Гальдур

Она прошла мимо, и Джон слышал, как скрипят ступени под ее ногами.

— Если мама спросит, где я — ты меня не видела, — сказала она, не оборачиваясь.

Эмили смотрела ей вслед, и Джон услышал, как она шепчет:

— Лучше бы я действительно тебя не видела...

Ночь накрыла дом тяжелым одеялом. Джон лежал в темноте, прислушиваясь к звукам.

Что же там произошло?

Перед глазами все еще стоял тот силуэт. Слишком большой, слишком неправильный.

Мне показалось, что существо последовало за нами сюда.

Он закрыл глаза, пытаясь убедить себя, что это просто усталость, игра воображения.

Боже... Может, я просто устал и мне все померещилось...

Но в этот момент за окном раздался звук. Он резко открыл глаза.

Тихое, едва различимое шуршание. Будто кто-то ходил по траве.

Что это, блядь, было?

Джон повернул голову.

Кровать Эмили была пуста.

Он сел, прислушиваясь. Звук доносился снизу — тихий, настойчивый.

Джон вышел в коридор и спустился вниз. Свет на кухне не горел, но он увидел ее силуэт у окна.

— Эм? — позвал он тихо.

— Что ты делаешь?

Она не оборачивалась.

— Я... Я видела, как кто-то стоял снаружи.

Джон подошел к окну, вглядываясь в темноту.

— Где? Дай посмотреть.

Она указала пальцем в черноту.

— Там...

Он смотрел туда, но видел только деревья и черное небо.

— Я ничего не вижу.

Эмили молчала несколько секунд. Когда она заговорила, голос ее звучал странно — отстраненно, будто она была не здесь.

— Я думаю... Он хочет войти.

— Что? — Джон смотрел на нее, пытаясь понять, шутит она или нет.

— Ему нужно войти, Джон, — сказала она, и в ее голосе появилось что-то новое. Что-то, чего он раньше не слышал.

— Там никого нет, — сказал он твердо.

— А если бы и был, мы бы его не пустили.

Она медленно повернулась к нему. В слабом свете луны ее глаза казались слишком большими, слишком темными.

— Он голоден, Джон.

— А?

Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Тело перестало слушаться. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Стоял как вкопанный, глядя в ее глаза, и чувствовал, как внутри разрастается холод.

А потом он услышал голос.

Он был не снаружи. Он был внутри. В его голове.

— Gur atha morgul, zil banak tu…

Шепот, древний и чужой.

— Tal durn, ash kor eth… Gar thul!

Джон пытался крикнуть, но не мог открыть рот. Мир плыл, темнел, и последнее, что он видел, — лицо Эмили, освещенное луной, и ее странную, чужую улыбку.

Глава 2: Голод

Ночь. Дом затихает, но мысли Хлои не дают ей покоя.

Она сидит на краю кровати, опустив голову. В комнате темно, только бледный лунный свет пробивается сквозь грязное окно, ложась на пол неровными прямоугольниками. Бутылка, которую она принесла с собой, почти пуста. Она подносит ее к губам, делает последний глоток и морщится.

— Бля... — шепчет она, прислушиваясь к тишине коридора.

— Надеюсь, меня никто не слышал...

Она ставит бутылку на пол и откидывается на подушки. Голова кружится, и она закрывает глаза, пытаясь унять тошноту.

— Угх... Надо было остановиться на седьмом шоте.

Она шевелит пальцами ног, и боль простреливает от ступней к икрам. Каблуки, которые она носила вчера, до сих пор напоминают о себе.

— Грёбаные каблуки... Грёбаные ноги на каблуках...

Она шарит рукой по кровати, пытаясь нащупать телефон, но пальцы натыкаются только на смятую простыню.

— Где, блядь, мой телефон...

Она открывает глаза, оглядывается. Комната чужая, незнакомая. Мебель расставлена иначе, чем в их старом доме. Потолок ниже. Пахнет сыростью и старой древесиной.

— Какая... — она икает, прижимая ладонь ко рту.

— Гребаная комната в этой дыре — моя?

Она с трудом поднимается, держась за стену, и выходит в коридор. Ноги не слушаются, пол качается под ногами, но она идет вперед, к лестнице.

