Ковчег. Книга пятая. Камни Порога

Владимир Кошечкин

Ковчег. Книга пятая. Камни Порога

Книга V. Камни Порога

Пролог. Глазами Хана

«Империи не строятся на доброте. Они строятся на страхе, порядке и железе. Но даже самая крепкая империя — пыль, если в ней нет будущего. А будущее — это не земля и не вода. Будущее — это дети. У меня их нет. Значит, моя империя умрёт вместе со мной. Но перед этим она заставит мир содрогнуться».

---

Южный берег Каспийского моря встретил утро неприветливо. Низкие, набухшие влагой тучи ползли над свинцовой водой, цепляясь за верхушки чахлых деревьев, искорёженных ветрами и солью. Город, когда-то носивший имя Бендер-Энзели, а до того — просто Энзели, лежал в руинах уже десять лет. От былого порта остались лишь остовы пакгаузов, ржавые скелеты кранов да длинный каменный мол, уходящий в море на добрых триста метров. Именно на этом молу, на самом его краю, где волны бились о древние камни с ритмичностью ударов сердца, стоял человек.

Он был высок, сухопар, но жилист, с той особой поджаростью, которую дают годы лишений и постоянного движения. Его лицо, обветренное и загорелое до черноты, пересекали три шрама — один, самый старый, тянулся от левой скулы к углу рта, делая его улыбку навсегда кривой; второй, рваный, белел на лбу; третий, совсем свежий, ещё розовел на шее, уходя под воротник стёганого халата. Волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь были тронуты сединой на висках, а глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на мир с выражением спокойной, всё понимающей усталости.

Человек на молу курил. Табак был дрянной — смесь сухих трав и крошеных листьев какого-то местного растения, — но дым горчил приятно, и этот вкус напоминал ему о прошлом. О том прошлом, где были сигареты в мягких пачках, и чай в стеклянных стаканах с подстаканниками, и голоса детей, и смех женщины, которую он любил.

Он затянулся в последний раз, бросил окурок в воду и проводил его взглядом. Маленький уголёк покружился на волне и погас, утянутый в тёмную глубину. Хан усмехнулся — невесело, одними уголками губ. Сколько таких же огоньков он погасил за эти годы? Сотни? Тысячи? Он не считал. Счёт смертям он перестал вести давно.

Сзади, по каменным плитам мола, зазвучали шаги. Твёрдые, чеканные — так ходят только военные, привыкшие к строю. Хан не обернулся. Он узнал эту походку из тысячи. Его правая рука, его тень, его верный пёс — командующий гвардией по имени Бахтияр.

— Мой господин.

Голос Бахтияра был под стать походке: низкий, глухой, лишённый эмоций. Идеальный инструмент для передачи приказов и докладов. Хан когда-то лично отбирал его из десятка пленных — выбрал за глаза, в которых не было ни страха, ни надежды, ни желания жить. Только пустота. Из такой пустоты можно вылепить что угодно. Хан вылепил из неё самого преданного слугу, какого только можно вообразить.

— Говори.

— Разведка вернулась с севера. Люди, посланные к горному проходу, докладывают: город существует. Он укреплён, имеет стены, гавань и, по донесениям, электрическое освещение. Численность гарнизона — от ста до двухсот бойцов. Имеется конница.

Хан медленно развернулся. Его глаза, только что смотревшие в море с выражением философской меланхолии, теперь стали цепкими и холодными.

— Конница? В этом забытом богами краю?

— Да, мой господин. Лёгкая кавалерия, обученная. Говорят, ею командует человек с южных островов. Его зовут Радим. Он присягнул тому, кого называют Седым.

— Седой... — Хан покатал это слово во рту, пробуя на вкус. — Красивое прозвище. И опасное. Седые люди обычно знают, что делают.

Он замолчал, размышляя. Сведения о городе на севере приходили уже не впервые. Сначала это были слухи: беженцы, бродяги, редкие торговцы солью рассказывали о поселении, которое выросло в скалистой долине у моря. О том, что им правит человек, которого называют Седым, и что этот человек не грабит и не убивает, а строит. Потом слухи подтвердились наблюдениями. Теперь — разведка. Город существовал, и он был силён.

