Тайна Аббатства Святого Иеронима

Мишель внимательно смотрел по сторонам. На стенах местами виднелись выцарапанные кресты - десятки, а может, и сотни. Некоторые были совсем свежими, другие почти стерлись от времени. Возле одной двери он заметил старые железные кольца, вбитые прямо в камень. Их покрывала ржавчина, но вид у них был такой, что воображение невольно начинало рисовать далеко не монастырские сцены.

Чем дальше они шли, тем сильнее Мишелю казалось, что эта часть аббатства живет какой-то собственной жизнью. Здесь даже звуки были другими. Иногда где-то в глубине слышался странный металлический скрежет, потом все снова затихало, и оставались только их шаги.

Вскоре коридор резко свернул, и впереди показалась узкая винтовая лестница, уходившая вниз. Оттуда тянуло холодом. Настолько сильным, что Мишель невольно остановился.

И именно тогда ему почудилось, будто снизу доносится тихий шепот. Не слова - скорее множество приглушенных голосов, сливающихся в едва различимый гул.

- Куда мы идем? - уже серьезнее спросил он.

Монах остановился и медленно повернул голову.

И только теперь Мишель заметил то, чего раньше не увидел в полумраке. Через всю щеку монаха тянулся старый грубый шрам, уходящий под ворот рясы. А когда тот слегка приоткрыл рот, стало ясно - языка у него не было.

Перед Мишелем открылась старая молитвенная келья. Маленькая, тесная, пропитанная холодной сыростью. Каменные стены почернели от времени, а низкий сводчатый потолок нависал так тяжело, будто сам воздух здесь был старым и уставшим. В углу горела единственная свеча. Ее слабый огонь дрожал от едва ощутимого сквозняка и бросал по стенам длинные изломанные тени.

Пахло воском, плесенью и чем-то затхлым, словно помещение редко открывали.

На стене висело старое деревянное распятие. Лик Христа почти стерся от времени, и от этого распятие выглядело особенно тревожно. Под ним стояла узкая скамья для молитв, а рядом лежало несколько пожелтевших листов.

Немой монах подошел к скамье, взял один из листов и протянул его Мишелю. Затем сложил руки в молитвенном жесте и указал взглядом на распятие.

Мишель нехотя взял бумагу.

Сначала он просто пробежал глазами по строчкам, не понимая, что именно видит перед собой. Но уже через мгновение почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

Это был список имен, а напротив каждого стояла дата смерти. Шесть человек.

Мишель медленно поднял глаза на монаха.

- Я должен молиться о мертвых?.. - тихо произнес он.

Немой монах спокойно кивнул.

От этого безмолвного движения стало почему-то еще тревожнее.

Монах шагнул назад, вышел из кельи и потянул за собой дверь. Почти сразу снаружи раздался тяжелый лязг замка.

Мишель резко обернулся.

- Эй… а когда ты меня выпустишь? - уже с плохо скрываемым страхом произнес он.

Но ответа не последовало.

Шаги монаха постепенно стихли где-то в глубине коридоров, и келья вновь погрузилась в густую давящую тишину.

Мишель некоторое время неподвижно стоял возле двери, пытаясь понять, что вообще происходит. Затем медленно выдохнул и вернулся к свече.

Лист в его руках слегка дрожал.

Он снова начал внимательно читать имена и даты. Одни относились к прошлому году, другие были еще старше. Судя по всему, здесь действительно молились за умерших.

Но чем дольше Мишель вглядывался в список, тем сильнее хмурился. Что-то в нем было неправильным. Какая-то деталь не давала покоя.

И только спустя несколько мгновений он понял что именно. Две последние даты еще не наступили. Мишель почувствовал, как по спине медленно пробежал холод.

Он снова перечитал строки, надеясь, что ошибся.

Нет. Ошибки не было. Напротив двух имен стояло завтрашнее число.

Мишель медленно опустился на узкую деревянную скамью. Холод от камня сразу пробрался сквозь одежду, и он невольно поежился. Он еще раз посмотрел на список имен.