Внизу темно. Только слабый свет из кухни падает на половицы. Она спускается, переступая через ступеньки, и замирает.

В гостиной, на полу, лежит Джон.

Она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Его тело неестественно вытянуто, руки раскинуты в стороны, глаза открыты, но он не двигается.

— Джон? — голос ее звучит хрипло, и она кашляет, прочищая горло.

— Что ты делаешь на полу?

Он не отвечает.

Она делает шаг вперед, потом еще один. Подходит ближе, наклоняется.

— Джон?

В этот момент его глаза дергаются. Зрачки расширяются, и в их глубине она видит что-то темное, бездонное. А потом он резко садится, и она отшатывается, вскрикивая.

— Какого хрена?! — выдыхает он, и голос его звучит чужим, низким, будто не его.

Хлоя делает шаг назад, но не может отвести взгляд. Над плечом Джона, в воздухе, она видит... что-то. Тень, которая не отбрасывает тени. Сгусток тьмы, пульсирующий в такт его дыханию.

Голос приходит ниоткуда. Гулкий, древний. Он заполняет комнату, впитывается в стены, проникает под кожу.

— Подчинись... — шепчет тьма, и Хлое кажется, что земля уходит из-под ног.

— К-кто это сказал?! — Джон оглядывается, и в его голосе слышится паника.

— Должен... Питаться... — голос становится громче, и Хлоя чувствует, как воздух вокруг сгущается, становится тяжелым, вязким.

— Это не смешно...! — Джон пытается встать, но ноги не слушаются. Он падает на колени, и Хлоя видит, как его руки дрожат.

— Джон? — шепчет она, и голос ее срывается.

— Что происходит?

Она оглядывается, но комната та же. Та же облупившаяся краска на стенах, те же темные окна. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Плотным. Живым.

— Где мы? — спрашивает она, и голос ее звучит тонко, по-детски.

Джон не отвечает. Он стоит на коленях, уставившись в одну точку, и его лицо белее мела.

— Джон? Мне страшно... — Хлоя делает шаг к нему, протягивает руку.

— Ты слышишь?

Он поднимает глаза, и в его взгляде она видит отражение той же тьмы, что клубится у него за спиной.

— Что происходит?! — кричит она, и голос срывается на визг.

— Сделай что-нибудь!

Тень разрастается, заполняя комнату. Из нее рождается голос — близкий, почти интимный.

— Используй ее... Для своего удовольствия.

Хлоя замирает. Она смотрит на Джона, и в его глазах мелькает ужас.

— Что? Нет! — кричит он, и в его голосе слышится отвращение.

— Какого хера?!

Он поднимается на ноги, шатаясь.

— О чем ты вообще меня просишь? Я не буду этого делать!

Тьма пульсирует, и голос становится жестче.

— Тогда она будет страдать.

Хлоя чувствует, как что-то сжимает горло. Она хватается за шею, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходит. Легкие горят, в глазах темнеет.

— Джон... — выдыхает она, и это единственное слово стоит ей нечеловеческих усилий.

Он смотрит на нее, и она видит, как он борется с собой.

— Я не буду этого делать, Хлоя! — кричит он, но голос его ломается.

— ...Возьми ее.

Хлоя падает на колени. Воздух возвращается в легкие рывком, и она жадно глотает его, давясь и кашляя. А потом она чувствует, как тело перестает ей подчиняться. Руки двигаются сами, ноги поднимают ее с пола, и она идет к Джону, не в силах остановиться.

— Он причинит нам боль, Джон, — говорит она, и ее собственный голос кажется чужим, далеким.

— Мы должны его послушаться.

Она останавливается перед ним. Ее рука поднимается и ложится ему на грудь. Пальцы дрожат, но не слушаются.

Я не могу... Думать... Ясно. Я не могу так поступить с Хлоей...

— Все... в порядке, — шепчет она, и в ее глазах стоят слезы.

Тьма за их спиной пульсирует, и голос звучит почти удовлетворенно.

— ...Да.

Его рука поднимается. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Она ложится на ее бок, скользит выше, к груди, и Хлоя закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— НЕТ! — Джон отдергивает руку, отступает на шаг, и его лицо искажается отвращением.

— Это неправильно!

Тьма взрывается гневом.

— ...Жалкий.

