Развод с драконом. Долг очага, который не отдают

Я поела. Хлеб был чёрный, вчерашний, и масло на нём было солёное, и я сидела на табурете у окна и смотрела, как Март во дворе несёт воду, и думала, что вечером он придёт снова, и я снова буду молчать, и он снова будет молчать, и камин за его спиной будет трещать, и это ничего не значит.

Ничего.

Вечером он пришёл не в лечебницу. Он пришёл в кухню, и это было хуже, потому что в кухне я стояла босиком на каменной плите, и плита была тёплая, и между моих пальцев просачивалось знакомое тепло, и я не хотела, чтобы он видел, как мои ступни розовеют от чужого дома.

У него под мышкой была папка. Тёмная, кожаная, с тиснёной буквой «М», и я знала эту папку — в ней носили счета, которые нельзя показывать при слугах.

— Девять, — сказал он вместо приветствия и положил папку на стол.

Я не двинулась с места. Котёл за моей спиной тихо булькал, и вода в нём была чистая, и пар поднимался ровно, и я знала, что если я сейчас обернусь, он увидит, как мои пальцы дрожат, а если не обернусь, он увидит, как розовеет кожа у меня на щиколотке.

— Девять счетов, — повторил он. — Которые ты отказалась принять утром. И ещё семь, которые пришли с гонцом от казначея. Всего шестнадцать. Подпиши.

— Я не отказывалась, — сказала я, всё ещё не оборачиваясь. — Я сказала, что у меня нет твоей подписи под допуском.

— Подпись будет утром.

— Утром я приду к ключнице и распишусь в её книге. В твоей — потом.

Он молчал. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и каменная плита под его каблуком чуть скрипнула, и плита под моими босыми ступнями в тот же миг стала прохладнее, на полградуса, не больше, но я это почувствовала сразу, потому что три года назад я знала в этом доме каждую плиту на ощупь, и дом меня тоже знал, и если он злился — а он злился, когда один из нас врал — камень отзывался холодом под тем, кто врал, и теплом под тем, кто говорил правду.

Я обернулась. Он стоял у дверного косяка, и плечом опирался о стену, и папка лежала на столе, и его пальцы лежали на папке, и я смотрела на его пальцы, и не на его лицо, потому что его лицо я сегодня уже видела утром, в коридоре, когда он прошёл мимо и буркнул что-то себе под нос, и мне этого хватило.

— Положи счета на стол, — сказала я. — Я посмотрю.

— Их нужно подписать сегодня. Казначей ждёт.

— Казначей подождёт. Я — не подпишу, пока не увижу, за что.

Он стиснул челюсть. Я видела, как дрогнул мускул у него на скуле, и как его пальцы на кожаной крышке побелели, и как он медленно, очень медленно, разжал их, и снял папку со стола, и раскрыл её, и положил передо мной. Я не села. Я наклонилась над столом, и волосы упали мне на щёку, и я убрала их тыльной стороной ладони, той самой, с тонкой розовой корочкой на указательном пальце, и он увидел, и его взгляд задержался на моей руке на одно лишнее дыхание, и я сделала вид, что не заметила, и он сделал вид, что не заметил, и котёл за моей спиной булькнул громче, чем нужно, и я знала, что это значит — что дом заметил, и что ему это не всё равно.

Первый счёт был за сушёный лопух. Второй — за воск. Третий — за полотно на повязки. Четвёртый, пятый, шестой — за травы, которые я сама собирала вчера на рассвете, и я перебирала их, и номера были правильные, и количества были правильные, и у меня в горле стало тесно, потому что казначей всё считал честно, и это было хуже, чем если бы он считал нечестно, потому что на нечестный счёт я могла бы злиться, а на честный — нет.

На седьмом счёте я остановилась. Стоимость молока. Молоко я не покупала. Молоко мне приносила ключница, каждое утро, молча, в глиняном кувшине с отбитым краем, и я не просила, и ключница не говорила, что принесла, и я не записывала, и казначей записал.

