягиваясь и зевая, но уже через минуту сидел за столом, быстро ел кусок пирога и запивал молоком. Его движения были чёткими, собранными — он слишком серьёзно относился к своим будущим обязанностям.

— С днём рождения Лил, — коротко бросил он, вытер рот рукавом и встал. — Я пойду к отцу, помогу ему с заказами.

Я кивнула, чувствуя гордость за старшего брата — несмотря на юный возраст, он уже понимал, что значит ответственность.

Следующими проснулись родители. Мама, увидев накрытый стол, ахнула от радости:

— Мила, ты чудо! — она обняла меня, её руки пахли льняным маслом и нитками. — Теперь я могу не тратить время на готовку и сразу заняться платьем для госпожи Рины.

Она быстро перекусила, поцеловала меня в щёку и заторопилась на работу. Я пообещала помочь ей завтра и проводила её до двери, наблюдая, как она спешит по улице, прижимая к груди свёрток с тканью.

Затем и папа ушёл на работу — его сапоги громко стучали по деревянному крыльцу, а в руках он нёс кожаный мешок с инструментами.

Увидев, что Лил слегка надулся, ожидая привычного «сегодня мы идём к папе в мастерскую», я рассмеялась:

— Не могу смотреть на буку‑Лира, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал весело. — С днём рождения, Лирено! — и протянула ему подарок.

Лил завизжал от радости, вскочил со стула, бросился ко мне, обнял изо всех сил и начал разворачивать подарок, разрывая бумагу с такой скоростью, будто боялся, что ложка исчезнет.

— Мила! — верещал он, прыгая на лавке и размахивая ложкой. — У меня теперь своя подписанная ложка! Я теперь всегда‑всегда буду кушать! Правда! И вырасту рыцарем! Ты же меня научишь школьной программе?

— Да, конечно, маленький, — я улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы радости. — А теперь кушай пирог своей новой ложкой.

Я поставила перед ним тарелку с куском пирога — румяным, с сочными ягодами внутри. Лил тут же зачерпнул ложкой, откусил и зажмурился от удовольствия:

— Вкусно! — пробормотал он с набитым ртом. — Лучше всех!

Лил начал есть пирог, а я задумалась, глядя на его счастливое лицо. А ведь в рыцари не попадают с первой параллели именно из‑за того, что у них нет элементарных знаний. Знаний, которые дают в школе, которая есть на второй параллели. На высших параллелях школы тоже есть, но не на первой. У нас её нет, так как комитет образования решил, что она нам не нужна.

В памяти всплыли слова учителя, которого я однажды видела на рынке: «Образование — это привилегия, а не право». Не справедливо отбирать шанс даже у самых низших меланов, но такова жизнь.

Я посмотрела на Лила — он улыбался, облизывал пальцы после пирога и уже придумывал новую песню, напевая что‑то себе под нос. И я твёрдо решила: я научу его всему, что знаю. Я дам ему шанс, которого у меня почти не было. Пусть он вырастет не просто сапожником или ткачом, а кем‑то большим. Пусть у него будет выбор.

— Лил, — сказала я мягко. — После завтрака мы начнём с азбуки, хорошо?

— Правда?! — его глаза загорелись. — Буду учиться, как ты!

— Конечно, — я погладила его по голове. — И однажды ты подашь заявку на рыцарский турнир.

Он засмеялся, захлопал в ладоши и снова принялся за пирог, а я улыбнулась, чувствуя, как внутри зарождается новая надежда. Может, правила и несправедливы, но мы найдём способ их обойти. Ради Лила. Ради нашего будущего.

Доев пирог, Лир опять начал напевать свои песенки — на этот раз мелодию плавную, почти колыбельную, с неожиданными переливами и завитками, будто ручей прыгал по камешкам. Я замерла, прислушиваясь, и снова поразилась новому напеву: в нём было что‑то древнее, почти забытое, словно эхо далёких времён, дошедшее до нас через века.

— Лир, — тихо спросила я, стараясь не спугнуть это хрупкое волшебство, — откуда ты берёшь эти напевы?

Он поднял на меня глаза — большие, ясные, с искринками, которые, казалось, светились изнутри. Улыбнулся, как будто делился самым сокровенным секретом:

— Они мне снятся, — прошептал он, прижимая ложку к груди. — Ещё мне снятся красивые сады с цветами и деревьями — такими высокими, что их верхушки теряются в облаках. Там цветы пахнут так сильно, что голова кружится, а листья шелестят, будто шепчут что‑то. И ты там, Мила… Ты гуляешь по этим садам с распущенными волосами, они блестят, как серебро, и ветер играет с ними. Ты смеёшься, а вокруг летают разноцветные птицы…

Я в который раз удивилась воображению ребёнка — такому яркому, живому, способному создавать целые миры за пределами нашей серой реальности на первой параллели. В его словах было столько света и чистоты, что на мгновение мне показалось: а вдруг эти сны — не просто сны? Вдруг где‑то действительно есть такие сады?