Джон смотрит на Хлою, и в его глазах — боль.

— Прости, Хлоя, — говорит он, и голос его ломается.

— Но я не могу так поступить с тобой.

Хлоя открывает глаза. В ее взгляде — страх, но также и что-то еще. Что-то, похожее на надежду.

Тьма вокруг них сгущается, и голос гремит, сотрясая стены.

— ТОГДА ВЫ ОБА БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!

Хлоя чувствует, как тело пронзает боль. Острая, невыносимая, будто каждая клетка горит заживо. Она падает на пол, скручиваясь, и крик разрывает ей горло.

— Джон! — кричит она, и голос ее срывается.

— Агх! Больно!

Она катается по полу, не в силах остановиться, и сквозь пелену слез видит, как он тянется к ней, но не может сделать и шага.

— Помоги мне, пожалуйста! — кричит она, и в голосе ее только животный ужас.

— Почему ты не хочешь мне помочь?! Агх!

А потом темнота поглощает ее.

* * *

— Доброе утро, дурачок!

Голос врывается в сознание, яркий и звонкий, и я открываю глаза. Эмили стоит надо мной, улыбаясь, и в ее руке — стакан воды.

— Давай, Джон, вставай. Мама тебя ждет.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где я. В комнате светло, солнце бьет в окно, и пылинки танцуют в его лучах.

— М-м-м-м.. — мычу я, приподнимаясь на локте.

— Джон...? — голос Эмили меняется, становится осторожным.

— Агх...! Что? — Я сажусь, и голова взрывается болью.

— Ты жив, это хорошо, — она смеется, но в смехе слышится облегчение.

— А то я уже собиралась смотреть на YouTube видео, как делать искусственное дыхание!

Она протягивает мне стакан, и я беру его дрожащими руками.

— Ладно, пора вставать, мама ждет тебя на кухне, — говорит она, и в ее голосе слышится нетерпение.

— Ладно, спасибо, что разбудила меня... — бормочу я, делая глоток.

Она выходит, и я остаюсь один.

Моя голова... раскалывается.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, что было ночью. Обрывки. Тьма. Голос. Хлоя, кричащая от боли.

Сон. Это был просто сон.

Я открываю глаза и смотрю на дверь, в которую только что вышла Эмили. Утренний свет обрисовывает ее фигуру, и я замечаю, как изменилось ее тело за те годы, что я ее не видел. Тонкая талия, округлые бедра...

Должен сказать, что тело Эмили сильно изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз.

— Скоро это тело будет твоим.

Голос возникает из ниоткуда — гулкий, низкий, он врезается в сознание, и я подскакиваю на кровати.

— КАКОГО ХРЕНА?! — кричу я, оглядываясь.

В комнате никого. Только пыль в солнечных лучах и моя перекошенная физиономия в зеркале на стене.

— А? — Эмили заглядывает в дверь, и на ее лице недоумение. — Что случилось?

— Ничего... — я провожу рукой по лицу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я просто увидел кое-что...

Она смотрит на меня с тревогой, но не спрашивает.

— Поторопись, мама ждет тебя, и мне тоже нужна ее помощь, — говорит она и исчезает в коридоре.

Я натягиваю джинсы, футболку, пытаясь унять дрожь в руках.

— Ты куда-то собралась? — спрашиваю я, выходя в коридор.

Эмили уже стоит у лестницы, в руке — сумка, и она нервно теребит лямку.

— Я подаю документы в университет, — говорит она, и в голосе ее слышится напряжение.

— А поскольку у меня нет водительских прав, мне нужно, чтобы мама довезла меня до автобусной остановки.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — просьба.

— Так что, пожалуйста, поторопись, потому что она никуда не поедет, пока не поговорит с тобой.

Я киваю, спускаясь по лестнице.

— Не поздновато ли подавать документы в университет? — спрашиваю я.

— Поздновато, но мама знает декана, — пожимает она плечами.

— Если я произведу хорошее впечатление, они рассмотрят возможность позднего зачисления.

Мы выходим на крыльцо, и я щурюсь от яркого солнца.

— Если только ты не мечтаешь стать рейнджером в лесу, — усмехаюсь я.

— Ой, заткнись лучше, ха-ха! — она толкает меня в плечо, и в этом жесте — столько привычной, родной непринужденности, что я чувствую укол тепла.