- Но я ведь приехал сюда писать… переписывать книги и документы… - тихо пробормотал он себе под нос. - А не молиться за мертвых… или почти мертвых…

Такого поворота он точно не ожидал.

Еще вчера ему казалось, что впереди его ждет спокойная работа при монастыре - тишина, рукописи, свечи, размеренная жизнь среди книг. Теперь же все происходящее начинало напоминать дурной сон.

Странный настоятель.

Молчаливые монахи.

Запреты.

Темные коридоры.

Немой монах без языка.

И этот список…

Мишель медленно провел рукой по лицу и тяжело выдохнул.

- Нет… — подумал он. — Сейчас главное не показать страх. Надо присмотреться к ним внимательнее. Очень внимательно. Здесь явно происходит что-то странное.

Он поднял глаза на старое распятие.

Свеча снова дрогнула, и на мгновение Мишелю показалось, будто тени на стенах шевельнулись. Он крепче сжал лист с именами. Пока у него не было ни ответов, ни возможности выбраться отсюда. А значит, оставалось только делать вид, что он принимает правила этой игры.

Мишель медленно опустился на колени и начал читать молитву.

Сначала голос звучал тихо и неуверенно. Слова эхом расходились по тесной келье и тут же растворялись в сыром камне. Но постепенно монотонное чтение немного успокоило его мысли.

Время тянулось медленно. Иногда где-то за стенами слышались приглушенные шаги или далекий скрип дверей, но сюда никто не заходил. Свеча успела прогореть почти наполовину, когда Мишель внезапно почувствовал странное ощущение.

Будто он в келье уже не один. Он замолчал, медленно поднял голову. И только тогда заметил, что рядом с распятием, в самом темном углу, словно кто-то стоит.

Глава 4.

Мишель замолчал на полуслове и медленно поднял голову.

В самом дальнем углу кельи, там, куда почти не доставал свет свечи, действительно кто-то сидел.

Несколько мгновений Мишель был уверен, что это просто игра теней. Но затем фигура едва заметно шевельнулась, и из темноты показалось худое лицо старика.

Он был настолько сухим и бледным, будто состоял из одного пергамента и костей. Седые спутанные волосы падали на плечи, а старая монашеская ряса висела мешком на исхудавшем теле. Глаза старика казались мутными, почти безумными, но при этом в них пряталось что-то слишком живое и внимательное.

Мишель резко поднялся со скамьи.

- Господи… - невольно выдохнул он. - Вы кто такой?

Старик тихо засмеялся. Смех его был странным - сухим, надтреснутым, будто человек слишком давно не разговаривал с живыми людьми.

- Кто я?.. - переспросил он и медленно потер подбородок длинными тонкими пальцами. - Когда-то меня называли братом Себастьяном… хранителем книг… летописцем Святого Иеронима… А теперь… - он усмехнулся, - теперь для них я просто старый безумец.

Последние слова он произнес с неожиданной ясностью. Настолько ясной, что у Мишеля внутри сразу что-то настороженно дрогнуло.

Старик внимательно посмотрел на лист в руках Мишеля.

- Дали список? - тихо спросил он. - Значит, решили проверить тебя.

- Проверить?.. - Мишель нахмурился. - Я ничего не понимаю. Почему здесь даты людей, которые еще живы?

Брат Себастьян снова тихо засмеялся и покачал головой.

- Потому что в этом аббатстве смерть иногда приходит раньше самой смерти.

Свеча дрогнула сильнее, и тени на стенах будто качнулись вместе с пламенем. Старик медленно поднялся. Двигался он тяжело, но глаза его при этом оставались цепкими и слишком осмысленными для безумца.

- Слушай меня внимательно, писарь, - уже почти шепотом произнес он. - Здесь нельзя верить никому. Ни монахам… ни настоятелю… ни даже колоколу.

Он сделал паузу и вдруг очень внимательно посмотрел Мишелю прямо в глаза.

- Особенно если ночью услышишь три удара подряд. Тогда дверь не открывай… что бы не происходило.

- Это что… шутка такая?.. - настороженно спросил Мишель, не сводя взгляда со старика.

Брат Себастьян медленно покачал головой.

