Не тайная дочь для чемпиона

И вместо того, чтобы осуществить хотя бы первое – крикнуть на друга, – я просто улыбаюсь. Болтаю с ним, словно мои ноги не наполнены свинцом.

– Значит, тридцатое, затем седьмое декабря, и все?

– Да, но мы мало на что рассчитываем, если честно. Многие… немного потерялись.

– Не имеете права. Я всего лишь один из пилотов. Позаботьтесь о Штерне.

– Передам этим оболтусам твои слова.

– Сам им тоже следуй. Ты главный инженер.

– Обещаю. Тебе «кэп» звонил?

Так мы называем, так сказать, нашего тренера, который раздает указания всей команде.

– Звонил. Мы постоянно на связи.

Ложь! Я старался ограничивать наше общение. Он вроде как понимал. Но больше я не стану этого делать. Хватит.

Он замолчал красноречиво. Поэтому, чтобы не скатиться до сентиментального дерьма, я попрощался, сказав быстрое:

– Результативной гонки вам, ребята.

Внезапная тишина стала вмиг невыносимой. Я был на грани. Почти… затем дверь позади резко распахнулась.

– Почему вы сделали это?

«Рыжая».

Ссутулившись немного, я сжал кулаки.

Не хотелось ей грубить. Честно.

Я и так достаточно вел себя как мудак. Но она пришла не в подходящий момент.

– Уйди, – шепнул я, чувствуя боль в горле.

Она не должна меня видеть сейчас. Считать с лица боль, неудачу и то, как сильно травма вросла в меня за это короткое время, несмотря на то, что эта травма в самом центре моего тела. Она вросла гораздо глубже. И этим я делиться не хотел ни с кем.

– Нет, – упрямо заявила она.

Я мог только представить, что она сейчас стоит, сложа руки на груди. Возможно, запрокинула голову так, чтобы ее подбородок смотрел в самый потолок, показывая, насколько она гордая. А может… я вообще ни черта не знаю. Сейчас я был неспособен быть ей компанией или оппонентом для спора.

– Уйди. Не сейчас, рыжая.

Я старался звучать грубо. Но, слыша свой голос, понимал, насколько он выдавал меня.

– Вы удалили видео. Я должна знать, почему вы это сделали, прежде чем решу, говорить ли вам «спасибо» или…

– Или что? – разворачиваю коляску, чтобы посмотреть ей в глаза.

Даже не знаю, каким она меня сейчас увидела. Но вот что увидел я: она не держала руки скрещенными на груди. Не стояла, запрокинув голову к потолку, чтобы показать ненужную гордость. Она положила свои руки на бедра и смотрела прямо. А еще… она сжала свои пухлые губы в упрямую линию, отчего они стали ужасно маленькими.

Пока мы смотрели друг на друга, раздражение почему-то росло, а вот ее упрямство… оно буквально таяло на моих глазах.

– Что ты вообразила в своей рыжей голове? Что я удалил то видео, чтобы что? Шантажировать? Уложить в кровать? Смеяться над тобой? Унижать?

Мои вопросы не требовали ответов. Они были бредовыми, но я просил ее уйти. Дважды. И видит бог, я был не в настроении сейчас с ней общаться. Она напросилась сама.

– Что с вами? – спросила она тихо, но это как красная тряпка для быка. Слыхали о таком выражении? Это было оно самое.

– Одна наглая горничная нарушает мои личные границы. Ты во мне друга увидела? Так вот, разворачивайся и проваливай, я сказал.

Мою нижнюю челюсть почти перекосило от оскомины тех слов, что сейчас слетели с моих губ.

Мы смотрели в глаза друг друга все это время. Я сказал то, что сказал, пять или десять секунд назад. А потом к ним добавились еще десятки секунд. Но она стояла передо мной. Стояла и молча смотрела. Или чего-то ждала. Надеюсь, не извинений, потому что я не скажу ей больше ни хрена.

Я тоже кое-чего ждал. Что она сорвется и покинет мою комнату, крыло и в итоге дом. Она была права в своем поведении, я дал ей понять, что мы «друзья». Моя вина. Признаю.

К черту все это. Я и так ей помог с тем видео. Пусть просто скажет спасибо и уйдет. Все.

– Ясно, – наконец сказала она и упрямо двинулась вперед.

Думал, ко мне, чтобы, наверное, ударить по лицу. Скорее всего, я заслужил. Но она прошла мимо. К шкафу с моей одеждой.

– Что ты делаешь?

