Измена дракону. Жена, которую опозорили

Малая зала была пуста, и стол был накрыт на одного. Один прибор, один стул, и стул стоял не напротив его места, а сбоку, и это сбоку было его ответом на мои двадцать три минуты, и я оценила, и не улыбнулась, и села. Хальд уже ждал, и в руках у него была тетрадь, и тетрадь была тонкая, и я знала, что в ней, и знание пришло раньше, чем он открыл рот.

— Лорд Морр просил передать, — начал он, и я перебила:

— Не «лорд Морр», — сказала я. — Рейнар. Если я должна слушать отчёт о моём сне, я хочу слышать его имя, когда мне лгут от его имени.

Хальд моргнул. Это было первое, что я видела у него человеческое.

— Рейнар просил передать, — поправил он, и голос у него сел на «Рейнар», и я подумала, что он ещё долго будет к этому привыкать. — Ночью спала плохо. Пила чай. Стукнула чашкой. Не выходила.

Он замолчал и посмотрел на меня, и я поняла, что он ждёт, что я что-нибудь сделаю, и я сделала — я положила руки на стол, и печать под левой тёплой полоской легла на скатерть, и Хальд это увидел, и я знала, что он это увидел, и он знал, что я знала, и мы оба сделали вид, что не заметили.

— Всё верно, — сказала я. — Только одно пропустили.

— Что, госпожа?

Он сел напротив, и Хальд тут же открыл тетрадь на новой странице, и я увидела, как перо чуть дрогнуло — не от неловкости, от усердия, он хотел успеть всё записать, пока мы не начали.

— Долго спала, — сказала я, не дожидаясь вопроса, и Рейнар поднял на меня глаза, и я не отвела взгляд, и это было глупо, и я всё равно не отвела. — Почти до рассвета. Хальд, запишите: спала долго. Это для вашего отчёта.

— Госпожа, — начал Хальд, и Рейнар коротко качнул головой, и Хальд замолчал, и перо замерло над бумагой, и капля чернил медленно сползла по кончику и упала на чистую строку, и Хальд тут же промокнул её, и я подумала, что этот человек умеет делать вид, что ничего не случилось, и это умение стоило ему дороже, чем мне.

— Ты не ела, — сказал Рейнар, и это прозвучало не как вопрос, и не как упрёк, а как строчка в той же тетради, и я почувствовала, как у меня сжались пальцы под скатертью, и я заставила их разжаться, и печать под левой тёплой полоской кольнула — коротко, сухо, как будто дом проверял, на месте ли я.

— Я не голодна, — сказала я. — Хальд, допишите: не голодна. По причине — уточните у повара, у повара спросите, не пересолили ли вчера рыбу, потому что если пересолили, я завтракать не буду.

— Рыба была без соли, — сказал Хальд, и я поняла, что он тоже умеет отвечать коротко, когда хочет.

Рейнар молча смотрел на мои руки, и я видела, что он смотрит, и я знала, что он видит, как я держу пальцы ровно, и я знала, что он догадывается, почему я их держу ровно, и от этого знания мне стало хуже, а не лучше. Я подвинула к себе тарелку с хлебом, отломила кусок, положила в рот и прожевала, и хлеб был пресный, и я всё равно доела, и Рейнар ждал, пока я прожую, и я ждала, пока он перестанет ждать, и Хальд строчил, и я подумала, что этот завтрак стоит мне дороже, чем вчерашняя чашка.

— Хватит, — сказала я наконец, и голос у меня вышел ровный, но я услышала в нём ту самую ноту, которую он, наверное, и ждал, и я ненавидела себя за то, что я её услышала тоже.

Рейнар кивнул Хальду, и Хальд встал, и тетрадь он убрал во внутренний карман, и я отметила это — во внутренний, не в наружный, значит, копия пойдёт совету до полудня, и я буду знать, когда они прочтут, по тому, как Дара переставит цветы в малой гостиной.