- Нет. И, поверь мне, лучше бы это действительно было шуткой.

Он подошел ближе к свече, и теперь Мишель смог рассмотреть его лучше. Старик выглядел измученным, почти прозрачным от худобы, но глаза… глаза у него были слишком ясными для безумца. В них пряталась усталость человека, который знает гораздо больше, чем должен.

- Здесь происходят странные дела, господин де Руан, - тихо продолжил он. - И хранятся очень темные тайны. Такие, о которых нельзя знать никому за стенами этого аббатства.

Последние слова он произнес почти шепотом, словно даже камни могли подслушивать.

Старик тяжело опустился на скамью возле стены и невесело усмехнулся.

- А я… - он развел руками, - доживаю здесь свой век в роли безумца. Иногда меня выпускают во двор подышать воздухом, чтобы братья окончательно не забыли, как выглядит старый Себастьян.

Мишель некоторое время молчал, внимательно разглядывая его. Странное чувство не покидало его. Чем дольше он слушал старика, тем меньше верил в его безумие. Скорее наоборот.

Себастьян казался единственным человеком в этом аббатстве, который говорил искренне.

- А вы… - неожиданно даже для самого себя спросил Мишель, - вы здесь хоть едите что-нибудь?

Старик вдруг тихо засмеялся. Смех снова получился сухим и хриплым, но в этот раз в нем даже мелькнуло что-то человеческое.

- Да, не беспокойтесь, помереть с голоду мне пока не дают. Еду сюда приносит немой монах.

При упоминании монаха без языка выражение лица Себастьяна слегка изменилось.

- Только с ним я еще могу разговаривать, - уже тише добавил он. - Потому что он тоже знает, что такое страх.

Свеча коротко затрещала, и на мгновение в келье стало еще темнее. Старик внимательно посмотрел на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь снаружи, затем снова перевел взгляд на Мишеля.

- Запомни одну вещь, Мишель… - медленно произнес он. - В этом аббатстве опаснее всего не мертвые.

Он сделал паузу.

- А живые.

- И что… никому доверять нельзя? - тихо спросил Мишель, внимательно глядя на старика.

Несмотря на изможденный вид и хриплый смех, брат Себастьян вовсе не производил впечатления безумца. Наоборот, в нем чувствовалась какая-то опасная ясность ума - та, которая появляется у людей, слишком долго живущих рядом со страхом.

Старик некоторое время молчал. Он сидел неподвижно, вытянув вперед худые руки с длинными пальцами, и задумчиво смотрел на дрожащее пламя свечи. Тени скользили по его осунувшемуся лицу, делая его похожим то на монаха, то на высохшего призрака, запертого в этих каменных стенах много лет назад.

Наконец Себастьян тяжело вздохнул и поднял глаза на Мишеля.

- Есть люди, которым ты можешь довериться, - медленно произнес он. - Я… и немой монах. Больше здесь никому не открывай душу. Особенно настоятелю и тем, кто слишком часто говорит о смирении. В этом аббатстве самые опасные люди прячутся именно за молитвами.

Мишель невольно нахмурился. Все происходящее становилось страннее с каждой минутой. Еще вчера он ехал сюда с уверенностью, что его ждет тихая жизнь среди книг и рукописей, а теперь сидел в запертой келье рядом с полубезумным стариком, который говорил загадками и намекал на тайны монастыря.

Он внимательно посмотрел на список имен, лежавший у него на коленях, затем снова перевел взгляд на Себастьяна.

- Значит, это ты прислал ко мне немого монаха? - спросил он уже спокойнее.

Старик едва заметно улыбнулся.

- Да. Он единственный, кто еще осмеливается помогать мне.

- Тогда зачем все это? - Мишель слегка раздраженно поднял лист. - Зачем было запирать меня здесь, давать этот список, заставлять думать невесть что? Почему сразу не поговорить со мной?

Себастьян тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

- Потому что здесь нельзя просто взять и начать разговор, господин де Руан. В Аббатстве Святого Иеронима даже стены умеют слушать. А люди… люди здесь давно разучились говорить. Говорят только тогда, когда нужно.