— К твоему сведению, я хочу специализироваться на фотографии.

— О, серьезно? — я поднимаю бровь.

— Думаю, я понимаю основы композиции, но мне бы хотелось узнать об этом побольше, — она улыбается, и в этой улыбке надежда, которую я не хочу разрушать.

А потом боль возвращается.

Она возникает из ниоткуда, острая, как игла, вонзенная между глаз. Я хватаюсь за перила, и мир перед глазами плывет.

— Агх...! Черт побери! — вырывается у меня.

— Джон? — Эмили смотрит на меня с тревогой.

— Я пойду. Не забудь, что мама хочет с тобой поговорить.

— Да, да... — выдыхаю я, пытаясь унять пульсацию в висках.

Она уже поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку.

— Эй, Эм...

Она оборачивается.

— Что ты видела из окна прошлой ночью?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — недоумение.

— Что ты имеешь в виду...?

— Ты сказала, что там кто-то был и хотел войти... — говорю я, и голос мой звучит хрипло.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она пытается вспомнить.

— Эм-м-м.. — она качает головой.

— Я спала всю ночь...

Я что... схожу с ума?

— Джон? — она смотрит на меня, и в ее глазах беспокойство.

— Да, прости... — я отпускаю ее руку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не бери в голову. Думаю, мне просто приснился очень яркий сон.

Она кивает, но в ее взгляде остается тревога.

— Ладно... Иди лучше завтракай. — она направляется к машине.

— И не веди себя так странно, пожалуйста.

Эмили уходит, а я накидываю на себя одежду и направляюсь на кухню.

Боже, да на ней же почти ничего нет. Я не могу отвести от нее взгляд...

Я трясу головой, отгоняя наваждение.

* * *

На кухне пахнет беконом и свежим кофе. Моника стоит у плиты, и когда я вхожу, она оборачивается с улыбкой.

— Так, так... Смотрите, кто наконец-то проснулся!

— Я и не знал, что у меня есть расписание, — усмехаюсь я, садясь за стол.

— Голоден? — спрашивает она, и в ее голосе слышится забота, от которой становится тепло.

— Умираю с голоду.

— Хорошо, потому что я приготовила много еды.

Она ставит передо мной тарелку, и я смотрю на аппетитную горку яичницы с беконом, свежие овощи, тосты.

— И еще, насчет вчерашнего... — она садится напротив, и в ее голосе появляется что-то виноватое.

— Я рада, что вы оба в безопасности и что ты не позволил ничему случиться с Эмили. Просто...

Она замолкает, подбирая слова.

— После твоего отца... — голос ее дрожит.

— Я просто не могу потерять кого-то еще. Ты понимаешь?

Я киваю, но она продолжает, будто боясь, что я не пойму.

— Я стала немного чувствительнее, чем раньше. — Она опускает глаза.

— Прости меня за вчерашнее.

Она поднимает взгляд, и в ее глазах — боль, которую она носит в себе так долго.

— Ты же простишь меня, милый?

Я смотрю на нее. Она сидит напротив, усталая, но улыбающаяся. Ее волосы убраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она готовит мне завтрак, просит прощения, и в ее голосе — столько материнской заботы, что я чувствую, как внутри закипает что-то темное, непрошенное.

Я хочу простить ее, но в то же время хочу высказать свое мнение.

Она улыбается, и я вижу, как в уголках ее глаз собрались морщинки — новые, которых я раньше не замечал.

Она улыбается, готовит мне завтрак, а я ничего не могу придумать...

Я сжимаю вилку, чувствуя, как пальцы немеют.

...Как будто я собираюсь сорваться на нее.

Я делаю глубокий вдох.

Остынь, псих.

— Я понимаю, Моника. Я бы сделал то же самое.

Ее лицо озаряется улыбкой. Она встает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к груди.

— Иди сюда, дорогой. Обними старушку.

Я утыкаюсь лицом в ее плечо, и запах ее духов — сладкая ваниль, ударяет в голову.

Она такая нежная... А ее запах... Невероятно сладкий.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется.

Если бы я мог попроб...

Я отстраняюсь, и только тогда понимаю, что головная боль, мучившая меня с утра, исчезла.

