Там, где меня нет

Подойдя к могиле свекрови, скользнула взглядом по памятнику. Ей всегда казались фальшивыми все эти разговоры с надгробиями, что показывают в кино. Даже мысленные. О чем говорить с мертвыми? Тем более о чем говорить, когда столько было сказано при жизни? Но все равно поздоровалась про себя: «Привет, Ингрид».

Принялась срезать засохшие нарциссы и тюльпаны, складывая рядом аккуратной кучкой. Свекровь наблюдала за ней с фотографии на памятнике. С тем же выражением лица, с каким смотрела на нее, пока была жива. И сколько было слез, скандалов и претензий у Эллы к Антону из-за этого выражения лица, с которым свекровь всегда входила в их дом. А стоит перед глазами все время почему-то другое. То, с каким она лежала в хосписе и смотрела на медсестру, приносившую ей морфий.

Элла взяла одну из висевших для общественного пользования леек, сходила за водой. Полила анютины глазки, выкинула мусор, собрала перчатки, маленькую лопатку и грабли. Уходя, обернулась. Ингрид смотрела ей вслед. Как будто мягче, чем обычно.

Идя по аллее, ведущей к выходу с кладбища, Элла вдалеке увидела знакомую фигуру. Леон. Снова почувствовала себя неловко. Особенно после того, как она игриво предложила ему взять паэльи с собой. Он отказался. И ей почудилось, что посмотрел на нее как на чокнутую домохозяйку. Наверное, лучше было бы сейчас прошмыгнуть, чтобы он ее не заметил. Хотя… любопытно, к кому он пришел. Ах да… у него мать недавно умерла. Видимо, Элла слишком долго наблюдала за ним, потому что Леон обернулся. Поднял руку в приветствии и снова отвернулся к могилам.

Так и есть, свежее захоронение рядом с двумя другими. Леон спросил:

— Кого вы навещали?

Опять это «вы». Из молодежи, крутившейся в их доме, он единственный обращался к ней так. Как будто нарочно подчеркивал ее возраст и дистанцию между ними. Эта старомодная вежливость раздражала и нравилась.

— Свекровь.

— Вы ее любили?

Снова вопрос какой-то неудобный, заставляющий или задуматься, или сразу соврать.

— Ты думаешь, для того, чтобы ходить к могилам, нужно обязательно любить тех, кто в них лежит?

— Конечно. Иначе зачем это все? Зачем вообще ставить опознавательный знак, что здесь кто-то лежит.

Элла перевела взгляд на надгробные плиты, перед которыми они стояли.

Пожилая женщина. Бабушка, наверное. И девочка… Господи боже, всего два годика.

Сердце заныло от жалости.

— Это твоя сестра?

— Да.

— Что с ней случилось?

— Она умерла.

Пока Элла придумывала, что сказать, Леон пояснил:

— Мать ехала пьяная за рулем, Эмили была с ней в машине.

Это о чем-то напомнило Элле. Она посмотрела на дату смерти. Ну конечно… Молодая многодетная мать ругалась по телефону со своим бойфрендом. Солнце слепило глаза. Элла знает этот участок дороги. Там всегда опасно ездить на закате. Маленькая девочка сидела впереди. То ли она была плохо пристегнута, то ли вообще без детского сиденья. Мать не справилась с управлением и врезалась в отбойник. Девочка долго была в коме.

Еще она смутно помнила, что тогда был организован сбор пожертвований детям той беспутной матери. Наверное, Леон — второй сын. Говорили, что они все были от разных отцов.

Элла заметила, что он избегает смотреть на нее. Набралась смелости дотронуться до его плеча и тихо сказать:

— Леон, мне очень жаль.

— Мне тоже, — коротко бросил он и пошел к выходу.

Элла стояла в нерешительности, не зная, что делать. Пойти за ним? Окликнуть? Догнать? И, остановив, мучительно подбирать правильные слова, которые ему говорит каждый, узнав его историю?

Он обернулся:

— Вас подвезти?

— Спасибо. Я на машине.

Леон кивнул и пошел дальше. А Элла продолжала вглядываться в лицо маленькой девочки на сером гранитном камне.

