Героика. Социализма исторический закон. Том 3

А.В. Манин-Уралец

Героика. Социализма исторический закон. Том 3

Том 3 «Героика. Социализма исторический закон» - это часть 5 крупного фундаментального труда, изданного в 2023 году, «Энергия социализма: 100 лет генерации труда». (Наставнический семинар выявления, обобщения и аналитики закономерностей общесоциологического Закона исторического потенциала промышленных предприятий СССР - ключа к познанию истин социально-трудовых явлений эпохи социализма советского типа 1917-1991 гг.)

Общее издание «Энергия социализма: 100 лет генерации труда» включило в себя наставнический методико-методологический курс познания истинной природы социально-трудовых явлений советской эпохи 1917-1991 годов в энергетике закономерностей и законов, формирующих и движущих систему социализма советского типа от начала его рождения до момента распада Союза ССР. Генерация труда в энергетическом поле социально-культурных запросов общества рассматривается сквозь историческую призму становления и развития производительных сил и использования ресурсов промышленности со времен царской эпохи с продолжением ее в советской и современной действительности. Созданию общей методологии и методики выдачи мгновенных точных ответов по вопросам социально-трудовых явлений в XX в. послужили самые легитимные исторические источники – многие тысячи архивных документов и написанные десятки трудов историй промышленных предприятий, давшие в обобщении и анализе эффективные инструментарии познания социальных истин в объектах и предметах исторического, социологического, философского и иных исследований. С социально-психологическим подходом вскрыты и указаны закономерности рождения социально-трудовых явлений во власти «советского рабочего права» и главный движитель социализма советского образца: «Закон исторического потенциала советского промышленного предприятия» – производство и воспроизводство наряду с выпуском продукции параллельно развитой социально-бытовой сферы с генерацией роста социально-культурных мегаполисов, зарождения городов и промышленных регионов.

Издание явилось дополнением к ряду других авторских литературных трудов, составивших в целом курс источниковедческих методик составления словарно-энциклопедических справочников из залежавшихся без дела архивных материалов, неизданных рукописей общественных организаций, подготовки словарей-глоссариев социально-трудовых явлений минувших эпох. Главными из учебных пособий являются: капитальные труды «Истина нас наконец нашла. - История Москвы и Московской области в историях заводов»; двухтомный «Словарь-глоссарий 10 000 слов, устойчивых выражений, смыслов и понятий эпохи СССР»; подготовленная в рамках деятельности Всероссийской общественной организацией Героев, Кавалеров Государственных наград и Лауреатов Государственных премий отдельная серия наставнической методической литературы, в т. ч. новый капитальный труд организации «Величие личности труда: Словарь-Энциклопедия деятельности ВОО «Трудовая доблесть России».

Часть 5

Эпистемологический подход к выявлению системных признаков

советского рабочего права общесоциологического Закона

(исторического потенциала советского промышленного предприятия)

Глава 1

Тезисы к историографии трудового права, психологии труда и социологии

Самое важное и необходимое в общественной науке, в частности в истории, заключается в том, чтобы приобрести навык подходить правильно к анализу общественных явлений, - отмечают авторы теорий эпистемологии, - и при этом – «не дать затеряться в массе мелочей или громадном разнообразии борющихся мнений,- самое важное, чтобы подойти к этому вопросу с точки зрения научной, - это не забывать основной исторической связи, смотреть на каждый вопрос с точки зрения того, как известное явление в истории возникло, какие главные этапы в свое развитии это явление проходило, и с точки зрения этого его развития смотреть, чем данная вещь стала теперь». (11).

В современной философской литературе широко употребляется термин «историческая эпистемология для обозначения всего круга проблем, связанных с изучением специфики исторического познания вообще и исторической науки как его высшей стадии в особенности».(12). «Мы считаем, данное терминологическое обозначение и его определение весьма важным для анализа структуры исторического знания и выделения оптимальных критериев объяснения истории с позиции методологической основательности этого знания. Дело в том, что в настоящее время существует большое множество теорий объяснения истории или, по крайней мере, претендующих на это, и возникла острая необходимость разобраться в сложившейся системе мнений и позиций. Историческая эпистемология в данном аспекте может быть новым качественным уровнем теории исторического познания и способствовать согласованной выработке видения мира и мышления о нем как о едином целом».

