Знамя на пустыре

Мне вспомнились слова Евгении о японце, который мог бы у убить Блетсуорси.

- В самом деле, очень странно: преступление, как в былые времена… Но в наше время коллекционеров папоротников в Лондоне можно сосчитать по пальцам - мода на эти растения прошла безвозвратно, - сказал Кроуфорд. – Одним из крупных собирателей папоротников остаётся ретроград лорд Невилл…» «От чего бы не собирать что-либо, если у тебя такие доходы, как у сэра Сомерсета - подумал я, промолчав. – Как утверждал Бальзак: «Калькуттского богатства не прокалькулируешь».

7. Сэр Френсис Янгхасбенд и сэр Артур Конан Дойл

Я не считаю, что собака на сене имеет какое-либо право на сено даже, если она очень долго на нём лежала... Я не признаю, например, что большая несправедливость была совершена по отношению к красным индейцам Америки или чёрным аборигенам Австралии. Я не признаю, что несправедливость была совершена по отношению к этим людям, потому что более сильная раса, более высокоразвитая раса, более мудрая раса, скажем так, пришла и заняла их место.

Уинстон Черчилль, 1937 год, официальное заявление

«На утро Камерон объявил нам о предстоящей встрече с его знакомыми Янгхасбендом и Конан Дойлем сегодня после полудня. Евгения, весьма бесцеремонно, навязала нам своё общество, и было ясно, что Камерон не в состоянии был отказать ей, хотя и не был уверен в одобрении двумя уважаемыми джентльменами подобной неожиданности: ведь те, с кем предстоит встреча, были оговорены. Оказалось, что Янгхасбенд хотел бы встретить пожилого русского полковника, имевшего доступ к секретным, в своё время, документам, то есть – что-то спросить у меня, а капитан Смураго был уже лишь «бесплатным приложением». Конан Дойл собирался явиться лишь по случайности. Он хотел встретить Янгхасбенда, не проявив к нам интереса, но и не избегал встречи с нами. Но, появление неоговорённой дамы, могло вызвать неудовольствие высокопоставленных джентльменов, как проговорился мне Камерон. Когда же я предложил отговорить её идти с нами, Кроуфорд запротестовал. Видимо, опасался того, что она будет очень недовольна его жалобой. Мне стало ясно из намёков Камерона, что Янгхасбенд имеет несколько необычный взгляд на женщин: всю жизнь он изливал душу лишь любимой сестре, затем перенёс неразделённую любовь, а после этого был долго влюблён в замужнюю даму, бывавшую чаще одной в доме мужа-офицера в Шринагаре. Янгхасбенд занимался вместе с ней мистическими опытами, с чего и начались их загадочные отношения252. Наконец, лишь в тридцать восемь, он женился на некрасивой женщине, которая была на несколько лет старше него. Ходили слухи, что перед свадьбой Хелен Мэгник поставила условия: интимных отношений между ними не будет. Правда, вскоре у них родился мальчик, умерший через несколько дней. Оставалось наедятся на природное очарование Евгении, которая могла бы расположить к нам полковника…