— Это не моё, — сказала я. — Вычеркни.

— Казначей не вычёркивает.

— Тогда пусть он спросит у ключницы, откуда молоко. Ключница ответит, что от своей коровы. Казначей тогда спросит у коровы. Корова не ответит. Счёт закроют.

Он смотрел на меня, и я не подняла глаз, и мои пальцы лежали на листе, и я чувствовала, как бумага чуть пожухла под моей кожей — старая, рыхлая, тронутая подвальной сыростью, и я подумала, что в этом доме бумага портится быстрее, чем камень, и что камень здесь помнит дольше, чем бумага, и что мой указательный палец сейчас лежит на чужом счёте, и что под этим счётом, если содрать чернила, наверное, найдётся ещё одна стёртая подпись.

Я убрала руку.

— Подпишу восемь, — сказала я. — Седьмой — пусть казначей сам принесёт ключнице.

Он не ответил. Он смотрел на мою руку, на указательный палец, на розовую корочку, и я знала, что он видит то же, что и я: что порез заживает, что кожа заживает, что в этом доме всё заживает быстрее, чем должно, и что это не потому, что здесь хороший воздух, а потому, что дом меня не отпускает.

— Утром подпись, — повторил он тихо. — Придёшь к ключнице.

Я кивнула.

Он взял папку, и счёты, и перо, и сунул всё обратно, и пошёл к двери, и в дверях остановился, не оборачиваясь.

— Молоко я отмечу, — сказал он. — Утром.

И ушёл. И каменная плита под моими босыми ногами в тот же миг стала тёплой, по-настоящему тёплой, до щиколотки, и я стояла босая на чужом полу, и смотрела на дверной косяк, и на его плечо, которого там уже не было, и на тёмный прямоугольник папки, которую он забыл на столе, и я подошла, и открыла, и увидела под верхним листом ещё один, тонкий, почти прозрачный, и на нём была его подпись — не та, ровная, под допуском, а другая, косая, торопливая, и под ней стояло: «Молоко — ключница. Не в счёт». И я положила этот лист в карман, и сверху придавила каменной солонкой, и пошла к котлу, и сняла крышку, и посмотрела на свою руку, и подумала, что если он утром не придёт к ключнице, я эту подпись всё равно никому не покажу.

Я не пошла в кухню сразу.

Села на табурет, достала из кармана его листок, разложила на колене, разгладила пальцами. Чернила были ещё влажные, палец оставил синюю полоску на подоле, и я долго смотрела на неё, прежде чем сложить обратно. «Молоко — ключница. Не в счёт». Восемь слов, которые стоили больше, чем все восемь счётов, под которыми он сегодня расписался. Я знала, что он не придёт. Не потому что он не хотел, а потому что утром у казначея будет для него новая папка, и старейшина позовёт его к себе, и Бранн доложит про очаг в северном крыле, и до ключницы он не дойдёт. Молоко останется записано за мной, и ключница отметит, и в её тетради появится ещё одна строка о том, как я съела лишнее, и это будет правдой, и это будет ложью, и я не знала, чего больше.

Плита под ногами медленно остывала.

Я заметила это не сразу. Встала, прошлась до котла, подбросила полено, вернулась — и поняла, что иду босиком, и что камень под ступнями уже не тёплый, а просто камень, и что между щиколоткой и плитой нет того тихого разговора, который был, когда он смотрел на мой палец. Я остановилась посреди кухни. Прислушалась. Где-то в глубине стены что-то щёлкнуло — не камин, не труба, а как будто камень сжался, и ещё раз, и ещё, тихо, с тем самым звуком, с каким трескается лёд на луже в первый мороз. Я знала этот звук. Я слышала его три года назад, в ту ночь, когда он сказал мне уйти.

Я не хотела уезжать тогда. И сейчас я не хотела оставаться.

