Камень и яблоня

Внутри него теперь было два огня. Один – его, маленький, упрямый, выученный. Другой – древний, всеобъемлющий, спящий. И он не знал, что произойдет, когда они оба проснутся. Может быть, они сольются. Может быть, сожгут его. Может быть, сделают тем, кем он никогда не мечтал стать.

Но сейчас, шагая по осыпающемуся склону, чувствуя, как камень бьется в такт сердцу, Альберт не думал о будущем. Он думал о тишине. О той тишине, что была внутри камня, и о той тишине, что наступила в его душе, когда он понял: не всё в этом мире нужно понимать. Некоторые вещи нужно просто принять. Как огонь. Как камень. Как то, что он, возможно, уже не тот, кем был утром.

Он взглянул на свои руки. Они были в крови, в копоти, в драконьей чешуе. Но под всем этим, глубоко под кожей, он чувствовал новый свет. Или, может быть, тот же самый, старый, просто теперь он видел его яснее.

Они выбрались наверх, когда солнце уже клонилось к закату. Альберт остановился на краю ущелья и посмотрел вниз, туда, где осталось тело дракона, и темные лужи его крови, и тишина, которую они нарушили и которая теперь снова сомкнулась над этим местом, как вода смыкается над утонувшим.

– Прощай, – сказал он тихо, и не знал, кому это сказал – дракону, камню или той части себя, которую оставил там, в глубине.

Ветер подул ему в лицо, свежий, чистый, несущий запах трав и далекого дождя. Альберт глубоко вдохнул, чувствуя, как камень на груди чуть нагревается, словно отзываясь на этот ветер, на этот воздух, на эту жизнь.

Он был жив. Он был мал. Он был ничтожен перед тем, что носил теперь в себе. Но он шел домой. И это было всё, что имело значение.

Глава 6. Лавка на перекрестке

Они вернулись в город затемно. Эйнара разместили в лазарете гильдии, и лекарь, старый морщинистый человек с руками, пахнущими миррой и йодом, долго качал головой, глядя на обожженные руки командира. "Будет жить, – сказал он наконец, – но щит этот теперь только на помин души. Руки не те". Корвин, услышав это, скривился, словно у него самого болело не только плечо, но и что-то внутри, там, где он прятал свое уважение к Эйнару.

Лиэн ушел к себе, даже не взглянув на Альберта, и это молчание было тяжелее любых слов. Мастер поддержки знал. Он чувствовал камень, хотя Альберт ничего не говорил. И его уход был не пренебрежением – уважением к тому, что теперь жило в груди мечника.

Альберт остался один.

Он вышел из гильдии в пустой двор, и ночной воздух, прохладный и влажный после дневного зноя, коснулся лица, как чужая ладонь. Он стоял посреди брусчатки, смотрел на звезды, которые казались сегодня ярче, крупнее, ближе, и чувствовал, как камень в кармане пульсирует в такт его дыханию. Не горячий, не холодный – ровный, спокойный, как второй пульс, который он теперь носил рядом со своим.

Он хотел пойти к Лире. Хотел увидеть рыжие волосы, почувствовать запах дыма и мяты, услышать ее голос, который всегда выбивал его из привычной колеи. Но ноги не слушались. Или слушались, но вели его не туда. Они повернули налево, мимо ворот гильдии, мимо трактира "Три короны", мимо лавки мясника, которая уже была закрыта, и вывели его на улицу, где он никогда раньше не был.

Он не знал, как оказался здесь.

Вокруг было тихо – не той тишиной, что бывает в спящем городе, а какой-то другой, настороженной. Фонари не горели, луна скрылась за тучами, и единственным источником света был слабый, мерцающий отсвет, падающий из-за поворота. Альберт пошел на этот свет, и ноги его двигались сами, словно камень тянул его вперед, как иглу компаса тянет на север.

За поворотом оказался перекресток.

Две узкие улочки пересекались здесь, образуя маленькую площадь, зажатую между высокими домами с черепичными крышами. Посередине площади, там, где обычно стоял колодец или покосившийся столб с объявлениями, сейчас был припаркован фургон. Большой, темный, с покатым верхом, обтянутым промасленной тканью, и с колесами, которые были выше пояса Альберта. Фургон этот стоял так, словно всегда здесь стоял, хотя Альберт знал, что еще утром площади не было – вернее, площадь была, но фургона на ней не было.