В местных СМИ тогда поднялась страшная шумиха на тему, куда смотрят социальные службы, как допустили, что такая мать воспитывала детей, и так далее. В те дни Элла как-то гуляла с совсем еще маленькими Кристианом и Ким по центру города и увидела впереди тележурналистов. Ей захотелось свернуть в проулок, чтобы не попасть в кадр, но Крис выбрался с заднего сиденья двойной коляски и побежал им навстречу — к своей любимой витрине детского магазина, где был выстроен город из кубиков лего. Молоденькая журналистка просияла жадной улыбкой и заспешила в сторону Эллы.

— Вы-то нам и нужны, — радостно сообщила она и, резко погрустнев, соответствующим тоном поинтересовалась, слышала ли Элла о произошедшей трагедии.

Элла оторопело уставилась в объектив камеры на тощем плече оператора. Промямлила, как это ужасно, бросая взгляд то на Криса, то на Ким, которая вслед за братом намеревалась вылезти из коляски. Журналистка спросила еще что-то про ответственность, про права и полномочия, Элла напряженно отвечала, не зная, как от нее отделаться, и, разнервничавшись под конец, широко и глупо улыбнулась в камеру. Телевизионщики поблагодарили ее и, заметив новых прохожих, метнулись на другую сторону улицы. Элла оторвала детей от витрины, усадила в коляску и в мерзком настроении пошла дальше, думая про себя, что если последний кадр не вырежут, то каждый, кто его увидит, будет думать, какая она дура.

Глава 9

«Может, не бегать сегодня?» — глядя на тучи, висевшие над католической церковью, размышляла Элла. Она стояла в саду и пыталась угадать, пойдет дождь или немецкая погода играет свою любимую игру в непредсказуемость. Сейчас увешаю все небо хмурыми тучами и просто попугаю вас, а завтра будет только солнце и ветер, нагоняющий легкие облачка, и вы ни за что не поймете, откуда пошел дождь.

«Нет, надо, надо. Пропущу сегодня, потом завтра, а потом вообще брошу и расползусь во все стороны», — наставляла себя, хотя прекрасно понимала: если она бегает уже десять лет, пропуск одного дня не разрушит привычку. Но принятое когда-то решение держать себя в ежовых рукавицах каждый раз в таких ситуациях брало верх.

Дождь все-таки пошел. Неожиданно сильный. Элла спряталась от него в кондитерской. Сначала встала у дверей в надежде, что он быстро прекратится.

— Садитесь за столик, — пригласила знакомая продавщица, — возьмите себе что-нибудь.

— У меня денег с собой нет, — смущенно ответила Элла.

— Я же вас знаю, — с провинциальной доверчивостью удивилась продавщица. — Когда в следующий раз придете, тогда и заплатите.

Элла умилилась, тепло поблагодарила, взяв капучино и воды. Села за столик у окна во всю стену. «Планы нарушены, — с непривычным для таких случаев спокойствием рассуждала про себя. — Весь день насмарку». Рассматривала проезжающие мимо и останавливающиеся на светофоре машины, капли на стекле, вспыхивающие от света фар.

— Доброе утро, — услышала над собой.

Повернулась на голос. Внутренне вздрогнула.

— Пережидаете дождь? — спросил Леон, бросив взгляд на ее спортивный костюм. — Можно я с вами присяду?

Она кивнула, хотя предпочла бы, чтобы он сел где-то за другим столиком и они старательно делали бы вид, что не видят друг друга. А потом, уходя, один из них случайно заметил бы другого, чтобы торопливо поздороваться и попрощаться.

— Я только закажу себе поесть. — Он повесил джинсовую куртку на стул и, словно оправдываясь, добавил: — Надо было рано к нотариусу, а я проспал, не успел позавтракать. — Потер пальцами лоб и посмотрел застенчиво, как будто проверяя, не рассердилась ли она.

«Права Ким. В нем и правда есть что-то милое», — украдкой рассматривала его Элла, пока он стоял у кассы. Она выпрямила спину, незаметно провела рукой по шее, проверяя гладкость кожи. После сорока нужно постоянно следить, как наклонить голову, как повернуть, чтобы кожа на шее не смотрелась скомканной тканью. «И что мне в нем кажется таким знакомым? Может, я видела фотографии детей в газетах после той трагедии?»

Леон вернулся за столик со стаканом сока и большим сэндвичем и принялся за еду. Элла чувствовала себя неуютно: вроде надо о чем-то говорить, и непонятно, с какой фразы или вопроса начать. Но вместе с тем ей нравилось незаметно наблюдать, как он вкусно ест.