Хан не боялся силы. За десять лет, прошедших после катастрофы, он объединил под своей рукой земли от Каспийского побережья до предгорий Загроса. Его держава — он называл её про себя «Степной Ордой», хотя официально никак не именовал — держалась на трёх столпах: железной дисциплине, беспощадности к врагам и справедливости к своим. Всякий, кто признавал власть Хана, получал защиту, еду и право на труд. Всякий, кто отказывался, — смерть. Простую, быструю, без мучений. Хан не был садистом. Он был прагматиком.

Его армия насчитывала около пятисот бойцов. Ядро составляли «бессмертные» — элитная гвардия в тяжёлой броне, собранной из остатков военного снаряжения и кованой вручную стали. Они были обучены биться в строю, держать удар и не отступать ни при каких обстоятельствах. Кроме них, у Хана была лёгкая конница — степняки, присягнувшие ему после того, как он разбил их хана в честном поединке и сохранил жизнь побеждённому. И ополчение — крестьяне, ремесленники, бывшие горожане, которые брались за оружие, когда требовалось.

Но город на севере был другим. Электричество, конница, укрепления — всё это говорило о том, что там обосновался не просто удачливый бандит, а кто-то, кто мыслит стратегически. С кем придётся считаться.

— Бахтияр, — произнёс Хан после долгой паузы, — этот Седой... он такой же, как те, кого мы сломали раньше?

— Нет, мой господин. Те были волками-одиночками или мелкими вожаками. У них не было ни дисциплины, ни дальнего плана. Этот строит. Его город растёт. К нему идут люди. Говорят, он даже принял какие-то законы.

— Законы, — Хан усмехнулся. — У волка нет законов, кроме силы. Но этот волк, похоже, возомнил себя царём.

Он развернулся и зашагал обратно по молу, к берегу. Бахтияр двинулся следом, держась на полшага позади — ровно на таком расстоянии, которое диктовала субординация.

Их путь лежал через руины порта. Когда-то здесь кипела жизнь: грузчики таскали тюки с товарами, рыбаки разгружали улов, в портовых чайханах дымили кальяны и звучала музыка. Теперь чайханы лежали в развалинах, портовые краны ржавели под открытым небом, а на месте рыбного рынка был устроен плац, где сейчас маршировали новобранцы. Хан проходил мимо них, не глядя. Солдаты замирали, вытягиваясь в струнку, но он не удостаивал их взглядом. Он думал.

Его резиденция располагалась в бывшем портовом управлении — единственном здании, которое отремонтировали полностью. Там, в просторном зале с высокими окнами, выходящими на море, он упал в кресло — старое, кожаное, с потрескавшейся обивкой, но всё ещё удобное — и жестом приказал подать чай. Бахтияр сам налил ему из медного чайника, добавил мяты и щепотку тёмного сахара, который доставляли караванами с юга.

— Расскажи мне о Тени, — произнёс Хан, делая первый глоток.

Бахтияр на мгновение замялся. Это было нехарактерно для него, и Хан заметил заминку.

— Он ждёт снаружи, мой господин. Прибыл час назад. Просит аудиенции.

— Просит, — Хан растянул губы в своей кривой усмешке. — Он, значит, просит. А ты не спешил мне доложить.

— Я счёл, что доклад разведки важнее.

— Ты счёл правильно. Но теперь зови.

Бахтияр вышел и вернулся через минуту. За ним, шурша полами длинного чёрного плаща, в зал вошёл человек.

Хан видел его во второй раз. Первая встреча случилась месяц назад, когда этот странный субъект появился у южных границ Орды в сопровождении нескольких бледных, молчаливых существ, которых он называл «детьми бездны». Тогда Хан едва не приказал убить его на месте — слишком много было в этом визитёре неправильного, тревожного, — но что-то остановило. То ли спокойная уверенность, с которой держался чужак, то ли знания, которые он продемонстрировал, то ли холод, веявший от него, как от ледяной глыбы.

Тень — так он себя называл — был высок и сутул. Его фигура, скрытая плащом, казалась неестественно худой, почти бесплотной. Лицо скрывал противогаз старого образца, с тёмными, непроницаемыми стёклами вместо окуляров. Голос, искажённый фильтрами, звучал глухо и монотонно, словно говорил не человек, а машина. Но самым тревожным было ощущение, которое возникало при взгляде на него: казалось, что воздух вокруг Тени чуть темнее, а температура чуть ниже, чем в остальном помещении.