Сердце сжалось от нежности. Я опустилась перед ним на корточки, взяла его маленькие руки в свои и сказала твёрдо, глядя в его сияющие глаза:

— Обещаю, Лир. Сегодня я буду с тобой весь день. Никуда не уйду, не побегу помогать родителям на работу. Только ты и я. Целый день приключений!

Его лицо озарилось такой радостью, что мне стало тепло внутри, будто я глотнула горячего чая в холодный день.

— Правда?! — он подскочил со стула, едва не опрокинув чашку. — А мы пойдём к старому мосту? Там, где вода бурлит и поёт! А потом можем собрать камешки у реки — я видел один, совсем как сердечко! И ещё… ещё…

Я рассмеялась, чувствуя, как тяжесть последних дней немного отступает:

— Всё, что захочешь, маленький. Но сначала — умыться. Ты весь в крошках от пирога!

Лил хихикнул, провёл рукой по щеке, оставил на ней след от ягодного сока, и помчался в умывальную комнату. Я пошла за ним, наблюдая, как он с серьёзным видом трёт лицо полотенцем, а потом, не выдержав, строит смешные рожицы своему отражению в маленьком зеркальце.

Через несколько минут мы уже выходили из дома. Солнце стояло высоко, грело спину, а воздух был наполнен запахом свежей земли и отдалённым гулом работы — где‑то стучали молотки, звенели инструменты, перекликались голоса. Первая параллель просыпалась к полуденной суете, но для нас с Лиром сегодня это был особенный день — день без забот, день детских чудес.

— Куда сначала, исследователь? — спросила я, протягивая ему руку.

Он схватил мою ладонь, подпрыгнул на месте и торжественно объявил:

— К мосту! Там начинается наше приключение!

И мы пошли, оставляя позади дом и тревоги, навстречу ветру, солнцу и тем волшебным садам, что жили в снах моего маленького брата. Я шла рядом с ним, слушала его болтовню, смотрела, как он подбирает камешки и восторженно показывает мне каждый «особенный», и думала: «Пусть этот день будет таким же ярким, как его улыбка. Пусть он запомнит его навсегда».

Он стоял на окраине, перекинувшись через бурную реку, что текла с верхних уровней и, словно живая, не замерзала даже в самые лютые морозы.

Мост был древним — никто уже не помнил, кто и когда его построил. Его каменные опоры, покрытые седыми мхами и царапинами веков, уходили глубоко в воду, а деревянные доски настила, хоть и подновляемые время от времени, хранили следы сотен ног, прошедших здесь до нас. Перила, резные, с узорами в виде волн и рыб, местами покосились, но всё ещё держались — будто старый воин, седой и уставший, но не сломленный.

— Мила, смотри! — Лил побежал вперёд, едва не спотыкаясь на неровностях тропинки, усыпанной мелкими камешками и сухими травинками. — Вода поёт!

И правда: река внизу бурлила, пенилась, ударялась о камни, создавая мелодию — то тихую, журчащую, то громкую, почти грозную. Мы остановились у середины моста, вцепились в перила и заглянули вниз. Вода, тёмно‑синяя, почти чёрная, крутилась водоворотами, неслась с такой силой, что, казалось, могла унести с собой весь мир.

— Она как живая, — прошептал Лил, широко раскрыв глаза. — Она злится?

— Нет, — я улыбнулась, взъерошив его волосы. — Она просто торопится. Ей нужно успеть донести свои воды до самого низа, до последней параллели, где они впадают в Великий Океан.

— А мы когда‑нибудь туда попадём? — он посмотрел на меня с надеждой.

— Может быть, — я не стала обещать невозможного, но и не хотела лишать его мечты. — Когда‑нибудь, Лил. Обязательно.

Мы стояли и смотрели, как вода играет с солнечными бликами, как брызги взлетают вверх и оседают на наших лицах прохладными капельками. Лил начал считать водовороты, потом решил, что каждый из них — это портал в другой мир, и стал придумывать, куда они могут вести:

— Этот — в страну сладостей! А этот — туда, где живут драконы! А вот тот, самый большой, — в сад, который мне снится!