– Мы идем гулять.

– Черта с два.

– Да хоть с три. Не переоденетесь сами – собью вас на пол с этой проклятой коляски, сниму штаны и натяну теплые. Так же поступлю и с кофтой. А потом позову Кая, если надо, и охрану, чтобы помогли вас, упрямца, одеть, еще и к коляске прицеплю ремнем.

Она прошла мимо меня так быстро, что ветер колыхнул мои волосы. Затем дверь захлопнулась с такой силой, что я, должно быть, услышал, как посыпалась штукатурка.

Я сидел в своем кресле на том же месте добрые пять минут. И все это время на моем лице был не шок. Я, черт возьми, улыбался. Улыбался. Из-за нее в очередной раз.

Глава 11

Милана

Я разозлилась. Признаю. Не должна была врываться, требовать объяснений. Не должна была говорить в таком тоне и еще куча всего, чего я делать даже не планировала. Честно. Просто сначала он ведет себя как сволочь, затем проявляет заботу с большой… просто огромной буквы «З». А теперь я вижу его сломленного. Да, у него на лице читалось «Помоги» среди бушующей злости сидящего в инвалидном кресле мужчины, даже если упрямые и злые губы твердили обратное и даже несколько обидное.

Поэтому я не ушла. Но очень хотела. Первое, что сигнализировал мне мозг после его выступления: «Пошли отсюда, Милана. Разве не видно, что парень мудак?».

Я была с ним согласна и чертовски желала уйти. Но он мне помог. То видео гуляло по сети все эти два года. Я удаляла его, писала жалобы на эти мерзкие и порочные сайты. Но потом обнаруживала его снова то тут, то там. Это унизительно и ужасно прискорбно, ведь я не актриса взрослого кино. Я простая учительница, которая стала неугодна подонку и трусу бывшему.

Богдан был сломлен. Не только в эту секунду. Травма, которая рушит мечту, ломает душу похлеще мясорубки. Уж мне ли не знать, только травмой выступил мой жених, вот и все. Зоя Лукьяновна была права – Богдан сильный. Но иногда броня крошится, и ты ничего не можешь с этим поделать, с кучей пепла в руках. Я видела это однажды. И видела, как моя мама, держа за руку отца, звала его с самого дна, куда он уходил, чтобы остаться навсегда. Мой папа – сильный мужчина. Но с ним рядом была сильная женщина. Не только деньги могут исцелить. Это может делать и любовь.

Я, конечно, в статус «любви» для Фетисова не баллотировалась, однако могу стать надежным плечом.

«Если заслужит». Ха.

Выйдя в коридор, собранная для прогулки, я обнаружила, что там пусто. Сначала хотела пойти и выполнить свои угрозы, но вспомнила, что ему потребуется больше времени на переодевание, чем мне. Поэтому вышла на задний двор, оставив для него вещи и вторую коляску с автоматическим управлением.

Погода была мерзкой. Это ощущение, что снег выпадет уже скоро, остро присутствовало в воздухе. Но было сыро и уныло. Хотелось бы тепла или наконец зимы, а не вот это вот все.

Потоптавшись на месте, я запрокинула голову. Посмотрела в серое небо. Оглядела голые деревья, послушала редких птиц и улыбнулась. Не знаю почему, если честно. В этот момент дверь хлопнула, и из нее выкатился суровый мужчина.

Я спрятала свое настроение, которое заметно улучшилось, и надела суровую маску.

Подойдя к Богдану, я схватилась за ручки и покатила его вперед.

– Что ты делаешь?

Он недоумевал. Затем стал раздражаться. Я тоже это умею.

– Я спросил…

– Мой отец был прикован к кровати после страшной аварии, – сказала я быстрым темпом, направляясь к прогулочной дорожке, откуда мы уже дважды начинали наши задушевные разговоры. Этот раз не будет исключением. Мы поговорим. По-моему.

Если сначала я ощущала его сопротивление по поводу того, что я его качу вперед, то сейчас стало легче.

– Я только сдала экзамены. Брат перешел в старшую школу. В семье денег никогда не было много, но мы справлялись. Отец был тем, кто приносил больший доход, мама старалась помогать. Мы с братом хоть и были детьми, но не требовали особо ничего. Но родители умудрялись за каждую хорошо оконченную четверть поощрить. Даже если это обычный бисквитный торт с тонким слоем крема. Эти торты были самыми вкусными и любимыми.

Богдан все еще молчал, вцепившись в поручни своей коляски. А даже если бы и попытался перебить, я не позволила.