— Спасибо за помощь, дорогой, — говорит Моника, садясь на свое место.

— Хорошо, когда в доме снова есть мужчина.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент сверху раздается крик.

— МАМА! Ты видела мои босоножки?!

Я вздрагиваю. Моника закатывает глаза.

— Клянусь, однажды... — бормочет она, поднимаясь.

— Джон, не мог бы ты оказать мне услугу и разбудить Хлою, пока я буду искать ее босоножки?

— Можно я сначала поем? — спрашиваю я, кивая на тарелку.

Она смотрит на меня. Взгляд тяжелый, требовательный.

— Ладно, ладно... — я встаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Успокойся, уже иду, Моника.

Я уже направляюсь к выходу, когда что-то во мне щелкает. Я оборачиваюсь.

— Я не собираюсь ходить по тонкому льду, пока нахожусь здесь, — говорю я, и голос мой звучит резче, чем я планировал.

— Я приехал, чтобы помочь, а не для того, чтобы на меня орали!

Ее лицо меняется. Глаза сужаются, и в них загорается знакомый огонь.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — голос ее взлетает, и я вижу ту самую Монику, перед которой трепетали советники директоров.

— НЕ ПОВЫШАЙ НА МЕНЯ ГОЛОС, ПАРЕНЬ!

Я чувствую, как внутри поднимается что-то темное. Горячее. Неудержимое.

— Да... Прими... Свой гнев... — шепчет голос на грани слышимости.

Это несправедливо, — думаю я.

— Что мне угрожают после того, как я приехал сюда, чтобы помочь им.

— Эй...?! — Моника смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на испуг.

— Ты вообще меня слушаешь?!

Подожди... Что происходит?

— Я сказала, ты все понял, Джон? — спрашивает она, и в голосе ее уже нет прежней уверенности.

— Эм... — я моргаю, пытаясь собраться с мыслями.

— Да. Я понимаю. Прости, я слишком бурно отреагировал.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в кухню влетает Эмили.

— МАМА! Ты не знаешь, где мои босоножки? Я не могу их найти!

Моника замирает. Смотрит на меня, потом на Эмили.

— А? О...

Она проводит рукой по лицу, и я вижу, как ее плечи опускаются.

— Джон, прости, — говорит она, и в голосе ее искреннее сожаление.

— Я не знаю, что на меня нашло...

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — усталость, которую я знаю слишком хорошо.

— Можешь разбудить Хлою, пока я помогаю Эмили?

— Конечно... — говорю я, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя пустоту.

Я выхожу в коридор и останавливаюсь.

Почему я так накричал на нее...? Что со мной...

Я поднимаюсь по лестнице. Мои ноги движутся сами, а мысли путаются, накладываясь друг на друга. Я останавливаюсь перед дверью Хлои, поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю.

Последние несколько дней ты с ней не особо то и ладил...

Я сжимаю кулак.

Не, к черту все это — буду настороже. Она наверняка опять там голая...

— Хлоя! — кричу я, стуча в дверь.

— Моника сказала мне разбудить тебя к завтраку!

Тишина.

— Хлоя? — я стучу громче.

— Ты меня слышишь? Э-эй?

Из-за двери доносится слабый стон.

— Угх... Моя голова...

— ХЛОЯ! — я толкаю дверь, и она подается.

Она лежит на кровати, скрутившись в неестественной позе, и лицо ее бледнее простыни.

— Да слышу я тебя! — кричит она, не открывая глаз.

— Прекрати уже орать! Спущусь через несколько минут!

Я стою в дверях, глядя на нее. Вчерашняя злость кажется теперь такой далекой, ненастоящей.

Угх, блядь, — думает она, и я слышу ее мысли так ясно, будто она говорит вслух.

— Меня будто бейсбольной битой ударили.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

— Хлоя сказала, что скоро спустится, — докладываю я, садясь за стол.

Моника ставит передо мной тарелку.

— Не думаю, что она достаточно ценит тебя... — вздыхает она.

— Пожалуйста, садись, милый.

— Спасибо, — я беру вилку.

— Эта еда намного лучше, чем хреновая еда в кампусе.

— Следи за языком, — она садится напротив, но в голосе ее нет прежней строгости.

Мы едим в тишине, и эта тишина кажется почти целительной.