— Так ты был у нотариуса?

— Да. Мы с братом отписали сестре свои доли в квартире.

— Вот так, совершенно безвозмездно?

— Ну она вроде как должна нам что-то выплатить, — уклончиво ответил он. — Но мы же знаем, что ничего не получим.

Он снова начал с аппетитом жевать. Потом сделал большой глоток сока. Коснулся пальцами столешницы, тихо выстукивая какой-то ритм. Элла зачарованно уставилась на его пальцы. Повисла пауза.

— Да, — вздохнула она, чтобы ее заполнить.

— Да, — согласился Леон. — Я тоже терпеть этого не могу.

— Чего?

— Когда сидишь с человеком, которого плохо знаешь, и надо бы что-то сказать, а ты не можешь придумать тему. И хочется уйти, но это как-то неприлично.

Она смутилась.

— Если вам совсем не о чем со мной говорить, расскажите, какое пирожное вам хочется, и я куплю. Тогда это будет моя забота — придумывать тему для разговора, потому что я уже поел, а вы начнете.

Элле вдруг стало непривычно легко. Как если бы она сидела в наглухо застегнутом узком пиджаке, а Леон своими словами расстегнул половину пуговиц. Она засмеялась.

— Почему ты решил, что я хочу пирожное?

— Вы смотрите мне за спину. Там витрина с ними.

— Но там и выход тоже, — напомнила она.

— Мне приятнее думать, что вы хотите пирожное.

— Пирожное и правда хочу. Но сейчас не буду.

— Отчего же?

— Ну… я вроде как на пробежке. Это неправильно.

Леон посмотрел в окно.

— Мне кажется, пробежка на сегодня закончена. По крайней мере, на ближайший час. Если хотите, я отвезу вас домой. Я на машине.

Элле хотелось отказаться, но она согласилась. Все-таки дела ждут, да и промокнуть до нитки перспектива так себе. У выхода из кафе Леон поднял над собой куртку и пригласил:

— Запрыгивайте под мой «зонт».

Элла удивилась: ей казалось, что это поколение не такое сообразительное, не такое вежливое и внимательное. Она нерешительно смотрела на него.

— Ну что же вы? Иначе промокнете.

Они бежали несколько метров до машины, прячась под его курткой от проливного дождя. И в этот самый момент она снова ощутила себя совсем девчонкой. Первокурсницей. Хотелось прыгать по лужам и обрызгать его и себя. И испытать от этого восторг юности и свободы. Сев в машину, не выдержала и радостно сказала:

— Давно так не бегала под дождем.

— Можем побежать до вашего дома, — пошутил Леон.

— Ну нет уж. Поехали.

Элла украдкой огляделась. Одометр показывал больше двухсот тысяч наезженных километров. На заднем сиденье небольшая картонная коробка, какие-то диски, темный пиджак. «Для нотариуса, наверное». Ливень разошелся так, что дворники на лобовом стекле перестали справляться с потоком воды.

— Никогда такого не видела, никогда в жизни, — нервно забормотала она.

— Я тоже, — ответил Леон, крепче сжав руль, когда их обдало очередной волной от медленно проехавшей навстречу машины.

— Леон, — еще больше разнервничавшись, сказала Элла, — сверни куда-нибудь, переждем. Это становится страшно и опасно.

Он свернул в проулок рядом с пустующим участком с торчащими из травы табличками: «Частное владение. Вход запрещен», заглушил мотор, прибавил у радио звук.

«А теперь-то о чем разговаривать?» — снова напряглась Элла.

Словно услышав ее мысли, Леон начал болтать про музыку. Стало приятно оттого, что он взял инициативу в свои руки. И даже если он сейчас замолчит, можно будет задать пару вопросов, продолжающих тему. Ну что-то вроде: «А нравится ли тебе то, что играет Кристиан с ребятами? На чем, кроме барабанов, ты еще умеешь играть? И да, как долго ты еще пробудешь в городе?..» А там это светопреставление наконец закончится. Когда-нибудь ведь должно закончиться, и он отвезет ее домой. Зазвучала популярная песня. Леон сказал, что ее поет не совсем женщина — или, вернее, совсем не женщина. Элла, не разделяющая европейской моды на толерантность, доходящую до абсурда, подхватила тему. Но с осторожным юмором, а то, кто знает эту молодежь, решит еще, что у нее крайне консервативные взгляды, и какая-нибудь резко сказанная ею фраза навредит или детям, или, чего доброго, мужу. Но Леон забавно иронизировал, что сейчас часто непонятно по голосу, кто поет — мальчик или девочка. И даже по внешнему виду исполнителя это иногда трудно понять, а уж определить, кто ему нравится, мальчики или девочки, вообще не представляется возможным. Элла совсем расслабилась, засмеялась и зачем-то спросила: «Ну а тебе кто нравится? Мальчики или девочки?»

