Знамя на пустыре

- Пора бы приступить к делу.

- Вы в самом деле пришли сюда за этим? – с невинным видом спросила Моника

- Да… А для чего же ещё? – поднял на неё холодные глаза рептилии странный тип.

- Пока всё по-прежнему на бумаге. Вам не кажется всё это странным? – не унималась Моника.

Садовник оставил её слова без внимания, а Эмма вставила, что схемы пока подождут и добавила:

- Пока время насыщаться кофеином, Рэндл, - наливая ему фарфоровую чашечку доверху.

- Благодарю, миссис фан Хэндт, - церемонно принял свой кофе садовник.

- Как Ваши дела, Рэндл? - Эмма старалась не дать Монике вставить слово.

- В Соединённых Штатах имеет место повально-параноидальное умонастроение. Другого отметить, увы, не могу, - со вздохом произнёс садовник.

- Но ведь ваши, американские, бессмертные принципы святой республиканской простоты не могут позволить возобладать подобным настроениям по всей стране? – загадочно улыбнулся Глеб.

- Разве Вы не видите, что скоро конец всему? Даже этой, некогда процветающей, стране? – возразил садовник, прихлёбывая кофе. – Американец, ратующий за усиление нынешней Америки, всё более напоминает мне индейку, с упорством отстаивающую празднование Дня благодарения341. Конец неизбежен и очень близок. И самое лучшее, что могут сделать американцы это разбежаться из своей страны, как крысы, с тонущего корабля.

- Следует молиться, чтобы этого не произошло и верить в лучшее, - выдала Моника очередное провокационное замечание.

- О чём можно молиться в нынешней потерянной Америке и кому? Христианскому ли Богу? А может быть лучше Маниту? – парировал садовник по-прежнему ровным тоном с полным отсутствием эмоций. – Современный индивидуум пуст, как, простите за простоту выражений, нужник без испражнений. Хотя чаще, он полон одними лишь испражнениями, что ещё хуже. Что можно ждать от такового? Христианство отжило свой век.

- То есть, Вы сами себя не причисляете к подобным индивидуумам, хотя заявляете о них, как о всех до единого американцах? - выразительно вставила Моника.

Садовник пропустил её замечание мимо ушей, с аппетитом грызя ногти, а Эмма поспешила сказать:

- Рэндл, Вы нынче неважно выглядите. Может быть ещё чашечку кофе, или какао?

- Нет, нет, миссис фан Хэндт, предпочитаю умеренность во всём. Благодарю… - ответил садовник и добавил. - А когда христианство было во благо? Сначала Пётр Пустынник истерично воззвал массы и сотни тысяч послушно устремились на Восток, сокрушая по пути не только мусульманские цивилизации. Потом безвестный монах Лютер погрузил всю Европу в кровавый хаос. Толпе лишь подавай науськивание лидера. А что стоят устои христианства? Когда Джон Леннон заявил во всеуслышание, что они теперь популярнее Христа, толпы поклонников бурно поддержали их, хотя верхи тогда ещё заставили его извиниться за сказанное. В наше время никто бы и не подумал извиниться. Христианство безнадёжно мертво: душевные силы живых трупов – нынешних американцев поглощены добычей денег, их былые устои забыты, здоровые инстинкты атрофированы.

- Вы совершенно правы, мистер Прайс, - рассеяно кивала Эмма.

- Давайте обсудим наши с Вами дела наедине, чтобы лучше сосредоточится и не утомлять Ваших друзей.

Они пробыли за запертой дверью в спальне Эммы не менее часа. Трое, оставшихся в гостиной, продолжали беседу на затронутую тему за бутербродами с чаем, но временами недоумённо переглядывались, косясь на запертую дверь в спальню.

- Мудрый человек Константин Победоносцев давно заметил, что, если кто бы и решился объявить себя свободным от государственной власти в конце девятнадцатого века, не платить податей, не нести воинской повинности, такого человека объявили бы безумцем, каковым считался в средние века человек без веры, и принудили бы его либо подчиниться государству, либо убираться из государства вон. Ныне можем мы свободно уклониться от религии, но от государства нет. Казалось бы, бессильной стала Церковь, однако на деле она опирается на духовные силы в народе, заключил Победоносцев, и не всё так просто, - пересказывал Антон недавно прочитанное.

- Крест стал во времена Крестовых походов не символом страдания, а символом торжества, - высказалась Моника. – Но давно уж это не так. Всё в прошлом.