По дороге Кроуфорд рассказывал нам о своём восприятии Артура Конан Дойла, которого он считал не менее загадочной личностью, чем Янгхасбенд. Когда Дойл оказался в Арктике, он был полон восторга от суровой природы и, выпавших ему, испытаний. Путешествие в Африку произвело на сэра Артура далеко не лучшее впечатление: зной, малярия, чуждые ему люди - всё разительно отличалось от сурового благородства, восхитившей его, Арктики. Фритаун, столицу Сьерра-Леоне, Дойл назвал «местом тоскливым и гибельным, где несчастным белым людям не оставалось ничего иного, кроме как искать утешения в бутылке». Провести более года во Фритауне было, по словам Артура, «выше человеческих сил. Стоят ли наши колонии таких человеческих жертв?» Дойл без малейшей симпатии отозвался и о туземцах: «Очень много слов сказано о том, что мы обязаны помогать нашим чёрным братьям, и о скрытых добродетелях представителей негритянской расы. Мой личный опыт таков: они вызывают отвращение при первой встрече, и чем лучше вы узнаете их, тем глубже и крепче оно становится». Поведал и о том, что заметки Дойла о последней войне были написаны в, свойственном ему, патриотическом духе. «Любое сражение за Империю - не только долг, но и большое счастье», уверял автор, - говорил Камерон. - Даже джингоист Киплинг писал совсем иначе: «Если нас спросят, за что мы умирали, скажите им - наши отцы нам лгали». Но Конан Дойл отказался написать официальную биографию Ллойд-Джорджа, когда тот стал премьер-министром. Ллойд-Джордж интересовался трудами Дойла и, лет пять назад, пригласил писателя на завтрак к себе на Даунинг-стрит. Дойл нашёл, что премьер непретенциозен и прост в общении: он лично, без помощи слуг, разливал чай и угощал гостя беконом и яйцами. Но Дойл не простил премьеру его позиции осуждения Бурской войны, очернения британских солдат ради своей карьеры. При этом сэр Артур имеет ирландские корни253, но рос он в Шотландии и даже приобрёл шотландский акцент. Может от того он мне немало симпатизирует. Впрочем, мать его уверяла, что её предки были в родстве с Плантагенетами и призывала сына быть джентльменом в любой обстановке. Сам Конан Дойл уверял меня, вместе с сыном Невилла, что его предки жили в Ольстере, но впоследствии, заявил, что ирландские Дойлы были младшей ветвью стаффордширских, принявших участие в англо-норманнском вторжении в Ирландию. Я же всегда интересуюсь генеалогией и не исключаю, что его древо уходит корнями в Понт-д’Ойли, местечко близ Руана во Франции, и к норманнскому семейству д’Ойли, получившему в XII столетии собственный герб. При Вильгельме Завоевателе их род появился на островах, а в 1333 году Эдуард III пожаловал земли в ирландском графстве Уэксфорд некоему Александру д’Ойли. Но не исключаю, что их род идёт от Фолкса д’Ойли, соратника Ричарда Львиное Сердце. В дальнейшем, их род обнищал из-за жестоких законов против католиков, и в 1762 году потерял своё последнее родовое имение в Уэксфорде. Тем не менее, в прошлом веке, у Джона Дойла частенько гостили писатели, политики, художники. Там бывали и сэр Вальтер Скотт, и Бенджамин Дизраэли, и Уильям Теккерей, и Чарльз Диккенс, и Данте Габриэль Россетти, и Джон Миллиас! Отец сэра Артура, Чарльз, был большим мечтателем не от мира сего и неудачником в делах, но превосходным художником с большим воображением. Он обнищал ещё больше, начал пить. В Эдинбурге, где пьянство было делом обычным, падение его стало стремительным. В Шотландии пьют больше виски, но Чарльз предпочитал бургундское. Подобно другим пьяницам, он готов был на всё, чтобы найти денег на выпивку. Ему стукнуло лишь тридцать, но приступы белой горячки довели его до того, что целый год он не мог работать и жил на половинное жалованье. Он начал пить всё подряд, вплоть до жидкости для полировки мебели, и психика его была совершенно разрушена. В 1881 году родители сэра Артура развелись де-факто и Чарльза поместили в Блайэрно-хаус, лечебницу для алкоголиков из приличного общества. Так называемый «пансион для джентльменов»… Чарльз неоднократно пытался сбежать оттуда и тогда его отправили в Королевскую клинику для душевнобольных в Монтроузе. Вскоре у него начались эпилептические припадки и в шестьдесят один год он умер. Мэри Дойл обожала маленького Артура - светлого, жизнерадостного ребёнка, который очень мало капризничал. Гордая своим происхождением, мать внушила сыну веру в то, что он - аристократ по рождению, воспитывая его в духе рыцарства, прививая интерес к геральдике. Подобные занятия позволяли на время забыть бедность, в которой они жили. Более состоятельные родственники помогли дать образование Артуру. Но первый его опыт в иезуитском колледже оказался весьма печальным. Монахи рассчитывали, что каждый выпускник покинет суровую школу с порками и лишениями ужина, проникнутым глубокой верой. Восторг, испытанный Артуром на первом причастии, оказался недолгим… Конан Дойл знаком с братьями Невилл и их отцом. Его привлекают задумки поисков африканского монстра. Как-то он сказал Невиллу старшему, что, попав в Ходдер истинно верующим, он покинул Стоунихерст, унося в душе лишь обломки веры, почти агностиком. Впоследствии он разочаровался в католичестве, ибо ему претили суровые догматы, нетерпимость и лицемерие. Мне даже лестно, что сэр Артур, годящийся мне, в мои сорок два, в отцы, порой откровенничал со мной и Невиллом младшим, правда, в присутствии его приятеля Невилла-отца».

Мы подошли к шикарному испанскому ресторану «Мартинез», что в одном из переулков за отелем «Пикадилли».