Свет падал из-за полога, которым был завешен вход. Мягкий, маслянистый, он колыхался вместе с тканью, и тени плясали на брусчатке, как языки пламени.

Альберт сделал шаг вперед, и в этот момент полог откинулся.

– Заходи, – сказал голос. Низкий, спокойный, без единой интонации. Голос, который не спрашивал, не приглашал, а констатировал факт: ты здесь, ты пришел, и путь назад уже закрыт.

Альберт вошел.

Внутри фургона было просторнее, чем казалось снаружи. Стены, обитые темной тканью, уходили вверх, теряясь в полумраке, и полки, бесконечные полки, тянулись вдоль них от пола до потолка, заставленные предметами, которые Альберт не мог разглядеть сразу. Слишком много. Слишком странно. Слишком.

Посередине фургона стоял стол – низкий, широкий, покрытый скатертью, расшитой символами, которые двигались, когда Альберт смотрел на них, складываясь в узоры, которые он почти узнавал, но в последний момент ускользали.

За столом сидел человек.

Он был стар. Не той старостью, когда кожа покрывается морщинами, а волосы седеют, а другой – древней, нечеловеческой. Его лицо было гладким, как полированный камень, но глаза – глаза были бездонными. Черные зрачки занимали всю радужку, и в них, как в колодцах, отражался свет ламп, которых Альберт не видел. Одет он был в длинный плащ, цвет которого менялся в зависимости от того, как на него падал свет: то черный, то темно-синий, то багровый, как закат.

– Садись, – сказал торговец, и его губы не двигались, но Альберт слышал слова так же ясно, как если бы они были произнесены вслух.

Альберт сел. Он не хотел садиться, но ноги подогнулись сами, и он оказался на низкой скамье напротив торговца, и скамья эта была твердой, холодной, и он чувствовал ее каждой клеткой, хотя на ней не было ни сучка, ни трещины – гладкая, как лед.

– Ты пришел не случайно, – сказал торговец. – Камень привел тебя. Он всегда приводит.

Альберт молчал. Рука его лежала на груди, там, где под курткой пульсировало драконье ядро, и он чувствовал, как оно нагревается, ровно, медленно, словно просыпаясь после долгого сна.

– Покажи, – сказал торговец, и это не было просьбой.

Альберт вытащил камень.

В свете фургона он выглядел иначе, чем в ущелье. Прожилки внутри него засветились – багровые, золотые, оранжевые – и свет этот был живым, он пульсировал, дышал, и стены фургона, казалось, втянули этот свет, отразили его, умножили, так что на мгновение Альберту показалось, что он сидит внутри огромного, бьющегося сердца.

Торговец не протянул руки. Он смотрел на камень, и в его черных глазах, в этих бездонных колодцах, зажглись те же цвета – багровый, золотой, оранжевый. Они кружились там, смешивались, рождали новые оттенки, которые у Альберта не было названий.

– Ядро, – сказал торговец, и в голосе его впервые появилась интонация. Уважение. – Настоящее. Не осколок, не обломок. Целое. Такие редко находят. Обычно они находят того, кто их носит.

– Ты знаешь, что это? – спросил Альберт, и голос его прозвучал хрипло, потому что говорить в этом фургоне было трудно, слова застревали в горле, превращались в камни.

– Знаю, – ответил торговец. – Но это не важно. Важно то, что ты знаешь. Или узнаешь. Или не узнаешь никогда. Камни не любят, когда их понимают. Они любят, когда их чувствуют. Ты чувствуешь?

– Да, – сказал Альберт, и это была правда. Он чувствовал камень каждой клеткой, каждым вздохом, каждой секундой своего существования.

Торговец кивнул, и в этом кивде было что-то похожее на одобрение, но Альберт не был уверен. Лицо торговца оставалось неподвижным, и только глаза – эти черные, бездонные глаза – жили своей жизнью, переливаясь цветами камня.

– Я покажу тебе кое-что, – сказал торговец, и его рука, бледная, с длинными пальцами, на которых не было ногтей, скользнула под стол и вытащила оттуда предмет.

Это была шкатулка.