По А. И. Ракитову, эпистемологический подход состоит в исследовании концептуальной стороны, анализе объективных условий и когнитивных структур, подготавливающих возникновение исторического познания, включая в задачу эпистемологии выявление объективного статуса исторического интереса, исследование структурных и содержательных сторон исторического познания, обеспечивающих приближение к достижению исторической истины. (13). «То есть историческая эпистемология прежде всего исследует условия, при которых утверждения являются обоснованными…

Объектом исторической эпистемологии является не собственно исторический процесс, ход развития истории общества, а знание об этом процессе. Введение понятия «историческая эпистемология» позволяет… попытаться снять дилемму в трактовке исторического знания со стороны позитивистов и неокантианцев, выработать критерии формирования исторической картины мира и создания фундаментальной научной теории в создании этой картины.

В этой связи мы должны адресовать, не в последнюю очередь самому себе (А. В. Манин-Уралец), а также всем, кто верит в существование «точных» законов в «не точной науке» истории, можно ли вообще трактовать период социализма, как «точный» исторический процесс и – в таком случае – можно ли вообще предъявлять в исследованиях этот период историческим процессом, не указав при этом и на «точный» исторический закон? Но чтобы ответить на этот вопрос исследователю, как минимум, необходимо быть знакомым с «минимумом» «эпистемологической археографии» по этому вопросу.

И в то же самое время постараться «примирить» стороны, признающие «точные» исторические законы в истории, исторические законы в исторических исследованиях, тех, кто признает исторические законы только если они, - например, согласно Н. И. Кареву в «Историологии», - имеют те же задачи, что и задачи других наук.

И – тех (А. В. Манин-Уралец), кто начинает приравнивать историческую науку или же часть ее – к «точной» науке, способной опираться на «точные» исторические законы и, вообще, законы мирозданья – от «атома сущего» в физической природе до «атома сущего» в гуманитарной природе, а также законы, связывающие одно с другим. И при том быть почти уверенными, что «точные» законы истории становятся инструментами для решения «точных» задач прогнозного характера, точно также, как ими становятся открытия в области точных наук. Не исключая и того, что те или иные законы в одной среде могут действовать, а в другой нет – и при этом однажды зафиксированный в определенной среде закон все же остается законом: ряд исчезнувших, но успевших объяснить плеяду явлений и процессов, законов приведут к необходимости выявления более глубокого, более уточненного или же наиболее «точного» нового закона.

Это неизбежно примирит большую часть советских и современных «антагонистов» историков, переложивших оставшийся ресурс своих сил на решение более глубоких, объединяющих все человечество острых «точных» задач. Например: попробовать решить задачу прогнозного характера: в каком мире будут жить все народы мира через сто лет, будет ли они иметь государственные границы, исчезнет ли к тому времени исторический потенциал, ведущий народы от войне к войне?

При том, что в качестве «колышка» мы забьем простейшую гипотезу: любой властитель, вождь, властитель обязан защищать себя и народ и, значит, обязан иметь дружину, армию, и чем выше он себя ценит, тем крупнее нужна дружина и армия; их надо кормить, и, значит, надо захватывать все вокруг, что «плохо лежит»; став сильнее, богаче, вождь и властитель нуждается в еще большей гвардии и большей армии, в войнах. И так далее, до бесконечности, учитывая и то, что тем, «что плохо лежит» для кого-то более сильного рано или поздно становится освоенный (в т.ч. завоеванный) ареал любого вождя и властителя.

Мы, как методисты «точных» исторических наук, задаемся вопросом: в какое именно время будет исчерпан, наконец, этот ресурс войны, и что остается в нем при рассмотрении его полного исторического в ретроспективе и до сегодняшнего дня – потенциала?

В данном исследовании, разумеется, мы рассматриваем ресурсы социализма, его исторический потенциал и пытаемся прогнозировать: есть ли в советском социализме нечто такое, без чего, все же, в будущем будет никак не обойтись? И если есть, - то мы обязаны «в точности» указать на этот ресурс, чем только, вообще, и можем оправдать свои попытки позиционироваться как профессиональными историками-позитивистами.

***

Последовательно используя эпистемологический подход к раскрытию проблемы для ее решения в данном исследовании, мы позволяем себе использовать в качестве опоры доказательной базы источники археографии определенных авторов, а также и тех авторов, на которых указывают в своих исследованиях те, археографический источник которых нами берется вначале за основу. Это намного упрощает путь к конечной цели, когда на пути к доказательству «своей личной» истины мы признаем, что нам может очень помочь и чья-то «другая личная» истина. Тем более, когда, рассматривая обе точки зрения, мы легче замечаем и начинаем критиковать, с нашей точки зрения, «заблуждение» одного автора при критике им «заблуждений» анализируемого им оппонента – автора другого историографического источника, с которым наш критик может быть в чем-то не согласен, а мы, как раз (в данном случае) - согласны.