- Заметьте, леди и джентльмены, - сказал Камерон, - перед входом здесь всегда расставлены синие ирисы. Высшая русская аристократия, если она при деньгах, собирается частенько в «Мартинезе».

Как и предсказывал Камерон, первым к столу, занятому нами, подошёл, всё ещё статный и стройный, в свои шестьдесят с лишним лет, полковник, представившийся Френсисом Янгхасбендом – Действительным членом Королевского Географического общества. Его открытое, горделивое лицо с висячими, седыми усами оставалось красивым и, возможно, привлекательным для дам. Кроуфорд церемонно представил нас. Приветствуя даму, пожилой офицер задержал на ней взгляд дольше дозволенного приличиями. Глядя на него, я продолжал прокручивать в голове всё, что мне было известно об этом человеке: Само рождение его в Северной Индии в доме британского офицера предполагало его дальнейшее отношение к Большой Игре, классическим игроком которой он и стал. Мать же его была сестрой известного ранее игрока – Роберта Шоу. Молодой Френсис получил назначение в первый гвардейский полк Королевских драгун в Дели. Вскоре лейтенант Янгхасбенд прошёл от Пекина через Гоби и Джунгарию до Яркенда – расстояние огромное – по диким, малоизвестным территориям. В дальнейшем, он умудрился пересечь, считавшийся непроходимым, хребет Каракорумских гор254. За это его избрали самым молодым членом Королевского Географического Общества. После этого, он прошёл к Хидден-пику, желая перевались к огромному леднику Сыачен на том же устрашающем Каракоруме, поднимался на перевалы порядка девятнадцати тысяч футов высотой, но они не пропустили экспедицию из-за слишком глубокого снега255. Потом Янгхасбенд участвовал в исследовании верховий долины Хунза, где и повстречался с доблестным Брониславом Громбчевским, исследовавшем бассейн Раскем-Дарьи. Вспомнились и отчёты самого Громбчевского для нашего Географического Общества: «Капитана Янгхасбенда сопровождал небольшой конвой бенгальских солдат, пундиты и многочисленная прислуга. Мы встретились вполне дружелюбно и, так как отряд мой стал на ночлег раньше, чем подошёл капитан Янгхасбенд, то он был нашим гостем в течение почти трёх суток. Обе экспедиции представляли интересное смешение двадцати народностей256». Позже была, печально известная, «экспедиция» Янгхасбенда в Тибет…

Полковник явно проявил больший интерес ко мне, как к равному по званию и более близкому по возрасту. Он начал расспрашивать меня о местах моей службы. В ходе дела, я упомянул об участии моего брата в экспедиции Маннергейма через земли, видимо, знакомые Френсису по его первой экспедиции. Янгхасбенд не преминул заметить:

- По моим впечатлениям, русские люди очень душевные попутчики в горах – с отрядом Ионова мы пили за здоровье Александра Третьего и королевы Виктории. Правда, позже Ионов заставил меня покинуть «территорию России», как он выразился о Памире257. С Великобританией сия аннексия обговорена ещё не была: как же мог он так заявлять? Но сопротивляться казакам мы не могли. Наш отряд был слишком мал.

Когда я задавал ему вопросы о его экспедициях, он избегал упоминания об «инструкциях из Шимлы258». Наконец, я сам упомянул Шимлу, как место, ставшее курортным для британских офицеров на время их отпусков, в силу благодатного, предгорного климата. Не уверен, понял ли мой собеседник намёк, но он отделался странным замечанием, критиковавшим колониальные принципы:

- Да… до 1918 года британские правила в колониях были весьма неприглядными. В центре той же, упомянутой Вами, Шимлы, запрещалось пребывание собак и… индусов… Прибывая из Европы в колонии, средний молодой британец, как торговец, так и военный, обретал уверенную хватку и некую двойную мораль: одну - для жизни в колонии, другую - для родной Англии. В колониях, среди «дикарей» создавался тип людей с нравами иными, чем в метрополии. Вернувшимся, спустя годы, в Европу поражала, непривычная им, терпимость нравов и они стремились внедрить там свой колониальный опыт… Но, что поделать – предгорья Гималаев – моя Родина. Под Дарамсалой, близ церкви Сент-Джон, в глуши, под скалистыми склонами, поросшими хвойными великанами, стояло наше бунгало. Моя строгая пуританка-мать постоянно рисовала, окружающие нас, прекрасные ландшафты. В те годы, жёны британских офицеров всё чаще приезжали жить в Индию на долгие годы. Впрочем, если офицер был действительно полным энтузиазма, и вовлечённым в Большую Игру, он не имел времени ни на женитьбу, ни на отцовство: все силы отдавал такой человек служению Её Величеству – Великой Белой Королеве, как называли её азиаты.