- От чего же, для меня – нет, - возразил Антон.

- Для нас, русских, Константинополь стал тем же, что Иерусалим для западных христиан, - добавил Глеб. – Кстати, христианство в начале нашей эры, а не демократы 1960-х, принесло в мир сознание, что ныне нет эллина и иудея, также как и то, что пред Богом все равны. Язычество античных времён освободило человечество от нравственных оценок своих поступков и от сознания собственной вины. Поступки были мотивированы лишь личной доблестью, но отнюдь не совестью. Их боги не есть личность, что делает их веру менее совершенной, чем поздние мировые религии. Слабость веры интеллигенции последнего столетия по сравнению с малообразованным народом в том, что интеллигент ищет ответы на вопросы не в жизни во Христе, не в простом следовании заповедям, а силится отыскать решение в книгах, остаётся лишь читателем, а не сопереживающим муки Христовы, практиком.

Неожиданно дверь растворилась, и садовник вышел деловитой походкой, попрощался со всеми, и направил стопы к прихожей. Эмма следовала за ним безмолвной тенью. Все слышали, как в прихожей садовник вдруг напомнил хозяйке о необходимости оплаты его работы по совершенствованию планов озеленения её участка и Эмма тут же стала извиняться за свою забывчивость, побежала в спальню за наличными.

- Похоже, что эта дурёха полностью под его влиянием, - покачала головой Моника. – Не вяжется её агрессивный феминизм с каким-то сектантским послушанием.

- Не гипнотизёр ли этот тип? Ведь некоторые очень подвержены гипнозу, - предположил Антон.

Когда Эмма вернулась одна, подруга высказала ей всё, что думает об этом странном типе.

- Разве ты не поняла, что он - гений и он должен был сегодня погибнуть, я увидела сразу же печать смерти на его лице? Как жаль его, жаль, что унёс с собой такую музыку! – возразила на это Эмма.

- Какую ещё музыку? О чём ты? – Моника взяла её за запястье и пристально посмотрела ей в глаза.

- Музыка души его! Духа великого! Она звучит, ах, ты не слышишь, бедняжка, - высокая, полураспахнутая, постоянно колышущаяся грудь Эммы, очевидно знавшая немало рук и губ, поднималась всё чаще и выше. Казалось, что мадам фан Хэндт начинает впадать в экстаз.

- С какой это стати он должен был умереть? Что за бред, Эмма?!

- Ты ничего не понимаешь, бедная моя Моника… Фу, мне жарко, - Эмма вяло стягивала с себя халат, постепенно оказываясь обнажённой, с покрытой испариной белой кожей, что невольно приковало взгляды мужчин к её груди голливудской звезды. «Излишне гипертрофированные молочные железы, ну и что?» - постарался отрезвить себя Глеб.

- Мы здесь не одни, Эмма! Ты не замечаешь других гостей вокруг тебя? Он опоил тебя какой-то дрянью?

- Ах, да, ха-ха, - простите ребята, - она вновь облачилась в халат.

Было похоже, что она и в самом деле смутилась, поначалу позабыв о гостях.

- От тебя пахнет какой-то диковинной травой, Эмма. Что это? – настаивала на ответе Моника.

- Да, он тонкий ценитель растительного мира и приносит мне особенные травы, которые мы вместе пьём, или раскуриваем. Не стоит беспокойства.

- Но почему ты должна платить ему, когда он ничего не делает для твоего сада?

- Какой сад, дорогая? Зачем он мне? Он открыл мне глаза на многое в этой жизни. До него я даже не понимала, что такое пол и как подобает ублажать своё тело... Никаких мужчин и не надо. Для того существуют древние восточные секреты… Да и деньги этому человеку не нужны. Так, для порядка только… Он унаследовал капитал отца, который был скупщиком алмазов в Южной Африке в семидесятые. Нужды в деньгах Рэндл не испытывает…

- Очевидно, что отец был скупщиком краденных алмазов. Иначе – не заработать там, - вставил Глеб с подчёркнутой иронией.

- Если для подобного вздора тебе нужны «особые травы», то долго ты на них не протянешь! – резко заявила Моника.

- Долго и не требуется. Скоро конец – освобождение от бренных тел.

- Я не уеду от тебя, покуда ты не прогонишь этого проходимца раз и навсегда!

