Гальдур

– Джон? – шепчет она, и голос ее срывается.

– Что происходит?

Она оглядывается, но комната та же. Та же облупившаяся краска на стенах, те же темные окна. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Плотным. Живым.

– Где мы? – спрашивает она, и голос ее звучит тонко, по-детски.

Джон не отвечает. Он стоит на коленях, уставившись в одну точку, и его лицо белее мела.

– Джон? Мне страшно… – Хлоя делает шаг к нему, протягивает руку.

– Ты слышишь?

Он поднимает глаза, и в его взгляде она видит отражение той же тьмы, что клубится у него за спиной.

– Что происходит?! – кричит она, и голос срывается на визг.

– Сделай что-нибудь!

Тень разрастается, заполняя комнату. Из нее рождается голос – близкий, почти интимный.

– Используй ее… Для своего удовольствия.

Хлоя замирает. Она смотрит на Джона, и в его глазах мелькает ужас.

– Что? Нет! – кричит он, и в его голосе слышится отвращение.

– Какого хера?!

Он поднимается на ноги, шатаясь.

– О чем ты вообще меня просишь? Я не буду этого делать!

Тьма пульсирует, и голос становится жестче.

– Тогда она будет страдать.

Хлоя чувствует, как что-то сжимает горло. Она хватается за шею, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходит. Легкие горят, в глазах темнеет.

– Джон… – выдыхает она, и это единственное слово стоит ей нечеловеческих усилий.

Он смотрит на нее, и она видит, как он борется с собой.

– Я не буду этого делать, Хлоя! – кричит он, но голос его ломается.

– …Возьми ее.

Хлоя падает на колени. Воздух возвращается в легкие рывком, и она жадно глотает его, давясь и кашляя. А потом она чувствует, как тело перестает ей подчиняться. Руки двигаются сами, ноги поднимают ее с пола, и она идет к Джону, не в силах остановиться.

– Он причинит нам боль, Джон, – говорит она, и ее собственный голос кажется чужим, далеким.

– Мы должны его послушаться.

Она останавливается перед ним. Ее рука поднимается и ложится ему на грудь. Пальцы дрожат, но не слушаются.

Я не могу… Думать… Ясно. Я не могу так поступить с Хлоей…

– Все… в порядке, – шепчет она, и в ее глазах стоят слезы.

Тьма за их спиной пульсирует, и голос звучит почти удовлетворенно.

– …Да.

Его рука поднимается. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Она ложится на ее бок, скользит выше, к груди, и Хлоя закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

– НЕТ! – Джон отдергивает руку, отступает на шаг, и его лицо искажается отвращением.

– Это неправильно!

Тьма взрывается гневом.

– …Жалкий.

Джон смотрит на Хлою, и в его глазах – боль.

– Прости, Хлоя, – говорит он, и голос его ломается.

– Но я не могу так поступить с тобой.

Хлоя открывает глаза. В ее взгляде – страх, но также и что-то еще. Что-то, похожее на надежду.

Тьма вокруг них сгущается, и голос гремит, сотрясая стены.

– ТОГДА ВЫ ОБА БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!

Хлоя чувствует, как тело пронзает боль. Острая, невыносимая, будто каждая клетка горит заживо. Она падает на пол, скручиваясь, и крик разрывает ей горло.

– Джон! – кричит она, и голос ее срывается.

– Агх! Больно!

Она катается по полу, не в силах остановиться, и сквозь пелену слез видит, как он тянется к ней, но не может сделать и шага.

– Помоги мне, пожалуйста! – кричит она, и в голосе ее только животный ужас.

– Почему ты не хочешь мне помочь?! Агх!

А потом темнота поглощает ее.

-–

– Доброе утро, дурачок!

Голос врывается в сознание, яркий и звонкий, и я открываю глаза. Эмили стоит надо мной, улыбаясь, и в ее руке – стакан воды.

– Давай, Джон, вставай. Мама тебя ждет.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где я. В комнате светло, солнце бьет в окно, и пылинки танцуют в его лучах.

– М-м-м-м.. – мычу я, приподнимаясь на локте.