Небольшая, размером с ладонь, из дерева, которого Альберт не знал. Черного, с прожилками, похожими на те, что были в камне, но застывшими, мертвыми. На крышке был вырезан символ – круг, пересеченный тремя линиями, и линии эти, если смотреть на них достаточно долго, начинали двигаться, складываясь в узор, который вызывал в голове Альберта образы: горы, падающие в море, лес, пожирающий сам себя, и где-то в центре – огонь. Маленький, упрямый, горящий там, где не должно быть огня.

– Открой, – сказал торговец.

Альберт взял шкатулку. Дерево было теплым, живым, и пальцы его, коснувшись резьбы, почувствовали, как узор вибрирует, как под ними бьется что-то, похожее на пульс. Он поднял крышку.

Внутри, на черном бархате, лежали четыре предмета.

Первый был перстнем. Широким, массивным, из тусклого серебра, с камнем, который был чернее ночи, и в этом камне, если вглядеться, двигалась тень. Не свет, как в драконьем ядре, а тень – густая, плотная, живая. Она сворачивалась и разворачивалась, принимала формы, которые Альберт не хотел узнавать.

Второй был зеркальцем. Маленьким, в оправе из слоновой кости, с ручкой, на которой были вырезаны цветы, такие тонкие, что, казалось, они вот-вот осыплются. Зеркальце было повернуто вниз, и Альберт не видел отражения, но чувствовал, что там, за стеклом, кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на него с той стороны, и дыхание этого "кого-то" было холодным, и этот холод касался щеки Альберта, хотя расстояние между ним и зеркальцем было больше локтя.

Третий был ножом. Коротким, изогнутым, с лезвием, на котором не было ни царапины, хотя казалось, что оно видело сотни битв. Рукоять была обмотана кожаным шнуром, и шнур этот был темным от старой крови, которая не смывалась, потому что стала частью оружия. Нож лежал неподвижно, но Альберт видел, как лезвие дышит – сужается и расширяется, как зрачок на свету, и этот ритм был знакомым, похожим на его собственное дыхание.

И четвертый.

Четвертый был свитком. Свернутым в трубку, перевязанным черной лентой, и лента эта была запечатана воском, и на воске стояла печать, которую Альберт не мог разглядеть, потому что каждый раз, когда он пытался сфокусироваться на ней, она менялась, превращаясь в другую, потом в третью, потом в ту, которую он видел где-то во сне, но не мог вспомнить.

– Выбери один, – сказал торговец.

Альберт не спросил "зачем". Он не спросил "почему". В этом фургоне, в этой тишине, под этим светом, который не имел источника, вопросы были лишними. Они были словами, а слова здесь были тяжелыми, ненужными, как камни, которые тащишь за собой, когда можно идти налегке.

Он смотрел на предметы, и каждый из них говорил с ним на своем языке.

Перстень говорил языком власти. Он обещал, что тот, кто наденет его, сможет повелевать тенями, проходить сквозь стены, видеть то, что скрыто от глаз живых. Но за эту власть нужно было платить. Тень, живущая в камне, хотела не просто пальца, на котором будет сидеть, – она хотела руки, плеча, сердца. Она хотела занять место, которое сейчас занимал огонь, и Альберт чувствовал, как его искра, его маленький, упрямый огонь, сжимается, сворачивается в комок, чувствуя рядом эту тьму, которая тянулась к нему, как голодный зверь.

Зеркальце говорило языком тайн. Оно показывало то, что было, то, что будет, и то, что могло бы быть, если бы выбор был сделан иначе. Альберт чувствовал, что если он посмотрит в него, то увидит Лиру. Увидит ее прошлое, которое она скрывает за смехом и дерзостью. Увидит свое будущее, в котором она есть – или в котором ее нет. Увидит тысячи дорог, которые расходятся от этого мгновения, и каждая дорога будет звать его, каждая будет казаться правильной, и он сойдет с ума, пытаясь выбрать ту, единственную, которая приведет его туда, куда нужно.

Нож говорил языком смерти. Он был простым, честным, без обмана. Он не обещал власти, не сулил тайн. Он просто говорил: "Я режу. Я убиваю. Я делаю это лучше, чем любое другое лезвие. Возьми меня, и твой меч станет вторым, а я – первым". И в этом было что-то притягательное – в этой честности, в этом отсутствии прикрас. Нож не врал. Он был тем, чем был, и Альберт уважал это. Но внутри него, там, где лежал камень, что-то шевельнулось, когда он смотрел на лезвие, и это "что-то" сказало: "Не надо. Этот путь уже пройден. Дракон выбрал нож. Посмотри, где он теперь".