- Рэндл посоветовал мне как лучше тебя спровадить. Ты начинаешь давить на меня, а я этого не люблю, - сказала вдруг Эмма изменившимся, уже прежним голосом светской львицы, типичным для неё до прихода садовника. – Глэб, ведь Вы неравнодушны к живописи, как я поняла из нашей вечерней беседы? Так вот, здесь неподалёку живёт интереснейший человек, у которого имеется богатейшая коллекция картин и он сам весьма в них разбирается. Сейчас я Вам найду его адрес.

- Не надейся, что я поеду с ними, дорогая подруга. В таком состоянии я тебя не брошу! – твёрдо заявила Моника.

- Ну что же мне с тобой поделать? – улыбнулась Эмма, взяв себя в руки, вручая бумажку с адресом Охотину-старшему, - придётся тебя потерпеть пока не вернутся твои друзья.

- А вернуться ли они? – Моника встретилась с Глебом загадочным, лучистым взглядом и прочла в его взоре утвердительный ответ.

- Не понимаю тебя, Эмма. Какая же ты после этого феминистка? – удивлялась Моника.

- Никогда и не собиралась становиться ультра-феминисткой, - кокетливо отозвалась Эмма. – Но viese mannetjes отшивала и раньше.

- А этот садовник – не vies?

- Не говори глупостей, дорогая. Он – святой человек, обладающий сокровенными знаниями, - Эмма уставилась на подругу глуповато-изумлённым взором.

- Он не домогается тебя?

- Смешно тебя слушать: он чистый, возвышенный человек! Меня не интересует их гадкий пол. Если бы я и надумала раньше родить себе ребёнка, то только лабораторным путём и, непременно, от гея. Запомни это, дорогая! Феминизм стар, как мир. Всё пошло от фараона женского пола, которой, впрочем, приходилось приклеивать фальшивую бороду. Институт власти должен вернуться во времена матриархата. Кристина Пизанская подала голос в дикой Европе четырнадцатого века! А вспомни великий трактат Агриппы Неттесгеймского «О превосходстве женского пола над мужским». Да, он вызвал взрыв негодования в том косном обществе. Но ведь шестнадцатый век был на дворе. В печать трактат не допустили. Вскоре Агриппа бежал из Нидерландов в Англию по подозрению в ереси. Но времена, к счастью, меняются. Если уж в Пакистане и Бангладеш на посту президента побывали женщины, то победа наша не за горами!

Перед тем, как братья отправились по адресу Эммы с её рекомендательным письмом для вящей солидности, Моника тревожно спросила их мнение о состоянии подруги.

- Мне думается, что этот садовник – великий манипулятор, подобный новому Калиостро, или даже Казанове – зависит от того, чем они занимались в её спальне… Кроме того, он, подобно сектантским лидерам, запугивает клиентов и тянет из них деньги, незаметно подчиняет своей воле, - ответил Глеб.

- На твоём месте, Моника, я бы незаметно осмотрел все полки и тумбочки на предмет каких-то опасных медикаментов и трав, - добавил Антон. – Твоя подруга явно не в себе и, возможно, уже имеет зависимость от какой-то травы.

- Когда вы вернётесь, ребята? – бодро спросила Моника.

- Судя по расстоянию нам надо не менее одной ночевки, а может и больше, - сказал Глеб, пожимая плечами. – Ведь это место где-то на границе Луизианы с Техасом. Туда ехать не меньше четырёх часов, а электронного навигатора у нас пока нет. Но мы тебе позвоним, когда что-то прояснится. Ты помнишь, что мы ещё собирались в православный монастырь, который тебе не так уж интересен, к тому же – мужской и вход тебе в него, возможно, запрещён. Наверное, удобно будет, если мы туда без тебя съездим. Но сначала узнаем, не мечтаешь ли ты оставить твою милую подружку поскорее одну. Пока!

В гостях у мистера Хоумера

Ты балда, Колумб, скажу по чести. Что касается меня, то я бы лично – я б Америку закрыл, слегка почистил, а потом опять открыл – вторично.

В. Маяковский

К затерянному среди густых рощ и хлопковых полей поместью, Охотины добрались лишь к вечеру. Адрес, записанный рукой Эммы, указывал на стоянку для посетителей у границы имения. Братья зашагали по тенистой аллее, ведущей, через несколько мостов, над заболоченными протоками. Здесь климат был всё ещё истинно луизианский, а не засушливый. До Хьюстона было ещё очень далеко. Возле глухих металлических ворот послышалась возня собак и глухой рык, указывающий на солидные размеры стражей поместья. Охотины позвонили и не сразу поняли, что им отвечает автомат, спросивший цель визита. Тут они заметили и множество скрытых повсюду видеокамер, запечатлевших их уже не раз. Калитку в воротах растворила миловидная девушка латиноамериканского облика не старше шестнадцати лет:

- Вам кого, джентльмены? – спросила она с сильным акцентом. – А, дона Энди Гомера, да, милости прошу, следуйте за мной.