– Джон…? – голос Эмили меняется, становится осторожным.

– Агх…! Что? – Я сажусь, и голова взрывается болью.

– Ты жив, это хорошо, – она смеется, но в смехе слышится облегчение.

– А то я уже собиралась смотреть на YouTube видео, как делать искусственное дыхание!

Она протягивает мне стакан, и я беру его дрожащими руками.

– Ладно, пора вставать, мама ждет тебя на кухне, – говорит она, и в ее голосе слышится нетерпение.

– Ладно, спасибо, что разбудила меня… – бормочу я, делая глоток.

Она выходит, и я остаюсь один.

Моя голова… раскалывается.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, что было ночью. Обрывки. Тьма. Голос. Хлоя, кричащая от боли.

Сон. Это был просто сон.

Я открываю глаза и смотрю на дверь, в которую только что вышла Эмили. Утренний свет обрисовывает ее фигуру, и я замечаю, как изменилось ее тело за те годы, что я ее не видел. Тонкая талия, округлые бедра…

Должен сказать, что тело Эмили сильно изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз.

– Скоро это тело будет твоим.

Голос возникает из ниоткуда – гулкий, низкий, он врезается в сознание, и я подскакиваю на кровати.

– КАКОГО ХРЕНА?! – кричу я, оглядываясь.

В комнате никого. Только пыль в солнечных лучах и моя перекошенная физиономия в зеркале на стене.

– А? – Эмили заглядывает в дверь, и на ее лице недоумение. – Что случилось?

– Ничего… – я провожу рукой по лицу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Я просто увидел кое-что…

Она смотрит на меня с тревогой, но не спрашивает.

– Поторопись, мама ждет тебя, и мне тоже нужна ее помощь, – говорит она и исчезает в коридоре.

Я натягиваю джинсы, футболку, пытаясь унять дрожь в руках.

– Ты куда-то собралась? – спрашиваю я, выходя в коридор.

Эмили уже стоит у лестницы, в руке – сумка, и она нервно теребит лямку.

– Я подаю документы в университет, – говорит она, и в голосе ее слышится напряжение.

– А поскольку у меня нет водительских прав, мне нужно, чтобы мама довезла меня до автобусной остановки.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде – просьба.

– Так что, пожалуйста, поторопись, потому что она никуда не поедет, пока не поговорит с тобой.

Я киваю, спускаясь по лестнице.

– Не поздновато ли подавать документы в университет? – спрашиваю я.

– Поздновато, но мама знает декана, – пожимает она плечами.

– Если я произведу хорошее впечатление, они рассмотрят возможность позднего зачисления.

Мы выходим на крыльцо, и я щурюсь от яркого солнца.

– Если только ты не мечтаешь стать рейнджером в лесу, – усмехаюсь я.

– Ой, заткнись лучше, ха-ха! – она толкает меня в плечо, и в этом жесте – столько привычной, родной непринужденности, что я чувствую укол тепла.

– К твоему сведению, я хочу специализироваться на фотографии.

– О, серьезно? – я поднимаю бровь.

– Думаю, я понимаю основы композиции, но мне бы хотелось узнать об этом побольше, – она улыбается, и в этой улыбке надежда, которую я не хочу разрушать.

А потом боль возвращается.

Она возникает из ниоткуда, острая, как игла, вонзенная между глаз. Я хватаюсь за перила, и мир перед глазами плывет.

– Агх…! Черт побери! – вырывается у меня.

– Джон? – Эмили смотрит на меня с тревогой.

– Я пойду. Не забудь, что мама хочет с тобой поговорить.

– Да, да… – выдыхаю я, пытаясь унять пульсацию в висках.

Она уже поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку.

– Эй, Эм…

Она оборачивается.

– Что ты видела из окна прошлой ночью?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде – недоумение.

– Что ты имеешь в виду…?

– Ты сказала, что там кто-то был и хотел войти… – говорю я, и голос мой звучит хрипло.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она пытается вспомнить.

– Эм-м-м.. – она качает головой.

– Я спала всю ночь…

Я что… схожу с ума?

– Джон? – она смотрит на меня, и в ее глазах беспокойство.