И свиток.

Свиток молчал.

Он не обещал ничего. Он не звал, не манил, не предупреждал. Он просто лежал, свернутый, запечатанный, и ждал. И в этом ожидании было что-то такое, что заставило Альберта задержать на нем взгляд дольше, чем на остальных.

– Что там? – спросил он, и голос его был тихим, как шепот в храме.

– Знание, – сказал торговец. – Чистое. Без формы, без применения, без пользы. Просто знание о том, что есть. О том, что было. О том, что будет, если ничего не менять. Оно не сделает тебя сильнее. Оно не защитит тебя в бою. Оно не вылечит твои раны. Оно просто будет. С тобой. В тебе. Как второй скелет, который ты носишь под кожей, и который ты не можешь сбросить, потому что он стал частью тебя.

– Зачем мне это? – спросил Альберт.

Торговец посмотрел на него. В черных глазах, в этих бездонных колодцах, что-то изменилось – может быть, появилась искра, может быть, тень, может быть, что-то, что Альберт не мог назвать, потому что не знал таких слов.

– Зачем тебе камень? – спросил торговец в ответ. – Ты мог его бросить. Мог оставить в ущелье. Мог закопать, завалить камнями, уйти, забыть. Но ты не бросил. Ты взял. Ты принес. Ты сидишь здесь, с ним на груди, и спрашиваешь меня, зачем тебе знание. Зачем тебе камень, Альберт? Зачем тебе огонь, который ты носишь внутри? Зачем тебе меч, который ты учился держать, когда другие дети учились читать?

Альберт молчал. Он не знал ответов. Или знал, но не мог их сказать, потому что ответы были не в словах, а в чем-то другом – в том, как он вставал затемно, чтобы водить клинком, пока руки не начинали трястись; в том, как он учился сдерживать огонь, когда тот рвался наружу, сжигая все, что было рядом; в том, как он взял камень, зная, что это может убить его.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто… не могу не брать.

Торговец улыбнулся. Это была первая эмоция на его лице, и улыбка эта была странной – не радостной, не печальной, а какой-то древней, как трещина на скале, которая образовалась тысячу лет назад и теперь смотрит на мир, зная, что он изменится тысячу раз, пока она останется прежней.

– Возьми свиток, – сказал торговец. – Перстень сломает тебя. Зеркальце заставит сомневаться. Нож сделает тебя убийцей, а не воином. А свиток… свиток просто даст тебе знать. И когда придет время выбирать между огнем и тьмой, между жизнью и смертью, между ней и всем остальным, ты хотя бы будешь знать, что выбираешь.

Альберт протянул руку.

Пальцы его коснулись свитка, и в этот момент он почувствовал, как камень на его груди нагрелся – не ровно, как раньше, а рывком, словно испугался, словно захотел предупредить, остановить. Но Альберт уже взял свиток, и лента на нем развязалась сама, и восковая печать треснула, и сухой, древний запах ударил в ноздри – запах времени, запах пыли, запах того, что хранилось слишком долго и наконец нашло того, кому предназначено.

Он не разворачивал свиток. Он просто держал его в руке, и чувствовал, как свиток пульсирует, как живое, и как знания – тысячи, миллионы, бесконечные знания – текут сквозь пергамент в его пальцы, в его руку, в его сердце, и там, рядом с камнем и искрой, занимают свое место, укладываются, как камни в фундаменте, тихие, тяжелые, незыблемые.

– Запомни, – сказал торговец, и голос его стал тише, дальше, словно он уже уходил, хотя сидел на том же месте. – Знание – это не сила. Сила – это то, что ты делаешь со знанием. Можно знать, как разжечь огонь, и сгореть в нем. Можно знать, как строить мосты, и никогда не перейти на другой берег. Можно знать, как любить, и умереть в одиночестве. Знание – это просто карта. Дорогу выбираешь ты.

– А если я выберу не ту? – спросил Альберт.

Торговец посмотрел на него, и в его черных глазах, в этих бездонных колодцах, Альберт увидел отражение самого себя – маленького, с мечом на поясе, с камнем на груди, со свитком в руке. И это отражение было спокойным. Спокойнее, чем он чувствовал себя на самом деле.