– В тот год мы наконец смогли купить новенькую семерку. Как сейчас помню то ощущение, что у нас теперь есть машина. И когда я поехала сдавать экзамены в педагогический институт, папа привез меня сам. Я сдала экзамены с первой попытки и поступила. Наступила зима. Мы готовились к Новому году. Отец поехал за город за елкой. Мы всегда ставили живую, а там один старичок продавал самые лучшие и пушистые ели. Папа позвонил и сказал, что выбрал ту самую. Мы его ждали до тех пор, пока нам не позвонили из больницы. К тому моменту мама поседела на половину головы, клянусь.

Я остановилась, не в силах идти дальше. Картинки тех дней стояли перед глазами. Как мы поехали в больницу. Как мама плакала, а до этого кричала, рухнув на пол.

– Рыжая? – донесся шепот Богдана, когда я замолчала, переживая все снова и снова.

– Он столкнулся с фурой. Водитель был в пути много дней, торопился к Новому году домой. Он уснул. Семерку скрутило так, что отец не должен был выжить. Никто даже не поверил, что папа дышит. Или что он доживет до приезда в больницу. Выжил. Полежал в коме несколько дней.

«Отдохнул», – сказала тогда мама, рассмеявшись от счастья.

– Милана… – снова попытался достучаться до меня Богдан.

– Его позвоночник был сломан, – продолжила я и опустила взгляд к мужчине, сидевшему напротив меня. – Больница сделала все, что смогла, бесплатно, остальное – только за деньги, и то не факт, что поможет. Так они говорили нам и закрыли двери.

– Ты не обязана мне это…

– Собирали как могли, хотя бы самую дешевую реабилитацию. Но куда там. Таких денег у нас не было. Знаете, что мы делали?

– Нет, – ответил он, вовсе не обидевшись на то, что я не реагировала на просьбу замолчать.

– Интернет.

– Интернет?

– Да. Он опускал руки. Злился. Но у него были жена и двое детей.

Богдан слегка кивнул и остался в том же положении, словно и не дышал вовсе, боясь меня потревожить.

– Я понимаю ваш гнев. Но не пойму, если перестанете пытаться.

– Что сейчас с твоим отцом?

– Он ходит.

– Ходит?

– Да. С тростью и прихрамывая. Порой у него болит все тело так сильно, что мама везет его в больницу. Но это бывает очень редко, так что она научилась справляться. Едет туда заранее, если боли усиливаются с определенной периодичностью.

– Надо же, – выдохнул он облачко пара.

Я сама не до конца понимала, чем для этого вполне молодого мужчины послужит история моего папы. Но я надеялась, что он найдет в ней что-то.

Развернувшись, я обратилась к нему.

– Хоть вас и понимают другие, вы все же постарайтесь не обижать хотя бы близких. Потом будет неловко, я полагаю.

– Я… Куда ты? – схватил он меня за руку, когда я решила, что теперь могу уйти.

Я не обиделась на него за то, что было в спальне. Но уйти мне все равно казалось верным решением. Просто чувствовала это сердцем и душой. Я должна была сделать это, и все.

Его теплые пальцы обхватили мое запястье, и стало отчего-то тепло. Захотелось даже прикрыть глаза. Он не сжимал сильно. Не давил. Я могла вырваться и сделать то, что собиралась – уйти. Но я задержалась, а он продолжал держать.

– Вы просили уйти, – ответила, все так же стоя к нему спиной.

– Нет. Прошу, останься, Милана.

Поэтому я хотела уйти, чтобы он не просил остаться, чтобы не хотелось сделать это.

Требовалось сказать короткое «Нет». Это было проще простого, потому что он бы не просил дважды. Я даже не знала, почему эта просьба была произнесена им. Этому не было объяснения. Но я не сказала: «Нет».

Я сказала:

– Хорошо.

И тогда он отпустил мое запястье, и я ушла, ощущая тепло его пальцев.

Переступив порог дома, я столкнулась с Алевтиной Викторовной и замерла.

«Что она видела?». «Что она подумала?». «Что она скажет?».

Женщина смотрела на меня все тем же привычным добрым взглядом. Меня всегда удивляла в ней эта черта. Я видела ее подруг – надменных, холодных или просто максимально абстрагированных от этого мира и простых людей. Фетисова же отличалась от них. Этим она мне нравилась, за это я ее уважала, и моя мама тоже. Но сейчас я переживала, что могла спровоцировать неприятную ситуацию.