– Да, прости… – я отпускаю ее руку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Не бери в голову. Думаю, мне просто приснился очень яркий сон.

Она кивает, но в ее взгляде остается тревога.

– Ладно… Иди лучше завтракай. – она направляется к машине.

– И не веди себя так странно, пожалуйста.

Эмили уходит, а я накидываю на себя одежду и направляюсь на кухню.

Боже, да на ней же почти ничего нет. Я не могу отвести от нее взгляд…

Я трясу головой, отгоняя наваждение.

-–

На кухне пахнет беконом и свежим кофе. Моника стоит у плиты, и когда я вхожу, она оборачивается с улыбкой.

– Так, так… Смотрите, кто наконец-то проснулся!

– Я и не знал, что у меня есть расписание, – усмехаюсь я, садясь за стол.

– Голоден? – спрашивает она, и в ее голосе слышится забота, от которой становится тепло.

– Умираю с голоду.

– Хорошо, потому что я приготовила много еды.

Она ставит передо мной тарелку, и я смотрю на аппетитную горку яичницы с беконом, свежие овощи, тосты.

– И еще, насчет вчерашнего… – она садится напротив, и в ее голосе появляется что-то виноватое.

– Я рада, что вы оба в безопасности и что ты не позволил ничему случиться с Эмили. Просто…

Она замолкает, подбирая слова.

– После твоего отца… – голос ее дрожит.

– Я просто не могу потерять кого-то еще. Ты понимаешь?

Я киваю, но она продолжает, будто боясь, что я не пойму.

– Я стала немного чувствительнее, чем раньше. – Она опускает глаза.

– Прости меня за вчерашнее.

Она поднимает взгляд, и в ее глазах – боль, которую она носит в себе так долго.

– Ты же простишь меня, милый?

Я смотрю на нее. Она сидит напротив, усталая, но улыбающаяся. Ее волосы убраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она готовит мне завтрак, просит прощения, и в ее голосе – столько материнской заботы, что я чувствую, как внутри закипает что-то темное, непрошенное.

Я хочу простить ее, но в то же время хочу высказать свое мнение.

Она улыбается, и я вижу, как в уголках ее глаз собрались морщинки – новые, которых я раньше не замечал.

Она улыбается, готовит мне завтрак, а я ничего не могу придумать…

Я сжимаю вилку, чувствуя, как пальцы немеют.

…Как будто я собираюсь сорваться на нее.

Я делаю глубокий вдох.

Остынь, псих.

– Я понимаю, Моника. Я бы сделал то же самое.

Ее лицо озаряется улыбкой. Она встает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к груди.

– Иди сюда, дорогой. Обними старушку.

Я утыкаюсь лицом в ее плечо, и запах ее духов – сладкая ваниль, ударяет в голову.

Она такая нежная… А ее запах… Невероятно сладкий.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется.

Если бы я мог попроб…

Я отстраняюсь, и только тогда понимаю, что головная боль, мучившая меня с утра, исчезла.

– Спасибо за помощь, дорогой, – говорит Моника, садясь на свое место.

– Хорошо, когда в доме снова есть мужчина.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент сверху раздается крик.

– МАМА! Ты видела мои босоножки?!

Я вздрагиваю. Моника закатывает глаза.

– Клянусь, однажды… – бормочет она, поднимаясь.

– Джон, не мог бы ты оказать мне услугу и разбудить Хлою, пока я буду искать ее босоножки?

– Можно я сначала поем? – спрашиваю я, кивая на тарелку.

Она смотрит на меня. Взгляд тяжелый, требовательный.

– Ладно, ладно… – я встаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

– Успокойся, уже иду, Моника.

Я уже направляюсь к выходу, когда что-то во мне щелкает. Я оборачиваюсь.

– Я не собираюсь ходить по тонкому льду, пока нахожусь здесь, – говорю я, и голос мой звучит резче, чем я планировал.

– Я приехал, чтобы помочь, а не для того, чтобы на меня орали!

Ее лицо меняется. Глаза сужаются, и в них загорается знакомый огонь.

– КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! – голос ее взлетает, и я вижу ту самую Монику, перед которой трепетали советники директоров.

– НЕ ПОВЫШАЙ НА МЕНЯ ГОЛОС, ПАРЕНЬ!

Я чувствую, как внутри поднимается что-то темное. Горячее. Неудержимое.

– Да… Прими… Свой гнев… – шепчет голос на грани слышимости.

Это несправедливо, – думаю я.

– Что мне угрожают после того, как я приехал сюда, чтобы помочь им.

– Эй…?! – Моника смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на испуг.

– Ты вообще меня слушаешь?!

Подожди… Что происходит?

– Я сказала, ты все понял, Джон? – спрашивает она, и в голосе ее уже нет прежней уверенности.

– Эм… – я моргаю, пытаясь собраться с мыслями.

– Да. Я понимаю. Прости, я слишком бурно отреагировал.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в кухню влетает Эмили.

– МАМА! Ты не знаешь, где мои босоножки? Я не могу их найти!

Моника замирает. Смотрит на меня, потом на Эмили.

– А? О…

Она проводит рукой по лицу, и я вижу, как ее плечи опускаются.

– Джон, прости, – говорит она, и в голосе ее искреннее сожаление.

– Я не знаю, что на меня нашло…

Она смотрит на меня, и в ее взгляде – усталость, которую я знаю слишком хорошо.

– Можешь разбудить Хлою, пока я помогаю Эмили?

– Конечно… – говорю я, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя пустоту.

Я выхожу в коридор и останавливаюсь.

Почему я так накричал на нее…? Что со мной…

Я поднимаюсь по лестнице. Мои ноги движутся сами, а мысли путаются, накладываясь друг на друга. Я останавливаюсь перед дверью Хлои, поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю.

Последние несколько дней ты с ней не особо то и ладил…

Я сжимаю кулак.

Не, к черту все это – буду настороже. Она наверняка опять там голая…

– Хлоя! – кричу я, стуча в дверь.

– Моника сказала мне разбудить тебя к завтраку!

Тишина.

– Хлоя? – я стучу громче.

– Ты меня слышишь? Э-эй?

Из-за двери доносится слабый стон.

– Угх… Моя голова…

– ХЛОЯ! – я толкаю дверь, и она подается.

Она лежит на кровати, скрутившись в неестественной позе, и лицо ее бледнее простыни.

– Да слышу я тебя! – кричит она, не открывая глаз.

– Прекрати уже орать! Спущусь через несколько минут!

Я стою в дверях, глядя на нее. Вчерашняя злость кажется теперь такой далекой, ненастоящей.

Угх, блядь, – думает она, и я слышу ее мысли так ясно, будто она говорит вслух.

– Меня будто бейсбольной битой ударили.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

– Хлоя сказала, что скоро спустится, – докладываю я, садясь за стол.

Моника ставит передо мной тарелку.

– Не думаю, что она достаточно ценит тебя… – вздыхает она.

– Пожалуйста, садись, милый.

– Спасибо, – я беру вилку.

– Эта еда намного лучше, чем хреновая еда в кампусе.

– Следи за языком, – она садится напротив, но в голосе ее нет прежней строгости.

Мы едим в тишине, и эта тишина кажется почти целительной.

– Сегодня мне нужно посетить несколько магазинов, – говорит Моника, отставляя чашку.

– И мне бы пригодились твои мускулы…

Я поднимаю голову.

– Я не против ручного труда, Моника, – говорю я осторожно.

– Но не заставляй меня ходить с тобой по магазинам…

Она усмехается, и в этой усмешке – столько материнского лукавства, что я понимаю: выбора у меня нет.

– Мне нужны твои мускулы, милый, – говорит она.

– В зависимости от того, что я куплю, мне понадобится твоя помощь, чтобы донести это до машины.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде – обещание, которое не сулит ничего хорошего.

– Поверь мне, мы вернемся раньше, чем ты успеешь это осознать…

– Почему мне кажется, что это одна из тех ситуаций, когда у меня нет выбора…? – вздыхаю я.

– Потому что у тебя его и нет, – улыбается она.