Это было разное. Тогда я не хотела уезжать, потому что любила кухню и слуг и его сына, и каменные стены, которые ещё помнили моё имя. Сейчас я не хотела оставаться, потому что понимала: если я останусь — из страха перед новой дорогой, из усталости, из того тёплого камня под пятками, который дом мне подсовывает, как собака подсовывает хозяину тапок, — то дом примет это за ответ, и тогда я уже не смогу уйти честно. Тогда я уйду, только когда снова стану не нужна. И это будет третий раз. И камню всё равно, третий или тридцать третий, — он считает только правду.

Я подошла к двери в коридор, прислонилась к косяку, сунула босую ступню под тёплую нижнюю петлю. Петля была тёплая, как живая. Я постояла, считая до десяти. На восьмом в коридоре послышались шаги — лёгкие, осторожные, по-мальчишечьи неровные. Я узнала бы его из тысячи.

— Мам, — сказал Кейлан из темноты, не подходя. — Ты не спишь?

— Не сплю, — ответила я.

— Я слышал, как он ходил. Думал, ты с ним.

— Со мной. Уже ушёл.

Он помолчал. Потом подошёл, встал рядом, тоже босиком, и я увидела, что он поставил свою ступню ровно на мою, как в детстве, когда мы с ним вот так стояли у печи и ждали, пока поднимется тесто. Его пятка была холодная, а моя тёплая, и камень под нами медленно, нехотя стал оттаивать.

— Молоко, — сказал он тихо. — Я сам отмечу. Утром. У ключницы. Скажу, что выпил.

Я посмотрела на его макушку, на тёмный завилок, который никак не хотел лежать. Мне захотелось намочить палец и пригладить, и я не стала.

— Не надо, — сказала я. — Не ври за меня.

— Я не за тебя. Я за молоко.

Я отнесла свою чашку к мойке и не обернулась, потому что знала: если обернусь, он ещё стоит, и это будет хуже, чем папка на столе. Папка осталась лежать на краю, и я слышала, как бумага внутри тихо потрескивает, остывая. Звук был тонкий, похожий на то, как трещит ледок на лужах в марте, когда снизу уже подходит вода.

— Элиса, — сказал он.

— Подожди, — сказала я, и плеснула воды на дно котла, чтобы не пригорело. — Дай мне руки занять.

Это была неправда. Руки у меня были заняты тем, что я их не поднимала. Но Рейнар не стал уточнять, потому что тоже знал, что это неправда, и потому что между нами уже два дня как установилось это молчание, в котором каждый знает, что другой знает, и оба делают вид, что не знают. Я слышала, как он подвинул табурет, как сел, не близко, не далеко, а ровно на ту дистанцию, на которой удобно передавать счета.

— Тут не только долги по кухне, — сказал он.

— Я вижу.

— Тут ещё лечебница. И бельевая. И прачечная.

Я наконец обернулась. Он сидел ровно, руки на коленях, папка лежала на столе между нами, и на ней я увидела пятно от его большого пальца — он её уже открывал, и чернила у него на подушечке были мои, потому что он расписался в моей книге утром, когда ключница не смотрела. Я заметила это пятно и не стала говорить. Подпись в чужой тетради — это его ставка, не моя.

— Сядь, — сказала я, и кивнула на второй табурет.

Он посмотрел на табурет, на меня, опять на табурет.

— Он короткий, — сказала я. — Я знаю.

Он сел, и колени у него оказались выше, чем нужно, и он это знал, и я это знала, и мы оба сделали вид, что не заметили. Между нами лежала папка. Я положила на неё руку — не на бумагу, на кожу обложки, и кожа была тёплая, потому что он её держал.

— Дай я, — сказала я.

— Я сам.

— Рейнар, я с утра считаю чужие счета. Дай я.