Они шли по узкой дорожке, зажатой между решётками, за которыми простирались владенья огромных длинноногих догов и коренастых гладкошерстных пород с гипертрофированными челюстями. Собаки глядели на посетителей алчущим взором, но не издавали ни звука. Вдруг среди псов возникло нечто огромное, мохнатое, медведепообное. Оно лениво подняло на Охотиных свою бородатую морду. Глаз его не было видно из-за нависающей, до самого носа, чёлки. Оно зашлось рокочущим лаем.

- Вельзевул, на место! Цыц! – раздался высокий голос и, в роскошных дверях особняка, выстроенного в стиле модерн, появился толстый, несколько неряшливо одетый человек. Дом был построен столь мастерски, словно он был сделан до Первой Мировой, а не каких-то десять лет назад. Дальний флигель был выполнен в неоготическом стиле.

- Энди Хоумер, - представился владелец усадьбы – грузный человек в мятых шортах и замызганной маечке, протягивая руку. – Чем обязан?

- Ваш адрес мы получили от миссис фан Хэндт, - сказал Глеб, протягивая письмо.

- Фан Хэндт? – Хоумер закатил глаза, под толстыми стёклами очков, припоминая. – О, да – обворожительная женщина. Милости прошу в мой дом.

Мясистую физиономию владельца особняка, подразумевавшую некоторое добродушие, если не туповатость, на первый взгляд, при ближайшем рассмотрении, портили хитроватые бегающие глазки неопределённого цвета. Ему можно было дать лет тридцать пять, не меньше, то есть – где-то между братьями Охотиными.

Интерьер гостиной вызвал у Охотиных окончательное разочарование и отторжение: излишества и роскошества безнадёжно утомляли и давили на психику. Казалось, что они призваны вызывать у неискушённого посетителя тягу к изысканности на примере закамуфлированной безвкусицы. Навстречу Охотиным неожиданно встали сияющие Эрон и Хатчинсон-младший.

- Вот так встреча! Кто бы мог подумать! Мир, в самом деле, тесен! – воскликнул Десмонд.

- Не так уж и тесен, если учитывать, что наш Глэб – большой ценитель живописи, - заметил Айзек. – По этой причине мы оба тут и оказались, не так ли, Глэб?

- Отлично, теперь можно и не заглядывать в рекомендательное письмо очаровательной Эммы, - разулыбался хозяин, почёсывая рыжеватую щетину, прикрывающую второй подбородок. – Ах, если бы это оказалось личным письмом для меня…

Хоумер поймал взгляд Антона, остановившийся на двух одинаковых дордже342, лежащих на полу в углу, словно гантели.

– Да, да, - горделиво заметил хозяин дома, - это - мои гантели. Не удивляйтесь, с учётом того, что я поклонник тибетской культуры. И собаки мои, если вы заметили….

- Ты уж и вовсе запугал гостей своим зоопарком, Энди, - вставил Десмонд.

- Да что ты, в самом деле! Вот мой сосед держит пару чистокровных бенгальских тигров и – ничего. Никто к нему претензий не имеет. Вносит свой вклад в сохранение тигровьего поголовья планеты. Я обитаю в уединении и приходится держать всю эту устрашающую живность, - хозяин дома проявлял всё больше словоохотливости. - Предметом моей гордости служит гигантский мастифф, выписанный из северного Тибета с плато Чанг Танг. Порода пастушьих волкодавов из Центральной Азии. Им подобает обрезать уши, но мне стало жалко бедного щеночка. Мои церберы по ночам бродят по полосе сада, окружающего особняк. А с другой стороны сада – излучина реки со старицей - граница, успешно охраняемая моими аллигаторами.

Далее последовали затянувшиеся шутки о том, как он, наряжаясь римским императором, бросает своим зубатым питомцам живых кур с подрезанными крыльями и те ловят их, выпрыгивая из воды, подобно тому, как некогда римляне скармливали рабов своим муренам и тому подобное.