Леон смотрел на нее пару секунд, словно раздумывая, что ответить, а потом неожиданно наклонился и поцеловал. Она ошарашенно отпрянула от него, лихорадочно соображая, как реагировать. Дать пощечину как-то уж совсем мелодраматично.

— Ш-ш-ш-ш-ш, — произнес Леон, словно успокаивая ребенка. Ласково потянул к себе и поцеловал снова.

Элла резко вырвалась.

— Больше никогда… — возмущенно сказала она громким шепотом, хотела что-то добавить, но не смогла придумать, что именно. Буркнула: — Черт знает что!

Рывком открыла дверь и выскочила из машины. Натянула на голову капюшон ветровки и быстро пошла под дождем. Леон смотрел ей вслед, облокотившись на руль, пока она не исчезла из вида.

Прибежав домой, нервно стаскивая с себя мокрую одежду, повторяла про себя: «Господи, сделай так, чтобы никто не видел. Это же какой позор… позорище, целоваться с мальчишкой… с каким-то сопляком в машине… наглость какая». Надела платье-рубашку, ткань была теплой и мягкой, завязала пояс. Уже более спокойно рассудила: «Нет, я не целовалась. Это он меня поцеловал. А я убежала. Все правильно. Я испугалась и убежала».

Потом она занималась привычной рутиной, разве что значительно быстрее, чем обычно, словно произошедшее придало ей сил и бодрости. И этот темп, будто в лихорадке, позволял не думать о случившемся, а еще о том, как в кондитерской она то и дело бросала взгляд на выемку между ключицами, которая была видна из-за двух расстегнутых верхних пуговиц его светлой рубашки.

Вечером зашла в кабинет к сидящему над бумагами Антону. Присела на подлокотник черного кожаного кресла, обняла, прижалась щекой к виску. Он улыбнулся и машинально погладил ее по бедру. Продолжил читать. Элла посмотрела на его затылок с редеющими волосами. Хотела что-то сказать, но по тому, как он едва уловимо повел плечами, словно пытаясь стряхнуть ее руку, поняла, что ему некогда. Она и сама не понимала, чего хотела. Зачем пришла? Ему же не расскажешь… Вздохнула, виновато прижалась, поцеловала в макушку и вышла.

Постучалась в комнату Кристиана. Он писал что-то в большой тетради, низко над ней склонившись.

— Дорогой, что ты делаешь? — спросила просто, чтобы убедиться, что Леон ничего ему не сказал.

— Уроки учу, — пробурчал он.

— Ты хорошо видишь? Ты так низко склонился.

«Пусть он на меня посмотрит, чтобы я точно успокоилась». Подошла, потрепала по волосам, нагнулась посмотреть, что он пишет.

— Нет? — улыбнулась, заглядывая в глаза. Словно он — большой, а она — маленькая.

— Элла, хорошо все. Успокойся, — повернувшись к ней, ответил сын.

В последний год он начал иногда называть ее по имени. С насмешливой снисходительностью в голосе. Обычно это было признаком хорошего настроения.

* * *

Через несколько дней Леон приехал вместе с Кристианом, но в дом не зашел. Элла и не узнала бы об этом, но Крис крикнул что-то из прихожей, и с улицы ответил знакомый голос. Она почувствовала облегчение, но внутри неприятно кольнуло.

В другой раз Леон пришел вместе с другими. Она сначала спряталась, чтобы не столкнуться с ним, а затем быстро уехала, выдумав какую-то причину. Со временем все как будто бы забылось, он начал снова оставаться допоздна и ужинать. Элле иногда казалось, что он за ней наблюдает. Внутри обдавало приятным холодком, и становилось страшно сделать неловкое движение. Она оборачивалась и разочарованно отмечала про себя, что Леон на нее не смотрит. Выходила на террасу, где либо пила кофе и читала, стараясь не сутулиться, либо шла к своим цветам. Рвала сорняки, подвязывала пионы, розы, подкармливала гортензии и ненавидела себя… за то, что обратила внимание на парня, который на полжизни моложе.