Он медленно забрал у Мишеля лист и провел пальцем по именам.

- Ты должен был увидеть все сам. Испугаться. Начать думать. Иначе я бы никогда не понял, можно ли тебе доверять. В этих стенах слишком многие умеют красиво говорить и слишком быстро предавать.

Мишель хотел возразить, но в этот момент где-то далеко за стенами снова раздался звук колокола. Глухой, тяжелый, словно удар пришелся не по бронзе, а прямо по камню.

Себастьян мгновенно замолчал.

Лицо его изменилось так резко, что Мишель невольно напрягся. Старик поднял голову и прислушался, а его пальцы медленно сжались в кулак.

- Слышишь? - почти шепотом произнес он.

Мишель кивнул.

Колокол ударил еще раз, уже тише, будто звук шел откуда-то глубоко снизу, из-под самого аббатства.

Старик прикрыл глаза.

- Плохо… очень плохо… - пробормотал он. - Значит, они снова открывали нижние коридоры.

Мишель почувствовал, как по спине медленно пробежал холод.

- Что находится внизу? - осторожно спросил он.

Но Себастьян ответил не сразу. Некоторое время он молча смотрел в темноту за спиной Мишеля, словно видел там что-то такое, о чем не хотел даже вспоминать. Затем старик медленно поднялся со скамьи и подошел ближе к свече. Огонек осветил его лицо, и Мишель вдруг заметил, насколько тот на самом деле устал. Это была не усталость старости - так выглядят люди, которые слишком долго носят внутри тяжелую тайну.

- Когда-то, много лет назад, - тихо начал Себастьян, - это аббатство строили как место молитвы и уединения. Но под ним уже существовали старые подземелья. Еще более древние, чем сам монастырь. Никто точно не знает, кто их вырубил в камне и зачем. Сначала монахи использовали их как хранилища, потом как темницы, а позже… позже там начали происходить вещи, о которых церковь предпочла забыть.

Он замолчал и вдруг очень внимательно посмотрел на Мишеля.

- И если хочешь выжить здесь, научись одному - никогда не спускайся вниз. Даже если услышишь голоса. Даже если тебе покажется, что кто-то зовет.

Себастьян еще некоторое время молча стоял возле свечи, словно прислушиваясь к чему-то известному только ему одному. Затем неожиданно оживился, подошел к двери и тихонько постучал костяшками пальцев по дереву.

Почти сразу снаружи послышался скрип затвора. Дверь медленно открылась. На пороге, как и ожидал Мишель, стоял немой монах.

В полумраке коридора его худое лицо казалось еще бледнее, а глубокий шрам на щеке уходил под ворот рясы, словно темная трещина.

Себастьян внимательно посмотрел на него и негромко произнес:

- Проводи его обратно в комнату. И проследи, чтобы до вечерней трапезы его никто не беспокоил… особенно настоятель.

Последние слова старик сказал с заметным напряжением.

Мишель удивленно приподнял брови, но вопросов задавать не стал. Их и без того накопилось слишком много. Голова уже гудела от услышанного, а мысли путались между страхом, любопытством и растущим ощущением опасности.

Немой монах коротко кивнул.

Мишель попрощался с Себастьяном легким поклоном и вышел из кельи вслед за своим молчаливым проводником. Дверь за ними снова закрылась, и тяжелый звук засова почему-то прозвучал так, будто старика вновь заперли в клетке.

Обратный путь показался Мишелю еще более мрачным. Теперь, после рассказа Себастьяна, он смотрел на коридоры аббатства совсем иначе. Узкие проходы, влажные стены, редкие свечи и бесконечные тени больше не казались просто частью старого монастыря. Во всем этом чувствовалось что-то скрытое, настороженное, словно само аббатство следило за каждым, кто находился внутри его стен.

Они снова проходили мимо дверей с железными замками, мимо выцарапанных на камне крестов и темных ниш, в которых взгляд невольно пытался различить человеческие силуэты. Где-то далеко капала вода. Этот звук теперь раздражал Мишеля почти так же сильно, как колокол.

Он шел молча, украдкой наблюдая за немым монахом.