- Кому-то может не понравится моя любовь к опасным для человека тварям, но вспомните, что в Китае первый в мире зоосад организовал один из императоров династии Хиа добрых три тысячи лет назад и назвал его «Садом образованных людей», или «Садом разума». Он просуществовал до начала XX века, когда, в ходе подавления восстания ихэтуаней или «боксёров» войсками европейских держав, США, Японии и Российской империи, зоопарк был занят «западными варварами», а всех содержавшихся в нём животных солдаты перебили для пищи и просто ради удовольствия. Вспомните и как индийские махараджи считали престижным владеть приручёнными тиграми, которые сопровождали их, словно верные псы, - продолжал своё словоблудие Хоумер.

-Положим, Китай Маньчжурской династии тоже не есть идеальный образец гуманного общества. А посмотрел бы я на вас всех в качестве оголодавшего солдата тех самых объединённых европейских сил - «западных варваров» в годину восстания боксёров, - едко заметил Айзек.

Хозяин пошептался недолго с девушкой и вскоре она принесла поднос с кофе и закусками.

- Прошу за стол. Ужин скоро будет, а сначала немного кофе, - любезно сказал Энди. – Кстати, я назвал свой дом Обитель разума и не на пустом месте: здесь собраны все достижения человеческой мысли ещё стараниями моих родителей. Библиотека книг на бумаге огромна, не говоря о данных в моём компьютере. Так что, тут не только картины имеются.

- Дон Энди, - раздался нежный голосок с испанским акцентом – в комнату вошла девушка, - позвольте подать ужин и уходить домой – уже поздно.

- Да, конечно, милая, - отозвался хозяин.

- Сам-то ты небось предпочёл, чтобы девчонка на ночь здесь осталась, а Энди? – Десмонд подмигнул с сальной усмешкой, когда девушка вышла. – Да только простая попытка ухаживания за американкой может повлечь за собой обвинение в сексуальном домогательстве с последующим судебным иском, гы!

- Угощайтесь скромной трапезой холостяка, - пригласил всех Энди, не замечая слов Хатчинсона.

За нехитрым американским ужином разговорились о живописи и Хоумер сказал, что хотел бы потом посоветоваться с Глебом, что лучше приобрести из русских модернистов.

- Глэб не слишком увлечён модернизмом, Энди, зато силён в старых мастерах, - вставил Айзек.

- Скоро собираюсь приобрести Леду самого Леонардо, которую, наконец-то отыскали мои порученцы. Веками считали, что она уничтожена по приказу Савонаролы, но её отыскали и сделали гарантированный анализ. Оказывается, шедевр да Винчи вовремя подменили, спасли.

- Стало быть Вы интересуетесь не только современной живописью, если называть современностью то, что написано со времён Первой Мировой? – спросил Глеб, который не верил басням о Леде кисти да Винчи.

- Да это так – больше для вложения капитала. – Отец мне завещал очень недурную коллекцию почтовых марок. Есть там истинные раритеты, но не хватает малости - «Голубого Маврикия343». Вот бы что мне хотелось приобрести! Но и для меня дороговато получается… Надо хорошо подумать. Да и согласится ли Британский королевский дом выставить это сокровище на аукцион?

- Очень захочешь – найдёшь пути заполучить, - философски заметил Айзек.

- А теперь, джентльмены, приглашаю вас на небольшую экскурсию по коллекции картин, собранной в этом доме, - объявил хозяин, вставая из-за стола.

- С удовольствием послушаем тебя второй раз, - добродушно сказал Айзек.

- Всё же, с твоим техасским выговором, Энди, иной раз забавно всё это слушать в подобном неоготическом зале с галереей для менестрелей под потолком и многочисленными гербами, явно не связанными историей рода, - посмеивался Десмонд. – Твони койнс344! Ха-ха.