— Приветствую, Хан, — произнёс Тень, останавливаясь в нескольких шагах от кресла. Он не поклонился, но и не выказал неуважения — просто стоял, прямой как шест, и ждал.

— Я не звал тебя, — лениво отозвался Хан, отпивая чай. — Но раз уж ты здесь, говори, зачем пришёл. Только коротко. Я не люблю длинных речей.

— Я пришёл, чтобы возобновить наше предложение. Союз против города на севере.

Хан отставил чашку и сцепил пальцы на животе.

— Я помню твоё предложение. Ты хочешь, чтобы я пошёл войной на Седого. Уничтожил его город. Раздавил его самого. Взамен ты обещаешь мне... что, напомни? Я запамятовал.

— Знания. Технологии. Власть над силами, которые спят под водой и под землёй.

— Красиво звучит, — Хан кивнул. — Очень красиво. Особенно та часть, где ты обещаешь власть над силами, которых не понимаешь сам.

Тень не шелохнулся, но Хану показалось, что воздух вокруг него сгустился.

— Я понимаю их, — глухо ответил Тень. — Больше, чем кто-либо из живущих. Я говорил с ними. Я отдал им часть себя. И они ответили.

— И что же они тебе сказали? Что нужно сжечь город на севере, потому что он мешает твоим планам?

— Они сказали, что мир должен быть перерождён. Что человечество — ошибка, которую нужно исправить. Что Седой и его Ковчег — последний оплот старого порядка. Пока он стоит, перерождение невозможно.

Хан долго молчал, глядя на Тень. Потом медленно поднялся с кресла и подошёл к окну. За окном волны бились о камни, и чайки — обычные, живые чайки, каким-то чудом пережившие катастрофу, — кружили над водой.

— Знаешь, что я думаю? — произнёс он, не оборачиваясь. — Я думаю, что тебе плевать на человечество. И плевать на перерождение. Ты просто хочешь отомстить. Кому-то или чему-то. И тебе нужен инструмент. Моя армия.

— Твоя армия — лучший инструмент для этой задачи.

— Льстишь, — Хан обернулся. — Это хорошо. Льстецы живут дольше. Но я тебе не верю. Ты говоришь о силах, которые спят под водой, а я вижу перед собой человека, который прячет лицо. Ты говоришь о перерождении, а сам предлагаешь мне убить сотни людей. Ты говоришь о новом порядке, а сам даже не можешь показать своё лицо. Почему?

Тень помедлил. Потом медленно, словно нехотя, поднял руки к застёжкам противогаза.

— Ты хочешь видеть?

— Хочу.

Застёжки щёлкнули. Противогаз с тихим шипением отошёл от лица. Бахтияр, стоявший у двери, сделал шаг назад и сжал рукоять сабли. Хан не шелохнулся.

Лицо Тени было... лицом. Не обожжённым, не изуродованным, не покрытым чёрными прожилками, как ожидал Хан. Это было человеческое лицо — худое, с резкими чертами, с тёмными кругами под глазами. Оно было бы даже красивым, если бы не одна деталь: глаза. Они были абсолютно чёрными. Не тёмно-карими, не расширенными зрачками — а чёрными целиком, как два провала в пустоту. И в глубине этих провалов что-то двигалось, что-то зеленоватое, фосфоресцирующее.

— Я был человеком, — произнёс Тень своим глухим голосом, но теперь, без фильтров, в нём прорезалась хрипотца. — Меня звали Даниил. Я любил женщину по имени Катя. Она умерла. Я отдал всё, чтобы вернуть её, и потерял себя. Теперь я — то, что ты видишь. И я знаю: есть сила, которая может переписать этот мир. Сделать его таким, где не умирают от болезней. Где не гибнут под завалами. Где нет боли и страха. Эта сила спит, но её можно разбудить. Седой мешает мне. Он запер одни Врата. Он закроет другие, если доберётся. Поэтому мне нужен ты. Твоя армия. Твоя воля.

Хан смотрел на него — в эти чёрные провалы, в которых плясал зелёный огонь, — и молчал. Молчание длилось долго. Бахтияр за дверью, казалось, перестал дышать.

— Убери лицо, — наконец произнёс Хан. — И выслушай мой ответ.

Тень неторопливо вернул противогаз на место. Застёжки щёлкнули.

— Я слушаю.