– Не бывает не тех дорог, – сказал торговец. – Бывают дороги, которые ведут туда, куда ты не хотел прийти. Но ты все равно приходишь. И узнаешь что-то новое. О мире. О себе. О том, чего ты хочешь на самом деле. И потом идешь дальше. Или не идешь. Это тоже выбор.

Фургон качнулся.

Слабо, едва заметно, но Альберт почувствовал, как пол под ногами дрогнул, как стены сдвинулись, как свет, который не имел источника, начал меркнуть, и тени сгустились, стали плотными, почти осязаемыми.

– Пора, – сказал торговец, и его фигура начала расплываться, таять, как утренний туман над рекой. – Камень поведет тебя. Слушай его. Но не забывай слушать себя. Они разные. Камень знает все, что было. Ты знаешь, что должно быть. Не перепутай.

– Постой, – Альберт подался вперед, но скамья, на которой он сидел, исчезла, и он оказался стоящим на брусчатке, под открытым небом, на пустом перекрестке, где не было ни фургона, ни стола, ни торговца с черными глазами.

Только свиток в его руке.

Он был настоящим. Теплым, тяжелым, с разорванной лентой и треснувшей печатью. Альберт поднес его к лицу, и запах времени, запах пыли, запах того, что хранилось слишком долго, коснулся его ноздрей, и в этом запахе он почувствовал что-то знакомое. Может быть, ущелье, где лежал дракон. Может быть, руку Лиры, которая пахла дымом и мятой. Может быть, свое детство, когда он впервые взял в руки меч и понял, что это – его, навсегда, до конца.

Он сунул свиток во внутренний карман куртки, рядом с камнем.

И в этот момент, когда два предмета коснулись друг друга, Альберт почувствовал, как мир вокруг него изменился. Не стало темно. Не стало страшно. Просто все стало глубже. Каждая тень обрела вес, каждый звук – смысл, каждый камень под ногами – историю. Он слышал, как дышит город, как стонут старые стены, как где-то в подвалах, глубоко под землей, течет вода, которая помнит времена, когда на этом месте не было ничего, кроме леса и ветра.

Он стоял на перекрестке, один, под небом, которое медленно светлело, и чувствовал, как внутри него, там, где тлела искра, где пульсировал камень, где теперь лежал свиток, что-то складывается в единое целое. Не сливается – нет, они оставались разными, чужими друг другу, но они были рядом, и этого было достаточно.

Альберт посмотрел на свои руки. Они были пустыми, но он знал, что это не так. Он никогда больше не будет пустым. Слишком много теперь жило в нем, под его кожей, в его груди, в его сердце.

Он пошел прочь с перекрестка, и шаги его были твердыми, уверенными. Он не знал, куда идет. Но знал, что камень, свиток и искра – три голоса внутри него – приведут его туда, где он должен быть.

Или не приведут.

Но он шел.

Потому что это было единственное, что он умел делать с тех пор, как взял в руки меч. Идти. Дышать. Драться. И ждать рассвета, который всегда наступал, даже после самой темной ночи.

Где-то далеко, за крышами домов, начинало розоветь небо. Альберт свернул в знакомый переулок, и ноги его, наконец, повели его туда, куда он хотел прийти с самого начала.

К лавке с облупившейся вывеской, где на подоконнике, свесив ноги, сидела рыжая девушка и смотрела на светлеющее небо. Она ждала. И он пришел.

Глава 7. Карта, что пахнет морем

Он нашел ее на привычном месте.

Лира сидела на подоконнике распахнутого окна, и ее босые ноги, с вымазанными в чем-то зеленым пальцами, мерно покачивались в такт какой-то мелодии, которую она напевала себе под нос. Голос ее был тихим, чуть хрипловатым, и ноты, срывавшиеся с губ, дрожали в утреннем воздухе, как пух одуванчика, прежде чем упасть на землю. Она не обернулась, когда он подошел, но покачивание ног замедлилось, и пальцы ее, лежавшие на подоконнике, чуть сжались, впиваясь ногтями в рассохшееся дерево.

Альберт остановился в трех шагах.

Он смотрел на нее, и впервые за эту бесконечную ночь, полную драконьей крови, камня, говорящего без слов, и торговца с черными глазами, его дыхание стало ровным. В груди, там, где теперь жило трое – искра, камень и свернутый свиток, – что-то успокоилось, перестало метаться, и он почувствовал, как его плечи опускаются, как разжимаются пальцы, которые он не замечал сжатыми в кулаки с того самого момента, как коснулся драконьего ядра.