Однажды после обеда она привычно возилась в саду, когда Леон вышел на террасу.

— Красивые цветы.

Элла испуганно обернулась. Он сел за стол, у самого дверного проема, и лениво пояснил:

— Крису позвонила какая-то девчонка. Мне показалось, что он хочет с ней поговорить без меня в комнате.

— Какая деликатность, — усмехнулась Элла.

— Вы не угостите меня кофе?

Сняв садовые перчатки, нарочито небрежно бросила их на траву. Проходя мимо, задела широкой юбкой колено Леона. Он неожиданно схватил ее за руку. Элла онемела, потом резко дернулась и шикнула:

— С ума сошел!

Он сжал ее руку крепче, поднес к губам и поцеловал, не отрывая взгляда от ее лица. Она закрутила головой и противным фальцетом закричала:

— Кристиан!

Вырвала руку, взлетела по лестнице на второй этаж. Сын как раз выходил из своей комнаты.

— Где Леон?

— Ждет тебя на террасе. Дорогой, вы не могли бы с ним сейчас съездить купить соли.

— У тебя… нет соли? — недоверчиво спросил Крис.

— Розовая закончилась, а она мне сегодня очень нужна.

— Ну ладно… — неуверенно сказал он. — Сбрось фото, как выглядит.

Элла стояла в окружении столешниц своей идеальной открытой кухни, ощущая себя словно за баррикадами. Заметила, как Леон ухмыльнулся в пол. Когда за ними захлопнулась дверь, она бестолково заметалась. Войдя в спальню, упала лицом в подушки, потом перевернулась на спину и рассмеялась.

Глава 10

— Антон, ну я же тебя предупреждала! Несколько раз причем! — начиная краснеть, выговаривала Элла в трубку. — Ну как ты мог забыть?!

Он оправдывался и извинялся. После спросил, где это и до скольки все мероприятие.

— Если я не поздно закончу, то приеду.

— Ты не приедешь, — горько ответила Элла и нажала отбой.

Постояла в задумчивости в гардеробной. «К черту весь этот твой любимый женственный стиль, Антон», — мстительно решила она. Поднялась в комнату дочери, открыла шкаф. Вынула из одной аккуратной стопки рваные шорты, из другой — короткий топ. Приложила к себе, глядя в зеркало, решила, что она, конечно, очень злится на мужа, но это будет чересчур. Фигура позволяет, да вот возраст уже не тот. И что скажет Антон, когда она в таком виде явится домой? Вернулась в гардеробную. Достала легкие светло-голубые джинсы и белую майку. Подумав, что так будет слишком просто, взяла белый пиджак. Неприязненно оглядела босоножки с серебристыми ремешками на высоком каблуке, вздохнула и все-таки влезла в них.

У кафе, которое открывала Вероника, было празднично от гирлянд из воздушных шаров, высоких столов с белыми скатертями, нарядных людей и то и дело стреляющих пробок шампанского. Элла облегченно выдохнула, сразу заметив в толпе пару знакомых, к которым можно было прилепиться и поболтать о кафе, об открытии и ни о чем.

Вероника была в брючном костюме, который делал ее больше похожей на финансового консультанта, чем на хозяйку уютного кафе. Срывающимся от переполнявших ее чувств голосом она поблагодарила всех пришедших и перерезала ленточку. Элла вместе с остальными умилилась и похлопала. Внутри кафе было душно, пахло едой и выдыхающимся алкоголем. Элла рассматривала черную матовую посуду на белых скатертях, смотревшуюся очень по-офисному. Если бы она здесь работала, то оживила бы строгие столики веселыми салфетками, маленькими вазочками со стебельками лаванды. На стены повесила бы картины, а еще лучше — стильные фотографии. Элегантный шкаф с посудой тоже можно сделать интереснее. Например, покрасить заднюю стенку в цвет занавесок, тогда чашки и блюдца в нем станут заметными. Элла поймала себя на ощущении, что ей показывают фильм, частью которого она могла бы стать. Причем блестяще сыграть в нем одну из главных ролей.

Смущенно улыбаясь, она протискивалась между гостями в сторону кухни.

— Ну как тебе? — подошла к ней Вероника.