— Я не буду твоим инструментом. И союзником — тоже. Но я воспользуюсь твоими сведениями. Ты говоришь, что Седой — враг. Я проверю это сам. Мои разведчики уже на севере. Если город действительно представляет угрозу моим границам, я пойду на него. Не ради тебя — ради себя. Если нет — я предложу ему союз против тебя. Потому что ты, со своим подводным колдовством, пугаешь меня куда больше, чем какой-то Седой с его лампочками.

Тень стоял неподвижно. Его лица не было видно, но Хан чувствовал исходящий от него холод.

— Это ошибка, — произнёс Тень.

— Возможно. Но это моя ошибка. Я Хан. Я совершаю ошибки сам.

Тень повернулся и вышел из зала, не прощаясь. Его плащ мелькнул в дверях и исчез в коридоре. Бахтияр, выждав несколько секунд, приблизился к Хану.

— Мой господин, этот человек опасен. Он может нанести удар в спину.

— Может, — согласился Хан. — Поэтому ты пошлёшь за ним слежку. Самых лучших. Самых незаметных. Я хочу знать, куда он идёт, с кем говорит и что делает. Каждый его шаг.

— Будет исполнено.

— И ещё, Бахтияр. Пошли гонца на север. Я хочу поговорить с этим Седым. Не воевать — говорить. Пусть пришлют послов. Или примут моих. Если он так умён, как о нём говорят, он поймёт: война между нами — это то, чего хочет Тень. А я не люблю делать то, чего хочет враг.

Бахтияр склонил голову и вышел. Хан снова остался один. Он стоял у окна и смотрел на море, и его глаза, только что бывшие холодными и цепкими, снова приобрели выражение усталой задумчивости. Чай остыл. Он не заметил.

Волны бились о мол. Чайки кричали. Империя Хана, раскинувшаяся от моря до гор, жила своей жизнью — жестокой, но упорядоченной. А где-то далеко на севере, в долине у другого моря, горели электрические лампы, и люди, называвшие себя свободными, не знали, что их судьба уже решается в этом зале, перед этим окном, в голове этого человека.

Хан налил себе новую чашку чая. Руки у него были твёрдые. Он редко ошибался. Он надеялся, что не ошибётся и на этот раз.

---

Вечером он вышел на стену — старую, ещё иранской постройки, восстановленную его людьми. Со стены открывался вид на город. Не на руины, а на живой, растущий посёлок, который он построил на обломках. Горели костры. В домах плакали дети. Где-то играла музыка — старый, ещё довоенный мотив, который кто-то помнил и передавал из уст в уста. Пахло дымом, жареным мясом и солью.

Хан стоял и смотрел. Он не был сентиментален. Он просто знал: всё это — костры, музыка, дети, — всё это держится на нём. На его воле, его приказах, его жестокости. Если он умрёт, всё рухнет. Потому что он не построил систему. Он построил пирамиду, вершиной которой был сам.

У Седого, говорят, есть совет. Законы. Выборы. Хан не понимал этого. Как можно доверять власть кому-то ещё? Как можно делить ответственность? Это казалось ему слабостью. Но где-то в глубине души, в том уголке, который он никому не показывал, он завидовал. Завидовал тому, что у Седого есть не просто подданные, а соратники. Что его город не умрёт вместе с ним.

Он закурил новую самокрутку. Дым плыл в вечернее небо, смешиваясь с туманом.

— Посмотрим, Седой, — произнёс он в пустоту. — Посмотрим, кто из нас прав.

Волны бились о мол. Империя спала. Завтра должен был прибыть посол.

---

Глава 1. Жизнь в Ковчеге

«Город — это не стены и не улицы. Город — это люди, которые просыпаются утром и знают, зачем они здесь».

Рассвет над Каменной Чашей занимался медленно, словно нехотя. Первые лучи солнца, ещё бледные и негреющие, выползали из-за восточных скал и окрашивали воду залива в нежнейшие оттенки розового и персикового. Море, спокойное после ночного штиля, дышало ровно и глубоко, и его дыхание доносилось до берега тихим, убаюкивающим шёпотом. Чайки — вечные спутники прибрежной жизни — уже проснулись и кружили над гаванью, высматривая добычу. Их крики, пронзительные и скрипучие, были первым звуком, который слышал просыпающийся город.