В этот момент на лестнице раздаются тяжелые шаги. Хлоя спускается, держась за перила, и ее лицо все еще бледное.

– Боже мой… – Моника всплескивает руками.

– Нас осчастливила своим присутствием Хлоя! Присоединяйся к нам, милая.

– Мама, пожалуйста, не так громко… – Хлоя морщится, прижимая ладонь ко лбу.

Моника принюхивается, и ее лицо темнеет.

– Ты что, опять напилась…?!

– Нет… – вяло отмахивается Хлоя.

– Я чувствую запах отсюда.

Хлоя опускается на стул, и я вижу, как дрожат ее руки.

– И? – бросает она, и в ее голосе слышится вызов. – Мне уже не шестнадцать, мама.

Она поднимает глаза, и в них не та же злость, что и вчера, но под ними – что-то другое. Боль. Страх.

– И еще, я никогда не видела, чтобы ты отказывалась от бокала вина…

Моника смотрит на нее. Долго. Пристально.

– Правда? – голос ее становится тихим, и это страшнее любого крика.

– Значит, ты уже взрослая, да?

Она встает из-за стола, и я чувствую, как воздух в комнате сгущается.

– Тогда у тебя есть неделя, чтобы найти работу!

Хлоя открывает рот, но Моника не дает ей сказать ни слова.

– А если не сможешь этого сделать, то можешь искать себе другое место жительства.

Она наклоняется к Хлое, и в ее голосе – сталь, которую я знаю слишком хорошо.

– Я понятно объясняю, мисс мне-уже-не-шестнадцать?

Хлоя сжимает край стола, и ее пальцы белеют.

– Мама, ты не можешь так поступить… – голос ее дрожит.

– Это несправедливо…

– Жизнь несправедлива, милая, – голос Моники звучит ровно, но в нем нет жестокости. Только усталость.

– И, если бы ты действительно была взрослой, ты бы это знала.

Я смотрю на Хлою. Ее лицо бледно, под глазами темные круги, и в этот момент она кажется не старшей сестрой, которая пытается меня унизить, а просто испуганной девушкой, которая потеряла отца и не знает, как жить дальше.

– Хлоя уже ищет работу, – говорю я.

Моника поворачивается ко мне.

– Правда?

– Да, – киваю я, чувствуя на себе взгляд Хлои.

– Она сказала мне об этом только вчера. Правда, Хлоя?

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает удивление, смешанное с облегчением.

– Эм… Да.

– Но это может занять некоторое время, – добавляю я.

– Я не думаю, что она сможет найти ее за неделю…

Моника смотрит на Хлою, потом на меня. Ее лицо смягчается.

– Хм. Может, ты и прав…

– Ты хуже всех! – шипит Хлоя, но в ее голосе нет злости.

По крайней мере, здесь никогда не бывает скучно.

Я тянусь к тосту, и в этот момент Моника смотрит на меня.

– Джон?

Я поднимаю глаза, и воздух вокруг нее начинает дрожать. Или мне только кажется?

– Ты хочешь войти в меня? – голос приходит из ниоткуда, и я вижу, как губы Моники шевелятся, но слова не совпадают с движением.

– Что… – начинаю я.

Боль взрывается в голове. Острая, невыносимая.

– Агх…! Моя голова!

Я хватаюсь за край стола, чувствуя, как мир плывет перед глазами.

– Джон? – голос Моники доносится издалека.

– Я.. – выдыхаю я, поднимаясь.

– Сейчас вернусь…

Я выхожу из кухни, не видя дороги. Ноги несут меня в ванную, и я закрываю за собой дверь, прислоняясь к стене.

Я схожу с ума.

Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как пот стекает по спине.

Нет, в прошедшем времени. Я уже сошел с ума…

– Джон? – голос Моники за дверью.

– Можно войти? Я волнуюсь за тебя.

Я делаю глубокий вдох.

– Не стоит, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Я в порядке – мне… что-то попало в глаз.

Я слышу, как она вздыхает.

– Дай мне минутку, – добавляю я.

– А потом мы поедем по магазинам, хорошо?

– Как скажешь… – голос ее звучит встревоженно, но она уходит.

