Не тайная дочь для чемпиона

– Так это монолог или диалог? Я могу что-то сказать в ответ или перебьете снова?

Он скидывает с плеч полотенце, обнажая жилистый торс, покрытый потом, и проезжает мимо меня.

«Это что, его ответ? Ладно».

Я разворачиваюсь, вытаскиваю тряпку из стойки для уборки, которую тащила за собой, и полироль для мебели и других поверхностей.

Он все еще отвернут и остановился у комода, из которого достает какие-то вещи. Я же прохожу мимо и, брызнув на подоконник, начинаю его протирать.

– Ты… ты что делаешь, рыжая?

В ответ на его «рыжая» я разворачиваюсь, открыв рот.

«Как он смеет?»

Фетисов выглядит так, словно сам от себя не ожидал подобного. Но не предпринимает попыток извиниться или что-то в этом роде. Но нашу битву взглядов прерывает смешок, донесшийся от двери.

Мы оба смотрим туда и видим его тренера, реабилитолога. Или кто он там такой.

Коля опускает кулак, будто прокашлялся, и подходит к коляске Богдана.

– Я смотрю, ты и впрямь в настроении. Поехали, я помогу. Милана, простите его. Он встал не с той ноги.

Услышав мое имя, Богдан поворачивает ко мне голову, а может, из-за того, что я почти рассмеялась с шутки. Убирает руки реабилитолога с ручек и едет в ванную с шипящим «Я сам».

Когда дверь захлопывается за ним, я вздрагиваю.

Видит бог, я не такая храбрая, как выглядела сейчас. С такими людьми контактировать очень сложно. Хотя причину их такой власти я даже не понимаю. Они всего лишь имеют много денег.

– Послушайте…

– На «ты» со мной, пожалуйста. Уверена, мы одного возраста или около того.

– Не вопрос, – кивает мужчина. – Он вспыльчив. Люди, прикованные к коляске, грубы, потому что видят то, чего нет.

– Надо же, – усмехаюсь. – И что, например? – складываю руки на груди.

– Они видят жалость к себе. С характером, подобным его, жалость = преступлению.

– Ну, я знаю человека, который был на его месте, и он никогда не проявлял агрессию и хамство. Ни к близким, ни к незнакомым людям. А гордости в нем, как и храбрости, побольше будет.

– Милана, я понимаю. Просто постарайся не обращать внимания.

– Он рычит мне прямо в ухо, это действует на нервы.

– Тем более не обращай внимания. Он должен понять, что ты тот еще оловянный солдатик.

– Да? – качаю головой. – Вот только я работаю здесь. И работаю горничной, а не нянькой.

Взяв тряпку и полироль, бросаю их в тележку и ухожу.

Остаток дня я не сталкивалась с ним ни разу. Лишь слышала ворчание, когда убирала неподалеку, но совету Николая все же прислушалась и просто не обращала внимания.

Следующий день я провела, убираясь в своей съемной студии. Со всеми этими переменами в доме Фетисовых я словно упала в чашу со стрессом и только что из нее выбралась.

Пока я убирала квартиру, за окном лил дождь. И, как всегда, глядя на лужи за окном, я представила, как грязно будет завтра, да еще и холодно.

Сев за стол с чашкой чая, позвонила маме. Узнала, как у них с отцом дела. Что Егор получил хорошую работу, и на душе стало теплее. Брат у нас отличником был и в школе, и в институте. Поступил на бюджет и закончил его этим летом, получив красный диплом.

Три месяца он был стажером в IT-компании. Теперь он официально зачислен в штат.

– Здорово, мам. Думаю, никто из нас не сомневался в его умениях.

Стало немного стыдно.

Конечно, я не своими руками сделала то, что не сотрешь. И все же… я лишилась возможности гордиться собой и слышать, как горды за меня родители. Но они всей истории, слава богу, не знают. Я бы никогда не смогла посмотреть родным в глаза или заговорить.

– Согласна. Как у тебя дела?

Мама работала горничной много лет. Сейчас у нее больные ноги, и она сидит дома. Она меня и пристроила к Фетисовым по знакомству.