Или наоборот: мы можем не согласиться с тем, что хвалит у своего оппонента наш автор, чьим источником мы воспользовались в первую очередь.

Но, разумеется, в таком случае надо постараться избрать в качестве объекта исследования хотя бы один наиболее значимый и широко известный научной исторической общественности источник.

Один из исследователей методологии раскрытия исторических закономерностей (читаем - и исторических процессов) Ю. Л. Халтурин отмечает: «Проблема исторического закона и исторических закономерностей является одной из центральных методологических проблем истории. /2003 г., в очерке понимания проблемы исторических законов/. С одной стороны, закон является принципом объединения и связи фактов, т. е. принципом всякого научного познания. С последующей стороны, именно поэтому проблема исторического закона наиболее остро ставит вопрос о природе исторического знания: является ли оно знанием общего, постоянного, необходимого, объективного, либо его специфика заключается в познании единичного, уникального, случайного, субъективного. Первый вариант решения является позитивистским, второй – антипозитивистским».

Представляется очень интересным исследование проблемы выявления исторического закона и доказательство его закономерности с антипозитивистских позиций, требующих, согласно одному из представителей антипозитивистской методологии в России Н. И. Кареву, не признавать понятия исторического закона, если он не имеет те же задачи, что и задачи других наук.

«По Н. И. Карееву,- отмечает Ю. Л. Халтурин,- существует два типа связи между событиями и условиями – закон и фактическая ситуация. /Кареев Н. И. Историология. Пг., 1915. С. 37/. …Историческая наука суть наука феноменологическая, т. е. изучающая факты, явления и связи, закон же является главной категорией номологических наук. В чем же конкретно заключается отличие факта и закона, а следовательно и двух типов наук? Формулировка закона возможна лишь в том случае, если он опирается на явления, обладающие характеристиками повторяемости, однородности, неизменяемости и постоянности связей и отношений.

Последние могут быть двух типов: часть – целое (отношение одновременности, строения и структуры) и факт (момент) – процесс (отношение последовательности). Последовательность может быть казуальной (связь событий как причин и следствий) и эволюционной (связь состояний, их видов, форм, фаз, стадий, этапов) /См.: Кареев Н. И. Общие основы социологии. – Пг., 1919. С.6-7; Он же. Историология. С. 43/ Однако, исторические факты, на основе которых формируются исторические обобщения, отличаются характеристиками индивидуальности, единственности и неповторяемости, т. е. не могут служить основанием для обобщений в виде законов.

Однако специфичны не только основания исторического обобщения, но и его роль в познании. В номологических науках общее и закономерное является целью и предметом исследования, в исторических же – лишь средством или стадией: предметом истории является не двучлен причина-следствие, объясняемый универсальным законом, а многочлен, представляющий собой пересечение, комбинацию множества закономерных связей в единичных определенных условиях, т. е. исторический факт, как его понимает Кареев. Закон как единица познания предполагает, что события и процессы разлагаются, анализируются на отдельные повторяющиеся элементы с помощью метода дедукции, а затем комбинируются /См.: Кареев Н. И. Основные вопросы философии истории. МПб, 1887. С. 18; Он же. Общие основы социологии.- СПб, 1914. С.257/. Факт как единица познания предполагает прямо противоположное: события и процессы, уже состоящие из множества элементов, здесь синтезируются в общий образ истории с помощью метода индукции».

Но если сам закон и есть цель и предмет исторического исследования, и именно он, как единица познания требует, чтобы события и процессы разлагались, анализировались на отдельные повторяющиеся элементы, а затем комбинировались? И в этом историческом законе – всего лишь двучлен причина-следствие? И потом, согласно тому же Карееву, даже казуальные связи, относящиеся к прагматическим фактам, «также не являются закономерными и не поддаются анализу, дедукции, прогнозированию, т. к. представляют связи поступка и поступка, поступка и мотива, поступка и среды, образца и подражания, приказа и реакции. Хотя и возможно сформулировать некие общие законы, объясняющие эти связи, они будут носить лишь гипотетический характер, т. к. отсутствует возможность их проверки, верификации (ибо в каждом отдельном случае комбинация элементов в конкретных условиях необъяснима и непредсказуема). Подобно тому, как явления истории фактичны, т. е. не являются повторяемыми, однородными и т. д., фактичны и сами связи, являющиеся индивидуально-случайными. Такая концепция близка к неокатианству.