Тот двигался быстро и совершенно бесшумно, будто давно научился растворяться среди этих стен. И чем больше Мишель смотрел на него, тем сильнее понимал - язык ему отрезали не случайно. В этом аббатстве слишком многое решалось молчанием.

Когда они наконец поднялись в жилую часть монастыря, воздух показался чуть теплее. Здесь хотя бы горело больше свечей, а запах сырости сменялся привычным запахом воска и старого дерева.

Возле комнаты Мишеля монах остановился.

Несколько секунд он внимательно смотрел на писаря, будто хотел что-то сказать. Затем медленно поднял руку и неожиданно коснулся двумя пальцами своего шрама.

После этого он покачал головой.

Жест был коротким, но Мишель понял его сразу: "Не говори лишнего".

Немой осторожно открыл дверь комнаты, пропуская Мишеля внутрь, и только после этого бесшумно удалился обратно в коридор.

Оставшись один, Мишель медленно опустился на кровать и закрыл лицо руками. Аббатство Святого Иеронима переставало быть просто странным местом.

Оно начинало пугать его по-настоящему.

Глава 5.

До вечерней трапезы оставался примерно час. В аббатстве время определяли не песочными часами и не солнцем - его здесь почти не было видно за вечным туманом и тяжелыми северными тучами. Время определял колокол. Каждый удар означал начало новой молитвы, работы или трапезы. И чем дольше Мишель находился в этих стенах, тем сильнее ему казалось, что колокол здесь управляет не только распорядком дня, но и самими людьми.

Он сидел за столом в своей келье, подперев голову рукой, и чувствовал, как усталость постепенно берет верх. Глаза закрывались сами собой, мысли путались, а тело после дороги и всех событий этого дня ныло так, будто он провел в пути не несколько дней, а несколько недель.

На мгновение Мишель даже подумал отказаться от вечерней трапезы. Мысль лечь прямо сейчас и проспать до самого утра казалась почти спасительной. Но тут же отбросил ее.

Нет.

Слишком рано показывать слабость или странности. После всего услышанного от Себастьяна он уже понимал - в этом аббатстве внимательно наблюдают за каждым шагом. Любое отклонение от правил здесь наверняка замечают. Он тяжело выдохнул и продолжил ждать.

За окном постепенно темнело. Ветер усиливался, временами ударяя в узкое окно так, что дрожало пламя свечи. Где-то далеко снова глухо прозвучал колокол. Его низкий звук прокатился по монастырю и словно растворился в каменных стенах.

Спустя некоторое время в дверь негромко постучали. На пороге стоял брат Маттео. Как всегда спокойный, молчаливый и собранный.

- Время вечерней трапезы, господин де Руан, - тихо произнес он.

Мишель с трудом поднялся с лежанки. Ноги неприятно гудели от усталости, а голова казалась тяжелой. Но он все же привел себя в порядок и последовал за монахом.

По пути они почти не разговаривали.

Коридоры аббатства к вечеру выглядели еще мрачнее. Тени от свечей стали длиннее, а лица встречавшихся монахов - еще более усталыми и замкнутыми. Никто не смотрел друг другу в глаза. Никто не улыбался.

Трапезная встретила их той же тяжелой тишиной.

Монахи молча занимали свои места за длинными столами. Брат Августин вновь читал молитву своим низким монотонным голосом, а пламя светильников покачивалось под сводами, отбрасывая по стенам дрожащие тени.

На ужин подали все ту же густую похлебку и черный хлеб.

Мишель ел медленно, почти машинально. Усталость уже была такой сильной, что он с трудом понимал слова молитв и чтений. Несколько раз ему казалось, будто кто-то внимательно наблюдает за ним из другого конца трапезной, но, поднимая глаза, он видел лишь неподвижные лица монахов.

После окончания трапезы братья снова прочитали молитву благодарения. Затем все так же молча поднялись и начали расходиться по своим кельям.

Мишель шел за Маттео по длинному коридору, едва удерживаясь от желания остановиться прямо посреди прохода и просто лечь на холодный каменный пол.

Когда они наконец добрались до комнаты, Маттео коротко поклонился и ушел, оставив его одного.