Он убрал руку. Я раскрыла папку, и первое, что увидела, была его собственная подпись внизу, размашистая, левее, чем обычно, и рядом, мелким почерком, кто-то дописал: «по распоряжению лорда». Кто-то из старейшин. Я провела пальцем по этой приписке и почувствовала, как бумага холодеет под подушечкой, и это была не моя фантазия, потому что в кухне стало на полградуса холоднее, и поварёнок Март зябко передёрнул плечами у плиты.

— Кто писал? — спросила я.

— Годрик.

— Ясно.

Я стала читать. Счета шли ровными столбцами, и каждый столбец был мне знаком, потому что половину из этих расходов я положила собственными руками в собственные книги. Лён для лечебницы. Сухие травы, которые везут из-за холма, и обоз в этом году задержали на три дня, и я писала об этом ключнице, и ключница молчала. Мазь от ожогов. Я остановилась на мази. Её я варила сама, и в книге расходов значилось «по рецепту дома», а рядом, другими чернилами, кто-то приписал «по закупке у чужих». Я провела пальцем по этой приписке, и ноготь зацепился за бумагу, и я почувствовала, как у меня на скуле затвердело.

— Рейнар.

— Да.

— Это ложь. Мазь я варила сама. Из своих трав. Из тех, что привезла в ящике.

Он не ответил. Я подняла глаза. Он смотрел на свои руки, и я впервые увидела, что он не знал. Что он подписал, не проверив, потому что доверял, а доверял, потому что так было проще.

— Ты не знал, — сказала я, и голос у меня был ровный, без злости, и это было хуже злости.

— Элиса.

— Нет. Подожди. Дай мне договорить, а то я потом не договорю.

Он закрыл рот. Я снова посмотрела в счета. Там, где я остановилась, шла строчка про воск для печати, и воск был чужой, не тот, каким я запечатывала свои банки, и это тоже было ложью, и я поняла вдруг, что вся папка — одна большая ложь, аккуратно собранная в кожаный переплёт и подписанная его именем.

— Зачем ты её принёс? — спросила я. — Если ты не знал.

Он молчал. Я видела, как у него на виске бьётся жилка, и я знала эту жилку, и знала, что он сейчас скажет то, что обычно говорят мужчины в его роду, когда не хотят признавать, что ошиблись: что он хотел как лучше, что он хотел, чтобы я увидела всё сама, что он принёс мне папку не для отчёта, а для того, чтобы я могла защититься.

— Рейнар, — сказала я. — Если ты скажешь «я хотел, чтобы ты сама», я встану и уйду.

Он посмотрел на меня. Потом сказал:

— Я хотел, чтобы ты сама.

Я не ушла. Я осталась сидеть, и он остался сидеть, и мы оба понимали, что я его поймала, и что он сам себя поймал, и что встать и уйти сейчас было бы милосердием, которого я ему не должна. Я положила ладонь на папку, и кожа под моей рукой стала прохладнее, потому что он убрал свою.

— Тогда слушай, — сказала я. — Мазь моя. Воск мой. Травы мои. Лён на лечебницу покупала я, через ключницу, и ключница может подтвердить каждую строчку, потому что я записывала. Обоз задержался, потому что дорогу размыло, и это не долг, это погода. Прачечная — там твоё, там я не лезла. Бельевая — там я нашла чужую рубашку, и это тоже не долг, это твоя вина, и платить за неё я не буду.

Он молчал. Я закрыла папку и подвинула её к нему.

— Забери, — сказала я. — И больше не носи мне бумагу, где кто-то другой пишет «по распоряжению лорда». Если лорд распоряжается, пусть лорд и пишет своей рукой.

Он взял папку. Пальцы у него были чуть влажные, и я увидела, как он их вытер о штанину, спрятав под стол, и подумала, что он делает так с детства, и что я видела этот жест, когда ему было четырнадцать, и что ничего в нем с тех пор не изменилось, и от этого мне стало больно, и я не дала боли подняться выше горла.

— Элиса, — сказал он, и голос у него был тот, который я не люблю, потому что в нём звучит «пожалуйста», а «пожалуйста» от него — это всегда чья-то чужая вина.