Конечно, кто-то мог бы сказать, что с дипломом и любовью к работе с детьми не идут в горничные. Но когда рушится жизнь и будущее, люди ищут тихое место. Я такое нашла. Да еще и не за копейки, что было бы, устройся я по объявлению или через агентство.

– Отлично. Так же работаю у сына Фетисовых.

– Бедный мальчик, – вздыхает мама. И я уже почти открываю рот, чтобы сказать ей о том, какая скотина этот «бедный мальчик», но решаю ее не тревожить лишний раз.

Справляюсь ведь.

– Ладно, дочка, буду одеваться. Отец пришел из гаража.

– Куда это вы вечером едете? Романтический ужин?

Мама смеется.

– Куда уж. Сапоги купить нужно и мне и твоему отцу.

– Боже, я сама забыла про эту покупку.

Вспоминаю мокрый носок после последнего дождя и лопнувшую подошву.

– Давай мы за тобой заедем?

– Мам, ну куда через весь город по вечерним пробкам? Езжайте. А я тут на месте в ТЦ зайду.

– Ну, смотри сама.

– Все, люблю вас. Папе привет.

– И мы тебя, милая. Будь осторожна.

– И вы тоже.

Быстро собравшись, обрадовавшись, что дождь хотя бы на время прекратился, выхожу из дома.

В торговом центре ищу единственный магазин с приемлемыми ценами на обувь и спускаюсь на нулевой этаж. Делаю ту самую покупку, остановив выбор на осенних полусапожках с коротким начесом, так как у меня часто мерзнут ноги и долго согреваются, выбираюсь на первый этаж.

На этом хорошая часть дня завершилась, потому что по прямой, двигаясь на меня, шел человек, разрушивший мою жизнь. С ним шел второй человек, который просто добил.

Мой бывший жених-предатель Артем и моя лучшая подруга Оксана. Да, все до безвкусицы банально и жалко.

Теперь к этому прибавим выпуклый живот негодяйки, на который она демонстративно положила ладонь и широко улыбнулась.

Было ли мне больно спустя два года? Безусловно. Но не потому, что люди, которые готовы ударить в спину, ушли из моей жизни. Мне было больно за неспособность восстановить статус и рабочее уважение.

Они стали сбавлять ход, словно я планировала с ними поздороваться и поболтать. Однако я, не колеблясь ни секунды, прошла мимо.

Может быть, внутри меня все еще рвало на части их предательство и последствия их поступков, но внешне они будут знать, что я оправилась и иду вперед.

Глава 4

Богдан

На моих висках выступил пот, пока я переключал скорость, и мой болид снова вырвался вперед. Глаза ловили происходящее рядом. А «шпилька» уже показалась в пределах ста метров.

Напряжение в мышцах рук покалывало аж до самых кончиков пальцев.

Зажав кнопку, я попытался войти в крутой поворот, но внезапно потерял управление и сцепку с трассой. Затем мир стал вращаться, пока не провалился в черную, беспроглядную мглу.

Глаза распахнулись, и воздух, сжатый в тугой комок, вырвался кашлем из моего горла. Тело дрожало и было мокрым, а глаза жгло.

– Черт… – прокряхтел я, облокачиваясь на локоть и подтягивая тело вверх по этой долбанной кровати для инвалидов. Для таких как я.

Чертовы привычки. Чертовы ноги. Чертова жизнь.

В такие моменты, как сраные сны, я просыпаюсь в поту, на адреналине и ощущаю боль во всем теле. Всего на секунду… одну единственную секунду я прежний человек. А потом я пытаюсь пошевелиться, и жизнь мощным броском о землю возвращает меня в реальность. Возвращается и память.

Я всегда собранный, не склонный к импульсивности и чрезмерной агрессии человек, теперь совсем другой. Злости во мне столько, что я не знаю, куда ее деть.

Я ем и злюсь, сплю и снова злость. Даже когда вижу других людей, кто часто действовал умиротворяюще, – сразу злость. И дело не только в том, что я не хочу видеть в их глазах жалость, сожаление. Я должен был стать чемпионом. Я почти им стал. Но вместо кубка я получил перелом проклятого позвоночника и коляску.

За дверью послышался шорох. Затем стук в соседней комнате. Но я не шелохнулся. И даже когда вошла мама, я даже не посмотрел в ее сторону. Только стук каблуков давал понять, из какого угла в какой она ходит.