Постепенно я перевёл разговор на встречу Янгхасбенда с Громбчевским. Полковник бодрым тоном повествовал о гостеприимстве казаков в отряде Громбчевского на Памире, временами массируя свои запавшие глаза человека, страдающего бессонницей:

- То было в восемьдесят девятом году. Мне предстояло исследовать, не отмеченную на картах, область близ перевала Кунджераб в верховьях долины Хунза. По другую сторону перевала, в устье реки Илик-су, впадающей в Яркенд, посыльный передал мне письменное приглашение русского путешественника. Мы поднялись до урочища Каинды-Аузы, где стоял небольшой отряд Громбчевского. За водкой и бренди, и прекрасными мясными блюдами, приготовленными казаками капитана, мы разговаривали о намерении Громбчевского дойти до Ладака и зимовать там, - заметил полковник вскользь. – На утро казаки поразили нас своей верховой ездой. Мы лишь могли похвастать меткостью стрельбы, но и они не отставали.

Но я тут же засыпал его вопросами, зная о том, что Янгхасбенд ведал об опасности и, почти что невозможности такого перехода через очень суровые горы, представлял себе все сложности подобной высокой зимовки, имея карты, но не отговорил гостеприимного капитана. Постепенно, загоняя собеседника в угол, я дал ему понять, что мне известно многое. И то, как казакам досталось там, в зимних условиях, и то, как сам Громбчевский, в результате, долго передвигался на костылях от обморожения, а многие другие участники перехода остались лежать в горах259.

- Но я же предупредил капитана, что английская администрация ни за что не позволит совершить переход русским военным до Ладака. Не просто так тибетцы прозвали меня Кушаб Сахиб. В чём-то сроднился я с туземцами, - с надеждой на лёгкое оправдание сказал Янгхасбенд. По его растерянному виду стало ясным, что он сам никогда не мог себе простить тот поступок, как, наверное, и расправы в Тибете. – Кстати, когда наши войска вошли в Лхасу, многие жители её аплодировали, завидев стройные ряды британских солдат260.

«Очень странно», - подумал я, не поверив такому утверждению. Полковник заговорил о своей второй и последней встрече с Громбчевским в Яркенде. На этот раз, Янгхасбенд разбил лагерь в Яркенде раньше и постарался отплатить за гостеприимство, оказанное ему несколько месяцев назад на Памире. Разговорить его о Тибете мне так и не удалось. Понимая всю щепетильность темы, возможное покаяние полковника в грехах молодости, в ходе достижения успехов своей карьеры, я не стал настаивать. Оказалось, что он увлечён Рейхенбахом и его «Исследованием магнетизма и жизненной силы», отдавая должное, бывшим прежде модным, околонаучными теориями, а также оккультизму Мессмера, которые увлекали, как подчеркнул полковник, и джингоистов Генри Райдера Гаггарда261 с Конан Дойлом. Потом Янгхасбенд вспомнил о том, что в ходе томительного ожидания перед прорывом экспедиции на границе Тибета в Кхамба-дзонге, его соратники мистер Хэйден – коллекционер ископаемых, капитан Уолтон – орнитолог-любитель и полковник Прэйн, собирающий гербарий, работали не покладая рук. Вдруг оказалось, что Янгхасбенд глубоко почитает учение Толстого, а также намерен когда-нибудь организовать Мировой конгресс религий, где были бы представлены не только христианские идеи, но и буддийские, и индуистские262. После Янгхасбенд с очень глубокомысленным видом добавил:

- И придёт новый сын Божий, более совершенный, чем Иисус. Непременно придёт и изменит этот несовершенный мир.

Мне не хотелось пытаться спорить с ним, защищая саму суть христианства. Стало очевидным, что полковник давно отошёл от веры отцов.