— Нет, — сказала я. — Не надо.

— Я хочу.

— Я знаю, что ты хочешь. Именно поэтому не надо.

Он закрыл рот. Я встала, подошла к плите, сняла крышку с котла и посмотрела на воду. Вода была ровная, белая, как утром, и я подумала, что котёл кипел без моей руки, и что лечебница грелась без моего слова, и что дом слушается меня через вещи, и что вещей у меня в этом доме почти не осталось, кроме ящика, который слуги поставили на главный стол, и крючка, где висит моё старое пальто, и ступени на третьей ступеньке, по которой он спотыкается, когда идёт ко мне.

— Кофе, — сказала я.

— Что?

— Кофе. Сядь. Я тебе сварю.

Он сел обратно. Я достала банку, ту самую, с моей печатью, от которой у старейшин сводило скулы, и отмерила, и поставила котёл поменьше, и огонь взялся сразу, и я подумала, что, может быть, это и есть та самая магия, о которой говорят старинные книги: не слово, не кровь, а просто руки, которые помнят, где у него печать, и где у меня крышка, и что варится в маленьком котле быстрее, чем в большом.

Я молчала. Он молчал. Поварёнок Март молча ушёл в кладовую, и шаги его стихли за дверью, и мы остались вдвоём, и это было неправильно, потому что в кухне всегда кто-то есть, и без свидетелей нам было слишком тихо, и слишком слышно, как капает вода из крана, и как потрескивает огонь.

— Я подпишу заново, — сказал он наконец.

— Подпиши.

— Своей рукой. Без «по распоряжению».

— Подпиши.

Он замолчал. Я налила кофе в две чашки, поставила перед ним ту, что с трещиной, потому что ровная была моя, и мне хотелось, чтобы у него в руках была трещина, а не гладкое. Он взял чашку, и пальцы у него легли точно туда, где у чашки была щербинка, и я поняла, что он знал, какую чашку я выберу, и что мы оба опять делаем вид, что не знаем.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответила. Я села напротив и обхватила свою чашку обеими руками, потому что у меня мёрзли пальцы, и потому что так я могла не смотреть на него, и он мог не смотреть на меня, и мы могли пить кофе в тишине, которая впервые за этот день не была ложью.

Мы постояли ещё. Камень под нами стал по-настоящему тёплым, и я подумала, что, может быть, это и есть тот самый ответ, который дом считывает раньше меня: не мой страх, не его приказ, а босые пятки на одной плите, и мальчик, который врет за молоко, и мать, которая не разрешает врать. Я положила руку ему на макушку. Он не стряхнул.

— Иди спать, — сказала я. — Завтра я сама.

Он кивнул и ушёл, и шаги его были уже не неровные, а ровные, отцовские, и я стояла в дверях и слушала, как они стихают на лестнице, и камень у меня под босыми ногами держал тепло, и я впервые за этот день не стала считать, кому я должна за это тепло, и кому придётся отдать, и просто стояла.

Глава 4. Бельевой шкаф

Я шла в бельевую не за рубашкой. Шла за чистым полотном для перевязки — у поварёнка снова пошла кожа на ожоге, и Мира сказала, что в кладовой под лестницей осталось два неподмоченных рулона, но ключ у неё не тот, а у ключницы, а ключница сегодня с самого утра у ребёнка, и лучше бы мне пройти самой, потому что ключница всё равно откроет, если я постучу, но не откроет, если постучит Мира, и у меня не было сил сейчас объяснять, почему.

Бельевая пахла мылом и чуть-чуть — мокрой шерстью. Кто-то сушил у печи большое одеяло, и оно задело меня по лицу, тёплое, тяжёлое, и я отвела его рукой и остановилась.