— Грандиозно.

— Не передумала?

Элла замялась.

— Пойдем, покажу тебе кухню и с Паулем познакомлю.

— Тебе, наверное, некогда…

— Элла, я хочу, чтобы у меня работали люди, в которых я уверена и которым могу доверять. Ты как раз из таких. И мне выгоднее потратить время сейчас, соблазняя тебя на работу, чем месяцы искать и пробовать чужих.

— Ты прямо как бизнес-леди рассуждаешь.

— Так я и есть теперь бизнес-леди.

Внутри неприятно кольнуло. Зависть? Они были знакомы десять лет. Вероника начала когда-то готовить у себя на кухне на детские дни рождения мамочкам, живущим по соседству, потом зарегистрировалась как кейтеринговая фирма, а потом решила, что пришло время осуществить мечту и стать хозяйкой собственного кафе.

Кухня была новенькая, с иголочки. Элла подошла к столешнице, провела рукой по прохладной поверхности. Отчаянно, до дрожи захотелось творить в этом блестящем металлом пространстве. Заинтересованно оглядела креманки, в которых, словно лепестки цветов, на соусе расположились тигровые креветки.

На кухню вернулся шеф-повар. Он выглядел измотанным, хотя старался напустить на себя невозмутимый вид. От него пахло свежевыкуренной сигаретой, а надпись «шеф» на кармане поварского кителя была испачкана пеплом. Вероника протянула Элле креманку. Попробовав, та начала расхваливать соус, прикидываясь, что не может понять, какой именно компонент придает ему необычные нотки. Шеф потеплел: все дело в коньяке, которого он добавляет чуть больше, чем принято. Элла попросила разрешения посмотреть, как он будет работать. Она не будет мешать, только наблюдать. Увидев ножи Güde, восхищенно зацокала языком.

— Удобные?

— Хочешь попробовать?

Элла погладила гладкое дерево ручки, осторожно провела пальцем по лезвию.

— Может, нужно что-то порезать?

Пауль усмехнулся, положил перед ней небольшой кусок филе тунца.

— На тартар.

Элла начала резать слегка отдающее в лиловый мясо небольшими кубиками. Хотелось сопеть от удовольствия. Останавливало лишь то, что за спиной стоял Пауль.

— Ну как? — спросил он горделиво, словно ножи были его творением.

— Бесподобные ощущения.

Он взял пальцами крошечный квадратик рыбы, одобрительно кивнул. Элла благодарно улыбнулась. Потом Пауль разложил приготовленный им тартар по тарелкам с помощью металлического кольца и украсил листиками кресс-салата. Вместе с официантками пошел разносить гостям. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как желание стать частью этого маленького уютного мира отступает в клетку годами устоявшегося графика и страха поменять что-то в жизни.

Элла вернулась в зал, нашла свежеиспеченную хозяйку, чтобы попрощаться. Вероника от суеты, эмоций и окружавших ее людей, казалось, не заметила ни ее извинений, ни раннего ухода. Элла замешкалась пару секунд рядом с ней, сама не понимая, в ожидании чего; направляясь к дверям, с сожалением помахала оставшимся на ужин знакомым. Села в машину. Домой не хотелось, поэтому она поехала в центр.

Город, который она так и не смогла полюбить, дышал ласковым теплом и вечерней романтикой. Элла несла пиджак в руках, сосредоточенно глядя под ноги и размышляя о том, каким мог бы быть этот вечер, если бы она решилась работать у Вероники. «Мы можем сделать дни твоего авторского меню или завтраки. Я тут хозяйка, могу себе все позволить. Ну неужели тебе неинтересно выйти на новый уровень? Попробовать творить не только на своей кухне», — соблазняла подруга. Перспектива покончить со статусом домохозяйки вдохновляла. И Элла согласилась хотя бы подумать над предложением. Но мысли о том, что нужно будет полностью перестраивать свой график и налаженный, как хорошие часы, быт, тянули вниз, как те раки в ведре, не дающие одному из них выбраться наружу. И ведь нужно будет поговорить с Антоном. Как он среагирует на ее намерение работать на кухне в кафе? Вот если бы она пошла к нему в фирму каким-нибудь бухгалтером, или кем там еще он ее у себя видел… Но нет, она вдруг идет работать куда-то поваром — почему? Зачем? При их-то достатке. Он может воспринять это как выпад против него.