– Доброе утро, сынок.

– У меня ощущение, что в моем доме завелись тараканы.

– Ты не можешь называть людей такими словами. Они заботятся о чистоте в твоем доме.

– Да. Этим как раз должна заниматься клининговая компания. Господи, ты даже садовника наняла.

– Не нанимала, – отмахивается она, отодвигая шторы на втором окне и впуская слишком яркий солнечный свет в мою комнату. – Это сын Павла.

– Сын твоего садовника? Господи, у них там династия садовников? – я закрываю лицо ладонями и стону.

– Прекрати. И не смей так с ними себя вести. Будь благодарен.

– Цифры в чеке – моя благодарность.

– Богдан, – она понижает голос. – Бедная девочка уже боится тебя.

– Рыжая? – тут же приподнимаю с подушки голову.

Она сужает глаза и делает то самое выражение лица с губами в одну линию и напряжением во всем теле.

– Ладно, – тяну я, садясь с перекатом на локоть. Крепко держась за поручни.

– Николай уже допивает кофе и скоро будет здесь, – мама мнется, и я смотрю на нее с подозрением. – Помочь с…

– Нет, – резко отвечаю ей, и она, натянув на лицо улыбку, подходит, чтобы оставить поцелуй на макушке.

– Я люблю тебя, сынок.

Дождавшись, пока закроется дверь, я сжимаю стальную конструкцию как можно сильнее.

Вот об этом я говорил. Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Это разве много?

Коля входит навеселе с пончиком в зубах.

– Привет.

Мы с ним не были близкими друзьями. Но знали друг друга. Тусовка в целом тоже одна. Тем более Камилла любила быть в центре внимания, где и когда угодно, поэтому мы с ним часто пересекались, когда я не был за границей.

– Ты хоть что-то оставляешь в холодильнике? – недовольно ворчу на него, но ему плевать, судя по ответной на мои слова улыбке.

– Тебе все равно нельзя это есть. Готов?

– Да.

Он помогает мне сесть в коляску, так как я пока еще не в состоянии вытворять подобные финты. Но колеса я кручу в сторону комнаты для занятий сам.

Занятия идут дерьмово.

Мышцы ноют. Тело словно деревянное.

– Не психуй.

Не желая нагрубить другу, стараюсь сдержаться и промолчать. Но когда снова ничего не выходит, я крепко ругаюсь и падаю на спину.

– Все это чушь. Все это, – толкаю железяки и остаюсь лежать на матах, смотря в потолок. – Это все не имеет смысла.

– Если ты так говоришь, тогда какого черта я встаю так рано и прихожу сюда? У меня три пациента с тобой. Что я здесь делаю, Богдан?

Он впервые говорит со мной в таком тоне. И я понимаю, что достал его своим поведением. Если честно, злость и меня утомляет. А ведь я на начальном этапе. В самом начале пути, и я не имею понятия, какой длины этот путь.

– Ладно, чувак. Извини.

– На сегодня все. Сейчас разомнем мышцы и в душ.

– Хорошо.

Он не заставляет укладываться на кушетку для массажа, а наоборот, сам садится ко мне на маты и принимается за разогрев мышц, которые никуда не годятся.

– Думаешь, я смогу снова ходить? – срывается с моих губ вопрос.

– Травма не самая приятная, Богдан. Но все получится.

– Ненавижу эти «но».

– Иначе ты расслабишься, а я не хочу натаскивать твою чемпионскую задницу слишком долго.

– Пошел ты, – фыркаю на него, и мы оба смеемся.

Закончив пораньше, я сажусь в кресло с его помощью, потому что мышцы сейчас еще более слабые, чем обычно.

– Помочь? – спрашивает он, когда я останавливаюсь перед открытой дверью.

– Позову, когда закончу в душе.

– Я здесь.

Кивнув, я заезжаю, и он закрывает дверь. Затем, услышав тихий напев из ванной, качусь ближе и, толкнув дверь, наблюдаю, как рыжая моет прозрачные стекла душа. Ее длинные волосы собраны в высокий хвост, и локоны, скользя по ее спине, облаченной в платье горничной, падают то в одну, то в другую сторону, словно змеи ржавого цвета. Но стоит ей дойти до проклятого стула, который я использую для мытья, замирает. Замирает и все мое тело. Дыхание задерживается в легких. Но когда она касается пальцами металлических линий, сгорбившись, я не выдерживаю.