У Риккерта причинные связи в истории – это не законы и не общие понятия, а части индивидуальной деятельности /Риккерт Г. Философия истории. С. 198/. Для Вебера же не существует всеобщих абстрактных законов, а лишь конкретные единичные связи. Вебер говорит о казуальном объяснении только как о предпосылке познания индивидуально значимых констелляций причин, факторов, законов /Вебер М. Указ соч. С. 370/. К. Поппер выдвигал аналогичные аргументы против принципа закона в исторических науках. В его концепции история предстает как «один великий факт» /Поппер К. Нищета историцизма // Вопросы философии. – 1992. №10. С. 31/, как уникальный процесс, описываемый единичными историческими суждениями. Хотя этот процесс и происходит в соответствии с законами, однако «ни один ряд, скажем, из трех или более причинно связанных конкретных событий не выстраивается в соответствии с каким-то одним законом природы». /Там же. С. 35/.

Можно ли считать такие позиции обоснованными? Да, совершенно можно, но… Но если принять во внимания, что любая из таковых позиций формулируется до начала эпохи социализма в России, до эпохи индустриализации и эпохи постиндустриального периода, когда слились чуть ли не в единое целое человек и машина, законы, управляемые механическими процессами, человеческий мозг и электронный мозг, явления и процессы, уменьшающие разницу их возможностей, а также «черное» и «белое» в лице государства и народа (народ и партия – едины). И в особенности, когда та возможность продемонстрирована верификацией социализма в СССР.

И к тому же в истории существуют временные рамки, которые ученым берутся за объект исследования. И законы могут действовать лишь в этих рамках. Эти законы могут быть только историческими или даже общесоциологическими, в зависимости от их трактовки историками применительно к одной эпохе или всей истории человечества в целом. //Мы считаем: если предположить, что исторический закон гипотетически может повториться – он тоже гипотетически может быть назван общесоциологическим//.

Вовсе не попытка примирить антипозитивистов с мыслью о возможности исторических законов – «двучленов: причина-следствие» является целью автора данного исследования А. В. Манина-Уральца, а попытка доказательства эффективности исторического закона в период социализма в СССР, а именно Закона исторического потенциала советского промышленного предприятия.

Работа начата с установления факта исторического потенциала советского промышленного предприятия: производить и воспроизводить, наряду с основной продукцией, социально-бытовую инфраструктуру развитого, мирового, уровня, влиять этим фактом, процессом, явлением на сознание верхушки власти СССР, не способной решать эти задачи одновременно для всех промышленных предприятий и, следовательно, только своими решениями влиять на формирование модели и конструкции социализма в СССР.

По Н. И. Карееву, культурные факты связаны эволюционными связями, но эти связи не поддаются математическому описанию и формулировке в виде правильных последовательностей (прямая, цикл, кривая), а представляют скорее ломаную линию… Но современному исследователю, поставившему одну цель ради решения другой – указание на закон, чтобы точнее формулировать прогнозы развития своей страны, нет претензий к «ломаной линии». Однако имеются претензии к тем, кто, подобравшись к истине ближе других, вдруг делает шаг назад, мысленно ссылаясь на тех, кто обжегся, идя к той же цели.

Почему не описать математически алгоритм «атома сущего» в истории, ограниченной конкретной исторической эпохой?

Мы подошли к пониманию, что декларируемое советской властью, компартией вовсе не всегда соответствовало не только чаяниям, настроению масс, но и их возможностям. Но партия не могла постоянно расписываться в своем бессилии сделать то-то и то-то. Эти проблемы в результате разрухи России и углублявшейся гражданской войны разрастались как снежный ком. А потом наступила пора строительства, но не пора распределения материальных благ. В этих условиях партия должна была закрыть глаза на то, что коллективы рабочих на заводах и фабриках захватили власть, станки и оборудование, вовсе не являясь идеальными рабочими, а представляя собой массу народа, которая инстинктивно сплотилась там, где формировалась гарантия на безопасность, на крышу над головой, на отдельное рабочее место и минимальное жалованье, наконец на трудный, но даже в тех условиях все же стабильный городской хлебный паек (право на «городской хлеб»).

Это были те рабочие, кто, не случись Октября, сейчас насыщались бы идеологией Февраля, буржуазного образа жизни, будучи небогатой прослойкой общества - стремились бы к обогащению и смеялась бы над теми, кто призывал бы упразднить частную собственность. Это были рабочие, которые в основной своей массе вышли из окопов, поддержали большевиков, чтобы не возвращаться на фронт и теперь для них не было иного пути, как поддержать ту власть, которая клялась не допустить возвращения прежней, которая могла бы и мстить.