Когда мы почти всё обсудили, к нам присоединился рослый, плечистый, широколицый усач в твидовом костюме, примерно одних лет с Янгхасбендом, низким голосом представившийся Артуром Игнэйшусом Конан Дойлем. Знаменитый литератор нисколько не напоминал обликом своего, наиболее знаменитого, книжного героя, хотя я, конечно же, ожидал увидеть некое подобие Шерлока Холмса263. Сэр Артур вёл себя менее чопорно, чем сэр Френсис, но участвовал в беседах отстранённо, временами погружаясь в свои мысли. В начале он расслышал нашу беседу о современной политике и бойко вставил, что ему импонирует позиция Черчилля, сказавшего: «я знаю, что нужно Англии, а в остальном - меня не волнует, что об этом скажет мир». Я сразу вспомнил высказывания Конан Дойла в печати в защиту Англии, которую ругали во всём мире за нападение на буров: «Большинство людей во всех странах, настроенных против нас, было введено в заблуждение потоком разных нареканий и ложных слухов, распространявшихся продажною и невежественной прессой264». Он написал историко-публицистическую книгу «Великая бурская война», которую издали огромным тиражом, как и, последующую вскоре, вторую265. Именно за эти книги, а отнюдь не за романы, он был возведён королём в рыцарское достоинство и получил право именоваться сэром266. Конан Дойла очень тревожило растущее недовольство Бурской войной во всём мире, и он начал отчаянно защищать державу от нападок: доказывал несостоятельность обвинений против солдат в жестокости, изнасилованиях и грабежах; претензий к командующему Китченеру с его тактикой выжженной земли; заявлял, что концентрационные лагеря были просто лагерями беженцев, созданными, чтобы, лишенное крова мирное население, нашло там укрытие. Он признал, что смертность там была высока, однако утверждал, что причиной явились болезни, а не дурное обращение… Он напрочь отрицал тот факт, что британцы использовали пули дум-дум, запрещенные международным правом, но впоследствии ему пришлось признать, что он ошибался. Я намекнул Дойлу, что мнение современников Англо-бурской войны континентальной Европы вряд ли изменилось с выходом в свет его публицистики. На это сэр Артур, поколебавшись, парировал:

- Вспомните слова моего американского коллеги Марка Твена во время Бурской войны: «Говоря между нами, это грязная и преступная война, во всех отношениях постыдная и не имеющая оправданий. Но Англия не должна быть повержена: это означало бы распространение по всему миру позорной политической системы Русской и Германской империй, что обрекло бы земной шар на ночь нового средневековья и рабства вплоть до Второго пришествия. Даже когда она не права (а она не права), Англию надо поддерживать! Тот, кто выступит против нее сейчас - враг человечества!» А Россия, простите, старый недруг Великобритании. Факт остаётся фактом, господин полковник. И, начнись подобная ей война вновь, я бы не преминул попытаться пойти на неё добровольцем, хотя мне отказали уже тогда по возрасту и пришлось служить в лазарете. При этом я остаюсь в душе пацифистом, каким начинал много лет назад. Но ведь пацифизм, увы, нереален. Когда Российский император созвал мирную конференцию в Гааге, в попытке ограничить гонку вооружений и создать международный трибунал для решения спорных вопросов во избежание войн, по всей Европе проходили собрания, где обсуждались эти предложения. Я председательствовал на одном из таких собраний и горячо выступал в поддержку мирных начинаний. Тогда я был уверен, что Бернард Шоу, этот сторонник фабианства, разделяет мои взгляды, но был неприятно удивлен: Шоу решительно отверг идею ограничить вооружение. «Все государственные деятели, все те, кто командует торпедными катерами, сегодня тоже одобряют царский рескрипт, - сказал Шоу. - Но каждый понимает, что если французам удастся создать подводные лодки, то их правительство тут же закажет их, и Германия закажет, и даже русский царь не сможет помешать России заказать их. Считается, что война должна быть не такой ужасной, какова она сегодня. Я, однако, настаиваю, что сражаются не боеприпасы и броненосцы, а люди, и, если мы уничтожим всё современное оружие и у противников останутся лишь первобытные средства - кулаки, клыки и когти, они будут драться не менее ожесточённо267».

- Разрешите пожать Вашу руку, сэр! – вдохновенно воскликнул Янгхасбенд (оба бывших джингоиста ценили друг друга).

- Не устаю надеяться, что наступит час, когда все англоговорящие народы объединятся в некую империю, состоящую из всех британских колоний, доминионов и Соединённых Штатов, - сказал Конан Дойл, сверкнув большими серыми глазами.

- И это будет полмира! – восторженно поддержал его Янгхасбенд. – Империя - это мир. Человечество идёт от зулусов к Лондону, а не наоборот.

- Не могу с вами не согласиться, джентльмены, - добавил Кроуфорд.

- Думаю, что русским офицерам должно быть понятно наше чувство, - заметил сэр Артур, глядя на нас с Георгием, и добавил, улыбнувшись Евгении. – А может быть и русским дамам?