– Что, думаешь о том, каково это – быть инвалидом? – мой голос отскакивает от серых стен.

Она резко дергается от испуга. Визжит и чуть не падает на мокрой плитке. Однако удерживается, схватившись за специальный поручень, вмонтированный в стену. Выпрямившись, рыжая смотрит на меня с испугом и… болью. Опуская взгляд на ноги и обратно.

– Вычеркни проклятую жалость из своего взгляда, – почти ору я.

Зеленые глаза тут же собирают всю тьму, на которую она способна. Пухлые от природы губы распахиваются, а малочисленные веснушки на лице становятся ярче.

– Да с какой стати я должна жалеть огромного, молодого мужчину? Только потому, что ноги не ходят? – заявляет она сердито, а я немного теряюсь.

Может, мне и показалось, что она закончила, то все верно… показалось. Рыжая наполняет легкие воздухом и продолжает:

– Сломано не все тело. Руки-то целы? Голова цела. Тело двигается. Есть возможность встать и снова пойти летящей походкой. Так почему я должна вас жалеть?

От подобной речи я начинаю закипать.

– Какого… – вот только все, что мне удается вставить, это лишь одно слово. Она снова говорит, и ее голос, кажется, повышается на полтона каждую секунду.

– Да, это не то же самое. Но вы вообще в курсе, как поднимаются другие люди? Они тоже не просят жалости. Не прощают ее. Так их и не жалко. На них смотришь с восхищением и даришь поддержку. Смотришь не с жалостью, а с обидой, что это с ним произошло. Но это ведь не значит, что все кончено. А вы тут со своей жалостью. «Ой, не смотрите на меня», – кривит она и лицо, и голос, делая его писклявым. – Я убираться сюда хожу, а не сестру милосердия играю. Так что прекратите уже меня прогонять или… или кричать.

Ее зрачки начинают бегать по не очень большому пространству ванной. Видимо, она уже поняла, что говорила, как и с кем.

Моя злость улетучивается за секунду, оставляя на лице только кривую и наглую ухмылку. Назовем ее «победоносной».

– Рад, что ты все поняла после своей никчемной речи. Забирай свою тряпку и проваливай из моего дома.

Откатившись назад, я указываю рукой на проход.

Она смотрит на меня не очень решительно. И я уже думаю, что сейчас начнется парад слез, женских штучек по типу: «Я не хотела», «Простите». Но веснушке удается и тут меня удивить. Она бросает тряпку на мой стул в душевой. Выходит из нее. Затем, пройдя мимо меня, исчезает за дверью комнаты.

– Какого хрена это было? – бормочу я и, подъехав к порогу своей комнаты, захлопываю с силой дверь.

От этого хлопка у меня что-то словно взрывается в голове и остается там болевой пульсацией.

– Черт, – хватаюсь за ободки коляски и закрываюсь в ванной комнате. Не на замок, конечно. Мама позаботилась о том, чтобы у меня не было никакого уединения под благим намерением «безопасности ради».

Душ не приносит облегчения. Тело очень слабое, а после тренировок и массажа особенно. Поэтому, позвав Николая, без слов позволяю ему помочь мне лечь на постель и быстро засыпаю. В этот раз без сновидений. Из-за тех кошмаров я стараюсь спать меньше. Но проживать потерю единственного, что было в моей жизни ценного и того, что вдохновляло, двигало вперед, – пытка.

Воспоминания о первом заезде. О первой победе и мысли, которая стала стимулом для заезда длиною в годы жизни, отданные этому спорту, кружат в голове постоянно. Они как лишенное смысла доказательство, что именно я потерял в том заезде.

Буду ли я способен снова оказаться на трассе? Буду ли готов повторить гонку в Ф-1. Потому что я не хочу быть чемпионом наполовину. Спортсменом, который так и остался в шаге от кубка.

Из мыслей и поверхностного сна меня выдергивает шорох в комнате.

Шторы задвинуты, и потому в комнате достаточно темно.

– Ма? – хриплым ото сна голосом зову ее, приподнимая голову и рассматривая силуэт в углу комнаты.