-–

Мы высаживаем Эмили на автобусной остановке. Она машет нам рукой, и я вижу, как ее фигура становится все меньше в зеркале заднего вида.

Мы едем в тишине. Моника ведет машину, и я смотрю на мелькающие за окном деревья.

– Скажи честно, – говорю я наконец.

– Речь ведь не шла о моих мускулах. Так почему же я здесь?

Она молчит несколько секунд.

– Я.. – она сжимает руль, и я вижу, как напряжены ее пальцы.

– Подумала, что было бы неплохо наверстать упущенное. Я скучала по тебе.

Я смотрю на нее. На ее профиль, на морщинки в уголках глаз, на пряди волос, выбившиеся из прически.

– Я тоже по тебе скучал, Моника.

Мы паркуемся у торгового центра, и я выхожу из машины, щурясь от яркого солнца.

– Ну, как тебе новая работа? – спрашиваю я, когда мы идем ко входу.

– Начальная зарплата «просто хорошая», – усмехается она.

– Но с моим опытом я уверена, что смогу занять руководящую должность в течение нескольких месяцев.

– Ха, – я улыбаюсь.

– Они не знают еще, кого наняли!

Она смеется, и в этом смехе я слышу ту Монику, которую помню – сильную, уверенную, несгибаемую.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – говорю я, когда мы входим в холл.

Она смотрит на меня, и я вижу, как ее лицо меняется.

– Ты хочешь знать, что случилось с нашей компанией?

– Если это не подходящее время… – начинаю я, но она качает головой.

– Нет, все в порядке.

Мы садимся на скамейку у фонтана. Вода журчит, и брызги долетают до лица, освежая.

– Правда в том, что я до сих пор сама не уверена, – говорит Моника, и в голосе ее появляется что-то тяжелое.

– В один прекрасный день мы показывали рекордную прибыль за квартал, а на следующий твой отец продает большую часть своих акций, контрольный пакет в компании.

Она смотрит на воду, и я вижу, как дрожат ее руки.

– Я слишком поздно узнала, что все деньги были отданы на благотворительность.

– Почему он так поступил? – спрашиваю я.

– В этом нет никакого смысла…

– У нас не было времени выяснить это, – голос ее становится тише.

– Торговая комиссия угрожала расследованием, когда твоего отца… нашли.

Она замолкает, и я вижу, как она сглатывает.

– Патологоанатомы не обнаружили в его организме токсинов и заявили, что он умер по естественным причинам…

Она поднимает глаза, и в них – гнев, который она носила в себе слишком долго.

– …В это я отказываюсь верить. Он был в лучшей форме, чем люди вдвое моложе его.

– …Я тоже так думаю, – говорю я.

– Что касается компании… – она снова смотрит на воду.

– Как только твой отец продал контрольный пакет акций, меня исключили из совета директоров. Незамедлительно.

Она усмехается, но в усмешке этой нет веселья.

– После этого совет директоров начал «фазу реструктуризации», и моя должность была сокращена. Я покинула свой пост в течение недели.

– Как они могут просто вышвырнуть тебя? – вырывается у меня.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде – спокойствие, которое страшнее слез.

– Потому что это просто бизнес, дорогой.

– Это кажется неправильным…

– Они всегда так говорят – «Это просто бизнес», голос ее становится жестче.

– Всегда есть кто-то, кто хочет получить больше денег или власти.

Она сжимает руки, и я вижу, как побелели костяшки.

– И когда они берут твое детище… И продают ее за немного больше денег и немного больше власти – у них все еще хватает наглости посмотреть тебе в глаза, пожать руку и сказать: «Это бизнес».

Я молчу, не знаю, что сказать.

– Прости… – говорю я наконец.

Она качает головой.

– Все в порядке. Зато это дает мне больше времени на вас троих.

Она поворачивается ко мне, и в ее глазах появляется тепло.

– Ты и девочки – моя сила, ты же знаешь… – она улыбается.

– Мы всегда были сильными, а с тобой нас не остановить.

Боже… Она, наверное, самая сильная женщина, которую я когда-либо знал.