- Уважаю ваши чувства. Не думаю, что русские относятся к Англии хуже французов, немцев, или, тем паче, буров, - отозвался я с улыбкой. – Вспомните, джентльмены, слова франко-бурского патриота Жубер-Пинара о том, что он готов плыть на пароходе вдоль побережья Африки, имея, под бункерами с каменным углём, большой запас оружия. Что он будет раздавать это оружие вождям африканских племён. Потом он станет путешествовать по кафрским землям якобы для закупки скота и зерна и там тоже раздаст оружие. Он считал, что после этого начнётся восстание полумиллиона негров против англичан. Он быль уверен, что война с чёрными племенами продлится пару лет, причём Англии придётся напрячь все свои силы. Затем в дело вмешаются французы, буры, и выгонят англичан из Африки268. С предложениями своих авантюрных планов он отправился в Париж, где переговорил с российским послом, но русские политики сочли его задумки несерьёзными.

- Одобряю и противника, если он патриот, каковым быть достойно мужа, пусть даже не джентльмена, как этот бур, - заметил Дойл. - Всё, чего я требую от моих сыновей - быть джентльменами. Однажды Адриан грубо обошелся со служанкой и получил от меня нагоняй. Как-то, шестнадцатилетний Дэнис заявил, что наша попутчица в поезде - уродина. Это меня взбесило, и я отвесил ему весомый подзатыльник, сказав: «Ни одна женщина не может быть уродиной. Любая женщина прекрасна. Но некоторые прекраснее других, как твоя мать». Признаю лишь три несомненных признака настоящего джентльмена: рыцарское отношение к женщине, учтивость с теми, кто ниже тебя в обществе, и неукоснительная точность в возврате долга.

- Позвольте спросить, а как Вы относитесь к суфражисткам? – неожиданно вмешалась Евгения. – Признаёте ли Вы избирательное право для женщин?

- Когда мужчина приходит домой со службы, он, я думаю, не слишком жаждет встретить политика подле своего очага, - ответил Дойл с усмешкой. – Но, главное, что мне не нравится в суфражистках – тот факт, что они ведут себя крайне необузданно, разбивают витрины, кидают чем попало в полицейских. Дело доходит до поджогов и взрывов. Мне лично они лили не раз серную кислоту в ящик для писем. Как могут женщины претендовать на право голоса, коль скоро они не платят налогов? Моя обожаемая мать доказала весьма убедительно, что женщина способна добиться своего и без помощи законодательства. Эксцессы суфражисток - путь к социальному хаосу, а не к равноправию полов269. Женщины уже позволяют себе курить в общественных местах. Куда дальше идти? Когда-то я требовал вернуть «Закон о заразных болезнях», позволявший властям, в принудительном порядке, обследовать женщин, подозреваемых в том, что у них венерические заболевания. Но, увы, его действие было приостановлено в 1883 года. Якобы закон сей нарушал права человека. Я написал очень язвительное письмо в «Медикал таймс» против «защитников невинных шлюх» и конкретно - против безнаказанности проституток Портсмута, завлекавших моряков и солдат. Но не подумайте, что я какой-то женоненавистник. К примеру, реформу закона о разводе я поддержал в своё время.

- Вы ретроград? Как же такое заявление вяжется с Вашими футуристически-техническими романами? – спросила Евгения. – Помню Вашу статью с предложением оригинального решения проблемы подвоза провизии с континента в условиях морской блокады немецкими субмаринами - проложить туннель по дну Ла-Манша.

- Я преклоняюсь пред техническим прогрессом. Но не замечаю социального в подобном поведении слабого пола. Современное же искусство меня не трогает. В нём я нахожу лишь регресс. Начиная с постимпрессионистов, художники утратили чувство меры и гармонии. То же и в литературе. Как и раньше я предпочту Вальтера Скотта и Уильяма Теккерея модным знаменитостям - Лоуренсу, Фицджеральду, Хемингуэю, а тем паче Джойсу... Эти борзописцы просто глумятся над устоями общества, над тем, во что я свято верю. Моё мировоззрение во многом определила поездка с китобоями в Арктику. Я познал мир простых, сильных мужчин. Такие люди создавали великую Англию, осваивали колонии. Когда мне было всего двадцать, мой друг предложил мне поработать вместо него на китобое «Надежда», отправляющегося к берегам Гренландии. Кулачный бой давно казался мне замечательным спортом, в духе гладиаторских боев. Уж лучше пусть наш спорт будет груб, чем мы станем женоподобны.