Мишель даже не стал раздеваться. Он буквально рухнул на лежанку и почти мгновенно провалился в глубокий тяжелый сон.

Настолько крепкий, что не слышал больше ничего.

Ни шагов за стенами.

Ни ветра.

Ни даже колокола, который этой ночью звонил особенно долго.

Мишель открыл глаза и несколько секунд неподвижно смотрел в темный потолок кельи, пытаясь понять, что именно его разбудило. За узким окном еще стояла ночь. Лишь бледная полоска сероватого света едва заметно проступала над лесом, обещая скорый рассвет.

В комнате было холодно. Он поежился и подтянул к себе грубое шерстяное покрывало, надеясь снова уснуть, но сон уже ушел окончательно. Вместо него в голове сразу начали роиться мысли - тяжелые, тревожные, не дающие покоя. Слишком многое произошло за один день.

Мишель лежал неподвижно, глядя в темноту, и снова вспоминал слова Себастьяна. Старик говорил как человек, который давно живет рядом со страхом и привык ждать беды каждую ночь. Но можно ли ему верить? Можно ли вообще доверять хоть кому-то в этом аббатстве?

И немой монах…

Мишель вдруг понял, что даже имени его не знает.

Странно. За все это время никто ни разу не назвал его по имени, словно его здесь давно перестали считать человеком. Только немой монах - и ничего больше.

Он тяжело вздохнул. Как можно довериться людям, которых видишь впервые в жизни? Полубезумному старику, спрятанному в сырой келье, и человеку без языка, который бесшумно появляется и исчезает среди темных коридоров монастыря. И почему они так быстро решили довериться ему самому?

Вопросов становилось все больше, а ответов по-прежнему не было.

Так Мишель и лежал, прислушиваясь к завыванию ветра за стенами аббатства, пока в дверь наконец не постучали.

Стук был спокойным и размеренным. Мишель поднялся, поправил камзол и открыл дверь.

На пороге стоял брат Маттео. Как всегда спокойный, аккуратный и непроницаемый.

- Доброе утро, господин де Руан, - тихо произнес он. - Отец Бенедикт ждет вас после утренней трапезы у себя. Он объяснит вам вашу работу. А сейчас прошу следовать в трапезную.

Мишель молча кивнул.

Он быстро умылся ледяной водой из чана, окончательно прогоняя остатки сна. Одеваться не пришлось - вчера вечером он рухнул на лежанку прямо в одежде и уснул очень так крепко.

Коридоры аббатства в этот ранний час выглядели особенно пустыми и холодными. Свечи еще догорали в нишах, а серый рассвет медленно проникал сквозь узкие окна, делая каменные стены похожими на влажный старый склеп. Изредка навстречу попадались монахи. Они молча проходили мимо, опустив головы и пряча руки в широких рукавах ряс.

Трапеза прошла так же, как и накануне.

Тишина.

Молитва.

Запах похлебки и свежего хлеба.

Низкий голос читающего Писание монаха.

Мишель ел медленно, больше наблюдая за окружающими, чем за едой. Теперь ему уже не казалось, что перед ним просто уставшие монахи, живущие строгой жизнью. В каждом взгляде, в каждом движении чувствовалась какая-то скрытая напряженность, словно все здесь привыкли жить рядом с опасностью и давно научились делать вид, будто ничего не происходит.

После окончания трапезы Маттео вновь проводил его к настоятелю.

Отец Бенедикт сидел возле стола, укрыв плечи теплой накидкой, несмотря на горящий в камине огонь. При дневном свете он выглядел еще хуже, чем вчера. Лицо настоятеля имело болезненный сероватый оттенок, дыхание было тяжелым, а сухой кашель то и дело прерывал его движения.

Когда Мишель вошел, Бенедикт поднял на него усталый взгляд и некоторое время молча рассматривал, будто пытался прочитать его мысли.

- Доброе утро, господин де Руан, - наконец произнес он хрипловатым голосом. - Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

- Доброе утро, отец Бенедикт. Благодарю вас, все хорошо. Я готов приступить к работе, - спокойно ответил Мишель.