Началась экскурсия по длинным коридорам, густо увешенным полотнами, в основном, начиная с символистов и постимпрессионистов. Нередко попадались весьма знаменитые имена. Владелец галереи мог очень толково и подолгу говорить о каждой работе. «Эстет с тяжёлой челюстью ковбоя, тонущей в многочисленных подбородках, с невыразительными глазками, заплывшими от жира, щекастый, но на стенах есть даже работы Бёрдсли и всё о британских аристократах вещает…» - думал Антон не могущий отделаться от мысли, что он слушает дородную даму с гладким холёным лицом и двойным подбородком. С особой гордостью и увлечением владелец дома рассказывал о паре работ Пикассо и Модильяни. «А всё ли это приобретено на открытых аукционах, или часть – дёшево купленные, краденные из музеев, картины? – спрашивал себя Глеб. – Или же, неизбежно всплывёт нечистоплотность нажитого капитала?» Хозяин продолжал высказывать восхищение совсем неизвестной работой Дали, или её подделкой, а взгляд Глеба упал на неброскую, потемневшую доску, висящую чуть ли не за дверью – в весьма незначительном, принижающем месте. Глаза Охотина разгорелись: «Это же совершенно очевидная неизвестная работа фламандских примитивистов! Пожалуй, не старше начала шестнадцатого века! Вот это да! Семёнов Тян-Шанский издал обширный труд: «Этюды по истории нидерландской живописи», но и в нём ничего подобного не припоминаю. Да и в современных каталогах…»

- Простите, Энди, кто автор этой работы? – спросил Глеб.

- Автор неизвестен. Полагаю, что это доска пятнадцатого века и, скорее всего, из Фландрии, - равнодушно отозвался хозяин, почёсывая рыжеватые волосы на темени, коротко остриженные ежом.

Все помыслы Глеба, отставшего от экскурсантов, все его желания вертелись вокруг этой доски. «Господи, да здесь же висит ещё более выдающееся нечто! – Глеб приметил вторую, совсем маленькую доску, которая была едва заметной в тёмном углу, - Это же не иначе, как мастер Верхне-дунайской, а может быть и Франконской школы начала шестнадцатого столетия! Что необычно – использованы мотивы Иеронима Босха в той, весьма отдалённой от сферы Франко-Бургундской школы, части Европы! Явное подражание Босху должно стать достоянием спецов, а не пылиться в частной коллекции! Ведь в центре внимания дунайцев тех лет была природа, а образ человека для них, в среднем, не важен, принижен. Духовный мир его их не интересовал, но уродливые образы людей встречались нередко. Конечно же, это не Альтдорфер и не Губер, а кто-то малоизвестный».

- Так… остаётся последний зал, джентльмены, - продолжал Энди, слегка раскачиваясь от своей утиной походки. – Там представлены работы всего лишь четверть-вековой давности. Маловато знаменитых имён, но есть вещицы весьма пикантные.

- Ты представляешь, брат, у него есть «унбеканте («неизвестный» по-немецки) мастер ранней Дунайской школы», с типичным, для немцев предшествующего ей столетия, золотым небом, но при этом – подражание Босху! Только хватит ли у меня на это удовольствие денег? Джип съел немалую их часть… - успел шепнуть брату Глеб.

- Надо купить, само собой! Давай над этим подумаем, Глеб, - отозвался Антон, который знал лишь Босха из всего, упомянутого братом.

- Тогда мы не доберёмся, скорее всего, до Патагонии…

- Тебе надо иметь эту доску, брат, даже, если мы не сможем потом доехать до самой Патагонии, как бы грустно сие не было, - Антон вздохнул.

Глеб уже не замечал ничего из последних полотен с извращёнными, сфокусированными на либидо, поздними сюрреалистами. Он проигрывал в голове свои не слишком крупные банковские накопления: «Неужели придётся возвращаться к работодателю, чтобы опять хоть что-то положить на счёт? Тогда наша робинзонада отложится ещё на годы… Но Хоумер не знает толком ничего об этих досках. Он может либо заломить необоснованно завышенную цену с потолка, либо напротив… В лучших каталогах об этих работах, давно сгинувших в американских частных коллекциях, наверняка нет ни слова…»

- Что же, Энди, мы получили очередной раз удовольствие, спасибо, - сказал Айзек.

- Не за что, - просиял Энди, почёсывая, налитое соками, мясистое ухо.

- Энди, так, что же насчёт твоего Бёрдсли? Мой друг жаждет заполучить его, а моё дело сделать ему такой подарок, - спросил Десмонд.

- Но я не намерен продавать Бёрдсли, Десмонд, - покачал головой Энди.

- Но это же всего лишь оттиски, - настаивал Айзек.

- Не важно. Главное, что мне по душе. Могу уступить Дельво, который мне опротивел своим воспеванием лесбиянок, - отозвался Энди.

- Чёрт с тобой, давай сговоримся на Дельво, - сказал Айзек, покосившись на друга, который тоже понимал, что масляный подлинник Дельво обойдётся гораздо дороже гравюр.

- Твоя цена, Энди? – вскинул брови Десмонд.