– Можешь называть меня как угодно, – сексуальным и одновременно отвратным голосом шепчет Камилла.

– Господи, какого черта ты здесь делаешь?

Она резко бьет по стене ладонью, и загораются все лампы разом, отчего в глазах вспыхивает боль.

– Твою мать, Камс, – закрываю лицо ладонью.

– О, так ты меня все-таки узнал?

– Боже, – накинув на голову одеяло, удерживаю его что есть силы, услышав, что она перемещается по комнате. Зная Камиллу, уверен, она тут же сдернет одеяло с моего тела, чего я не хочу. – Ты забыла какие-то вещи и пришла за ними?

– Я пришла за тобой, дурачок.

– Я не твоя сумочка или туфли. Если это все…

– Заткнись и прекрати вести себя как обиженный мальчишка.

На это заявление у меня нет никакого заявления, кроме смеха.

– Ты смеешься надо мной?

Убрав одеяло с лица, я смотрю на то, как она с интересом разглядывает мою новую кровать и комнату. Уверен, мысль, чтобы заняться сексом на этом чудовище железном, у нее даже не появлялась. По взгляду ясно все без слов.

– Удивительно, но да. Раньше ты меня рассмешить не могла.

– Перестань, – отмахивается она и подходит ближе. Ближе, но недостаточно, чтобы хотя бы прикоснуться ко мне, словно я заразный. – Я узнала, что ты дома и приехала тебя навестить.

Она выставляет напоказ свою фигуру, подтянутую грудь и шелковистые волосы. Обдает шлейфом подаренных мной духов, но стоит от меня в километре, давая еще больше пояснений своего нахождения в моей комнате и моем доме.

– Учитывая тот факт, что ты пулей улетела из Остина, когда я еще даже не вышел из-под наркоза. Забрала вещи из дома. И вот, я уже неделю как дома. А ты решила меня навестить? Что это за слово такое в твоем лексиконе?

– Богдан, я была напугана. Это я стояла среди зрителей и смотрела на твою искореженную машину. Ты не можешь судить меня так строго. Да, я забрала вещи, но находиться здесь без тебя было просто невыносимо. Я была напугана.

– Ты это уже говорила.

– В общем, я пришла в себя.

«Она издевается надо мной?!»

– Ты ведь в курсе, что у меня есть телефон?

– И? Ты о том, что я не звонила? Но и ты не был особо разговорчив. Хоть бы раз написал. Ноги не ходят, но руки… – я смотрю на нее, фактически дыша огнем. – Прости, я…

– Ты месяц загорала на проклятых Мальдивах или Кубе, мне плевать.

– Я должна была успокоиться. Боже, я тебя чуть не потеряла.

Ее визг отдается разом ото всех стен комнаты и в моей черепной коробке.

– Ты никогда не была дурой, не начинай быть ей и сейчас.

Внезапно дверь комнаты открывается и входит Зоя Лукьяновна.

– Прости, Богдан. Я быстро.

Она проносится по комнате и резко дергает шторы, закрывая их, потому что Камилла открыла их назло, пока я прятался под одеялом.

– В чем дело?

– Парни из охраны уже прогоняют их.

– Господи, кого?

Экономка смотрит строгим материнским взглядом на Камиллу. Та – на нее. Затем на меня и отвечает:

– Журналисты.

– Какого… – И тут до меня доходит. Она позволила сделать им фотографии на входе, чтобы общественность не заклевала бедолагу за такой скорый разрыв с колясочником. – Я ведь говорил, что дурой ты никогда не была. Пошла вон.

– Милый, – резко срывается она и пытается подойти ближе, но Зоя ее останавливает, схватив за руку. – Ай!

– Предупредите охрану, маму и всех, кто здесь работает, чтобы ее сюда не пропускали. Никого, черт подери, чтобы не впускали.

Последние слова я уже почти орал, а Зоя Лукьяновна тащила по комнате Камиллу.

Не то чтобы я не мог поверить в ее поступок. Просто не ожидал, раз она забрала вещи. Пиар-ход. Боже. Как жалко для нее и как унизительно для меня.