Иными словами, это была та часть общества, которая вдруг, подчиняясь какой-то огромной, божественной, воле, какому-то небесному закону (иначе эту волю люди понимать не могли) оказалась в совершенно немыслимых для нее условиях строительства какого-то вовсе невиданного, неслыханного общества равенства и братства, где все поровну, сначала по заслугам, а потом и потребностям человека.

Этот закон, требующий своего разъяснения в новых исторических исследованиях, - по мере развития, - формировал в себе черты нового закона, может и нескольких кряду, формировавших общество социализма; но во всем этом проступало одно, сильное, заставляющее превозмогать все новые трудности и при этом считать, что оно есть лучшее, что могут пожелать советские люди.

Это была формировавшаяся среда трудовых коллективов заводов и фабрик, единение человеческих рук и мозгов и все более современных сильных механических и электрических машин, это была постоянная жажда изъять у государства его задолженность перед «рабочим классом» в области обеспечения нормальным соцкультбытом: изъять так, чтобы государство сделало вид, что не замечает этой «экспроприации», как бы, государственных ресурсов.

Это была жизнь на выживание. Это, то есть «что-то такое», видела и верхушка власти. И она позволила выжить рабочим, чтобы жить самой.

Государство обнаружило эту неведомую силу, заставившую огромные народные массы идти на заводы и любить эти заводы, желать больше заводов. Это их желание определяло путь развития социализма: постоянное строительство заводов и фабрик, где наряду с выпуском продукции можно постоянно и непрерывно производить и воспроизводить все более и более развитую социально-бытовую инфраструктуру.

Государство увидело, что советские заводы это не совсем те заводы, которые были до революции.

На советских заводов невозможно добиться идеального порядка, невозможно выпускать только высококачественную продукцию, невозможно добиться ритмичности работы, невозможно быстро переналаживать производство, невозможно добиться высокой культуры труда, постоянной чистоты.

Но зато на этих заводах оказалось в избытке желания эксплуатировать завод, чтобы он производил и воспроизводил бесплатный соцкультбыт… Строил заводские поселки и города со всем набором социалистических благ и тем самым строил советский социализм.

Это и стало реальной моделью социализма на все годы вперед. Лучшего советская власть придумать все равно не смогла.

По мере развития советских заводов на них сложилась та система работы, которую можно было озвучить по всесоюзному радио только касаясь ее официальной стороны: энтузиазм, героизм, самоотверженность, и тому подобное. Реальный социализм на советских заводах явил свое «эксплуататорское», «буржуазное» лицо.

В коллективах стала господствовать сила защиты слабых и отстающих, подтягивания отстающих до середняков, середняков до передовиков, сила, порой заставлявшая одних отказывать себе во многом, и даже в улучшении жилья, ради других.

Но общая сила не была в состоянии отказаться от постоянного изъятия прибавочного продукта и сверхприбыли в виде производства и воспроизводства соцкультбыта улучшения жилья и улучшения уже улучшенного жилья.

Что же это была за сила, сумевшая, будто в ее руках была точка опоры, перевернуть представления о труде и нормах выработки, о том, каким должен быть и каким стал социализм?

Сила эта заключалась в социально-психологической составляющей в рабочей среде. Она заключалась в особом реагировании на любые события в коллективе трудового человека, и что уже заключалось в негласном праве каждого реагировать на явления и процессы в среде коллектива так и никак иначе.

Это проявлялось действие некоего универсального закона, состоящего из большой, очень большой, из сотен видов, но не бесконечной суммы видов советского рабочего права, ставшей той точкой опоры, на котором с тех пор зиждился фундамент социализма в СССР.

Это было до известной степени безнравственно: реагировать на декларируемое сверху как на нечто должное и необходимое, но делать на каждом коллективном рабочем участке так, как позволяли условия выполнения коллективных задач и что являлось наиболее эффективным не только для каждого рабочего, цеха, завода, отрасли, промышленности, но и всего народного хозяйства в целом.

Поэтому рядом с этой безнравственностью, сточки зрения официальной морали, постоянно присутствовала и удивительная «буржуазно-социалистическая» гармония трудового коллектива промышленного предприятия в СССР. Она включала в себя сотни видов советского рабочего права, возможность решать многие социальные проблемы коллектива и отдельных людей.

И она проявится как исторический закон советского промышленного предприятия после того, как сольются пространственная целостность природных, географических, трудовых, производственных ресурсов периферии и передовых технико-технологических и передовых социокультурных ресурсов, в том числе и опыта их накопления, центральной России, главным образом Москвы.