– Ты вернулся, – сказала Лира, не оборачиваясь.

Голос ее был спокойным, но Альберт слышал в нем то, что она пыталась скрыть. Легкую дрожь в конце слова. Слишком быстрый вдох перед тем, как она заговорила. И то, как ее пальцы, лежавшие на подоконнике, вдруг перестали сжиматься и разжиматься, замерли, прижавшись к дереву, словно она боялась, что если отпустит – упадет.

– Вернулся, – сказал он.

Он сделал шаг вперед, и Лира наконец повернулась. Волосы ее, распущенные, рыжие, с золотыми прожилками там, где в них ударил первый луч солнца, качнулись, и прядь упала на лицо, закрывая левый глаз. Она не убрала ее. Просто смотрела на него сквозь этот огненный занавес, и в ее зеленых глазах, в этих глазах, в которых всегда горели чертики и смех, сейчас было что-то другое.

Что-то, от чего у Альберта перехватило дыхание.

Она была бледной. Не той бледностью, когда человек боится или устал, а той, когда человек не спал всю ночь и каждую минуту этой ночи провел, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к шагам, которые не приходили. Под глазами залегли тени – синие, глубокие, как ущелья, и губы, обычно яркие, насмешливые, сейчас были бледными, чуть припухшими, словно она кусала их, чтобы не заплакать.

– Ты не пришел вчера, – сказала Лира, и в голосе ее не было упрека. Только констатация. И в этой констатации – боль, которую она не пыталась скрыть, потому что не умела, или потому что не хотела.

– Я не мог, – ответил Альберт, и слова эти были слишком маленькими для того, что он хотел сказать. Слишком плоскими, слишком пустыми. Он шагнул еще ближе, и теперь разделявшее их расстояние можно было измерить одним вытянутым локтем. – Там был дракон. Настоящий. Не гарпии, не гоблины. Гильдия ошиблась.

Он ждал, что она удивится, или испугается, или начнет задавать вопросы, как делала всегда, когда он возвращался с заданий. Но Лира молчала. Она смотрела на него, и взгляд ее скользил по его лицу, по шее, по плечам, и он чувствовал этот взгляд кожей, каждой царапиной, каждым синяком, которые он получил в ущелье.

– Ты изменился, – сказала она наконец, и голос ее стал тише, почти шепотом.

– Я взял камень, – сказал Альберт, и рука его сама поднялась к груди, туда, где под курткой, прижатый к сердцу, лежал свиток и пульсировало драконье ядро. – У дракона. В груди. Он был там. Я взял его.

Он не знал, зачем говорит это. Не знал, почему не может смолчать, почему каждое слово вырывается из него, тяжелое, неловкое, но правдивое. С ней он не умел лгать. Не умел скрывать. С ней он был просто Альбертом, мечником с огнем внутри, который однажды взял в руки камень, который не должен был брать.

Лира спрыгнула с подоконника.

Это движение было таким быстрым, таким естественным, что Альберт не успел ни отшатнуться, ни протянуть руку. Она просто оказалась перед ним, и ее ладони, горячие, сухие, с мозолями на пальцах от работы с травами, легли ему на грудь. Левая легла точно туда, где под курткой пульсировал камень. Правая – чуть выше, туда, где билось его сердце.

Она стояла так, и он стоял, и тишина между ними была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. Альберт чувствовал ее дыхание на своей шее – теплое, прерывистое, с запахом мяты и меда. Чувствовал, как дрожат ее пальцы, лежащие на его груди, и эта дрожь передавалась ему, проходила сквозь куртку, сквозь рубашку, сквозь кожу, добираясь до самого сердца, и сердце его, обычно спокойное, даже в бою, начинало биться чаще, сбиваясь с ритма.

– Ты дрожишь, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, потому что говорить, когда она так близко, было трудно.

– Я боялась, – ответила Лира, и в голосе ее не было ничего от той дерзкой бестии, что сбила его с ног посреди гильдейского двора. Только правда. Голая, неприкрытая, как рана. – Всю ночь. Сидела здесь, смотрела на ворота. Каждый раз, когда кто-то входил, сердце останавливалось. А потом снова билось. И так сотню раз. Тысячу. Я не знаю.