Новый Ковчег просыпался рано. Здесь не было места праздности — каждый час светового дня был на счету, особенно теперь, когда осень уже тронула листву золотом, а зима, по всем приметам, обещала быть суровой. Рыбаки уходили в море затемно, чтобы вернуться к полудню с уловом. Охотники выдвигались в горы ещё до рассвета. Ремесленники разжигали горны, едва первые петухи — а петухи в Ковчеге были, потомки тех немногих кур, что пережили катастрофу, — начинали свою утреннюю перекличку.

В восточной части города, у самого подножия скалы, где река делала крутой изгиб, стояла мастерская, которую все называли просто «лабораторией». На деле это был цех — низкое, приземистое здание, сложенное из речного камня и брёвен, с высокой трубой, из которой даже сейчас, в ранний час, уже поднимался дымок. Здесь работал Дедушка.

Платон Сергеевич Солёнов — он же Дедушка, он же «главный по чудесам», как его в шутку называла Алиса, — стоял у верстака и разглядывал чертёж. Чертежу было от силы полчаса: он набросал его углём на гладкой доске, пока завтракал, и теперь, щурясь в свете масляной лампы (электричество в мастерскую пока не провели — ирония судьбы, учитывая, что именно он его и изобрёл), проверял расчёты.

— Не сходится, — пробормотал он себе под нос и потянулся за тряпкой, чтобы стереть одну из линий. — Если шестерня на восемь зубьев, передаточное число будет три и семь десятых. А нужно три и две. Значит, либо шестерня на девять, либо ведущее колесо меньше. А колесо меньше нельзя — не выдержит нагрузки...

Он говорил сам с собой уже много лет. Эта привычка появилась ещё в Ленинграде, в конструкторском бюро, где он часто работал по ночам в одиночестве. Коллеги посмеивались, но он считал, что проговаривание мыслей помогает думать. Может, так и было. А может, ему просто не хватало собеседников — после смерти Лиды он так и не научился заполнять тишину чужими голосами.

Дверь скрипнула. В мастерскую вошёл Кирилл — молодой, широкоплечий, с вечно взъерошенными волосами и руками, испачканными машинным маслом. Он был в старой кожаной куртке, под которой виднелась серая рубаха, и в сапогах, заляпанных глиной. Видно было, что он уже успел побывать на реке — проверял водяное колесо, которое питало генератор.

— Доброе утро, Платон Сергеич, — сказал он, проходя к своему месту. — Колесо в порядке. Лопасти держат, подшипники не греются. Я смазал на всякий случай.

— Доброе, — отозвался Дедушка, не поднимая глаз от чертежа. — А ты чего так рано? Солнце едва встало.

— Не спалось. — Кирилл пожал плечами. — Решил, что лучше делом заняться, чем в потолок смотреть.

Дедушка наконец оторвался от чертежа и посмотрел на ученика поверх очков. Очки у него были старые, с треснувшим стеклом на левом глазу и дужкой, перемотанной синей изолентой — других не было. Но и в этих он видел достаточно, чтобы заметить: с парнем что-то не так.

— Опять с Юлей поссорился?

Кирилл вспыхнул и отвернулся к стеллажу с инструментами.

— Ничего я не ссорился. Просто... не спалось, я же сказал.

— Врёшь ты плохо, — констатировал Дедушка и вернулся к чертежу. — Впрочем, дело твоё. Не хочешь говорить — не говори. Но если понадобится совет — ты знаешь, где меня найти.

Кирилл ничего не ответил и принялся перебирать детали на верстаке. Шестерёнки, медные контакты, обмотки — всё это было ему знакомо до последнего винтика. Он работал с Дедушкой уже больше года и за это время научился многому. Не только инженерному делу — он научился терпению, которого ему так не хватало в юности, научился думать прежде, чем делать, научился находить ошибки не только в расчётах, но и в себе. Но с людьми всё ещё было сложно. Особенно с теми, кто был ему дорог.

С Юлей они не ссорились — не то слово. Просто вчера вечером, когда они сидели на берегу и смотрели на закат, она вдруг сказала то, чего он не ожидал. Сказала тихо, почти шёпотом, глядя не на него, а на море: «Кирилл, я хочу, чтобы ты знал... Ты мне очень дорог. Больше, чем брат». И замолчала. А он не нашёлся что ответить. Сидел как дурак, смотрел на воду и молчал. Она подождала, а потом встала и ушла. И сегодня утром он проснулся с мыслью, что всё испортил.