Глава 5

Милана

Меня редко будят ночные звонки. Во всяком случае, после пережитого ужаса с бывшим и стыда, когда мой номер телефона стал доступен многим старшеклассникам, которые обрывали его днем и ночью, пока я не сменила номер, не было такого давно.

Подскочив на кровати, схватила смартфон в руки и выдохнула, увидев номер Оли. Но после облегчения подкрался страх. Почему она звонит в три ночи?

– Да? – ответила ей, прижав телефон к уху.

– Милан, привет.

Ее голос был болезненным.

– Привет. Ты заболела?

– Черт знает. Но я в нескольких минутах от того, чтобы увидеть свой желудок.

– Ох, нет.

– Ага. Меня с восьми часов рвет. Наверное, ротавирус. Думала, может, жирный ужин тому виной, но во мне не осталось ни ужина, ни выпитой воды.

– Мне жаль.

– В общем, я хотела попросить…

– Можешь не делать этого. Я выйду за тебя и завтра, и сколько нужно.

– Точно?

– Разумеется. Поправляйся и на всякий случай обратись в больницу. Обезвоживание, знаешь ли, вещь опасная.

– С утра позвоню дежурному врачу. Ох, кажется, меня… – дальше послышался ее бег и не самые приятные звуки, прежде чем я отключила вызов.

– Боже, – упала на постель, но затем поднялась и прошла на кухню. Выпила стакан воды и услышала стук по металлическому подоконнику. – Может, хватит уже дождя? – проворчала, смотря на окна, по стеклам которых стекали толстые струи воды, и пошла обратно в кровать.

Утром забег по лужам был тем еще приключением. Но, с успехом преодолев его, я у ворот столкнулась с Николаем, который приехал на работу.

– Привет. Не рановато?

– Доброе утро. У меня есть дела, поэтому сегодня пораньше освободиться нужно. Садись, до двери как минимум триста метров.

– Сомневаюсь. Не больше пятидесяти, пожалуй, так что пройдусь, но спасибо за предложение.

Он пожал плечами и с широкой улыбкой поехал дальше, а я последовала за ним.

Коля дождался меня у входа и придержал дверь.

– Если хочешь, я буду тебя по утрам подвозить. Мне не сложно. Встаю рано, так что…

– Не стоит, спасибо. Утренние маршрутки и автобусы меня не страшат.

– Второй отказ за одно утро, чем я заслужил гнев богов.

Его слова вызвали во мне смех. И хоть мужчина был красивым, интересным, даже милым, я не была готова к отношениям или, чему-то такому с кем-либо.

– Не принимай на свой счет.

– О, стало легче. Спасибо.

Разошлись мы у коридора. У него была своя комната. У нас своя. Переодевшись в форму, я вышла из комнаты и направилась на кухню.

Кай уже готовился спасти человечество и заканчивал варку огромного чайника кофе.

– Ты?

– И тебе доброе утро.

– А Ольга?

– Надеюсь, ты не против моей компании?

– Нисколько. Давай за стол.

– Спасибо. Оля приболела. Так что я полагаю, эта неделя полностью за мной.

– Она в порядке?

– Надеюсь. Мы с ней не созванивались с утра. Но ночью она не была в порядке точно.

– Ясно.

Он поставил две чашки на стол и сел напротив.

– Это лучший кофе, который я пила в своей жизни. И это не лесть.

– Весь секрет в зернах.

– Я полагаю, мне не суждено узнать фирму кофе и все такое?

– Ни за что.

– Я должна была попробовать.

Сделав еще один глоток кофе, поняла, что парень не пошевелился ни разу.

– Что? – вскинула брови кверху, обнаружив на себе его изучающий взгляд.

– Как с Богданом дела?

– У кого? У меня? – я ткнула пальцем в свою грудь.

– Ага.

– У меня с ним нет никаких дел. Даже зарплату перечисляет Алевтина Викторовна.

– Ты поняла, о чем я.

– Пфф, – выдохнула и облокотилась на спинку стула. – Если честно, я решила не обращать на него внимание. Но знаешь, когда он начинает говорить со мной, я просто срываюсь. И самое забавное, я учитель начальных классов. Я само спокойствие. У меня были такие бунтари, что другие учителя были готовы купить новые нервные клетки. И вот я задаюсь вопросом, почему этот человек меня так сильно… эм… задевает?