Он думал об этом, перебирая медные контакты, и не сразу заметил, что в мастерскую вошёл ещё один человек. Это был Тимур — молодой казах, прибившийся к Ковчегу год назад. Он был худощав, но жилист, с быстрыми, точными движениями и вечно прищуренными глазами, привыкшими всматриваться в степные дали. Лошадей он знал и любил, но Дедушка разглядел в нём талант к механике и взял в ученики.

— Ассалаумагалейкум, Платон-ага, — произнёс он с лёгким акцентом.

— Ва-алейкум-ассалам, Тимур, — ответил Дедушка, не поднимая головы. — Ты вовремя. Помоги Кириллу с обмоткой. Нужно намотать четыре катушки по двести витков. Медная проволока на складе, я проверял.

Тимур кивнул и прошёл к своему месту. Он был немногословен, но это было не высокомерие, а природная сдержанность. Он многое пережил за свои двадцать с небольшим лет — гибель семьи, скитания по мёртвой степи, одиночество, — и слова для него были ценностью, которую не разбрасывают попусту. Но с Дедушкой и Кириллом он говорил охотнее, чем с другими.

Работа закипела. Кирилл нарезал медную проволоку, Тимур готовил сердечники — железные стержни, выкованные в кузнице Прохора. Дедушка продолжал колдовать над чертежом, время от времени стирая линии и нанося новые. В мастерской пахло машинным маслом, канифолью и горячим металлом. Этот запах был для Дедушки лучшим ароматом в мире — он напоминал ему о заводе, о цехе, о тех днях, когда он был молодым инженером и мог свернуть горы.

— Платон Сергеич, — подал голос Кирилл, не отрываясь от работы, — а вот эта новая штука, которую вы проектируете... Она правда сможет передавать голос на расстояние без проводов?

— Теоретически — да, — ответил Дедушка. — Но до практики ещё далеко. Рация, которую мы собрали, работает на старой лампе. А эта, новая, должна быть полностью нашей сборки. Никаких трофейных деталей. Только то, что мы можем сделать сами.

— И на какое расстояние?

— Если расчёты верны — на несколько километров. Может, на десяток. Но это только начало. Когда-нибудь мы сможем говорить с Алтаем без посредников.

— Это было бы здорово, — мечтательно произнёс Тимур. — Я бы хотел поговорить с Чегемом. Он мудрый.

— Ещё поговоришь, — пообещал Дедушка.

В мастерской снова воцарилась тишина, нарушаемая только стуком инструментов и шорохом чертежей. Но тишина эта была уютной, рабочей — такой, в которой хорошо думается и хорошо работается.

---

В противоположном конце города, у западной стены, где скалы подступали почти вплотную к жилым домам, располагался лазарет. Это было просторное здание, сложенное из толстых сосновых брёвен, с большими окнами, выходящими на море. Вера говорила, что больным нужен свет, — и добилась, чтобы окна были в каждой палате. Она вообще многого добилась за время существования Ковчега. Её слушались не из страха, а из уважения — и это было дороже любого формального авторитета.

Этим утром в лазарете было тихо. Двое пациентов — оба из новоприбывших, оба с лёгкими простудами — спали в дальней палате. Вера сидела за столом в приёмной и перебирала травы. Ромашка, зверобой, тысячелистник, душица — всё это было собрано ещё летом и теперь, высушенное и разложенное по холщовым мешочкам, ждало своего часа. Вера знала каждую травинку не только по названию, но и по запаху, по цвету, по тому, как она крошится в пальцах. Её бабушка, знахарка из-под Костромы, учила её этому с детства. «Травы — это не лекарство, — говорила бабушка. — Это помощь. Лекарство — внутри человека. Травы только помогают ему проснуться». Вера запомнила это на всю жизнь.

Дверь приоткрылась, и в лазарет заглянула Марина. Та самая Марина, что когда-то, в «Кедровом логе», была одной из первых женщин, примкнувших к отряду Константина. С тех пор она мало изменилась — только седины в светлых волосах прибавилось да морщинки вокруг глаз стали заметнее. Но взгляд остался тем же — острый, живой, всё подмечающий.

— Вера, ты не спишь? — спросила она, хотя видела, что не спит.

— Заходи, Марин. Что случилось?

— Да ничего особенного. Просто хотела узнать, не нужно ли помочь. Я сегодня свободна до полудня.