Нижний ярус шкафа, тот, что у стены, был выдвинут на ладонь. Не настежь — на ладонь, ровно столько, чтобы в щели виднелся край белой ткани. Белое в этом доме не держат на виду. Белое в этом доме прячут, и я это знаю, потому что сама так делала, когда носила траур по свекрови и когда выходила замуж, и когда снимала с себя свадебное, и три года назад, когда не снимала, а отдала, свернув в узел, и велела убрать подальше, и мне сказали, что убрали.

Я присела на корточки. Колени упёрлись в каменную плиту, холодную, сухую, и я подумала мельком: странно, в этой комнате печь топится с утра, а пол как в коридоре. Подтолкнула створку пальцем.

Рубашка лежала под стопкой простыней, сложенная по сгибу, ровно, как кладут вещи, которые больше не собираются надевать, но и выбросить нельзя. Льняная, с тонкой вышивкой по вороту, по подолу, по манжетам — мелкий лист, мелкая ягода, я такие узнаю с закрытыми глазами, потому что сама учила девочек, которые вышивали на наших. На вороте, чуть ниже левого плеча, ткань потемнела. Не грязь. Я потянула край, и под ним открылась каменная плита, а на плите — пятно, круглое, ржавое по краям, сухое, но не чёрное, а тёмно-красное, и от него тянуло холодом, хотя печь в двух шагах дышала жаром.

Я не дотронулась до пятна. Положила рубашку обратно, как лежала, расправила простыни поверх, задвинула ярус до конца и села на кор, не на корточки, а на самый пол, потому что ноги вдруг перестали держать. Холод шёл снизу, от камня, и поднимался, и я сидела в этом холоде, и руки мои лежали на коленях, и указательный палец левой руки — тот, с которого я утром сняла повязку, с которого срезала засохшую корочку, потому что она мешала держать перо, — указательный палец ныл ровно там, где у рубашки было тёмное пятно.

— Госпожа.

Голос был ключницы. Она стояла у двери, в мокром платке, с ключами на поясе, и смотрела не на меня, а на шкаф.

— Я за полотном, — сказала я, и голос у меня вышел ровный, и я была ему благодарна.

— Полотно в верхнем ларце, — сказала ключница. — А это не трогайте.

— Я не трогала.

Она кивнула, и я видела, что она мне не поверила, но спорить не стала. Подошла, переложила ключи с одного бедра на другое, и сказала, глядя теперь уже на меня:

— Она шила в этой комнате. Когда ждала. Тут ей и стало плохо.

— Кто?

— Та, что до вас. Имя у неё было простое, я его помню, а вы нет.

Она повернулась и пошла к двери, и я встала с пола, и колени у меня хрустнули, и я подумала, что надо спросить, какое имя, и не спросила, потому что ключница уже вышла, а я осталась одна с печью, и с холодным полом, и с ярусом шкафа, который я задвинула, и который, я знала это точно, она не тронет, потому что так в этом доме не делается: чужую беду не убирают, её хранят, пока кто-нибудь не назовёт вслух.

Я подняла руку и посмотрела на свой указательный палец. Корочка на нём порозовела, как у ребёнка, и под ней кожа была тонкая, и я знала, что если я сейчас уколю её булавкой, то капля, которая выступит, будет цвета того пятна на камне, и что дом, который помнит мои руки, помнит и эти руки, и что мне впервые стало страшно не проклятия, а цены.

Я достала из верхнего ларца два рулона полотна, положила под мышку и пошла к двери. У порога остановилась и сказала тихо, чтобы слышали стены, а не ключница, и не тот, кто сушил одеяло:

— Я запомню.

Пол под босой ногой стал чуть теплее. Я перешагнула порог и пошла в лечебницу, и рулон под мышкой пах мылом, и мокрым льном, и чуть-чуть — кровью, хотя крови на нём не было.

Лечебница встретила меня запахом спирта, влажного бинта и тёплого камня, и я сразу поняла, что Мира уже здесь: на главном столе стоял мой ящик, переставленный, конечно, кем-то из слуг ещё до рассвета, а рядом — её собственная котомка, и из котомки торчал сухой стебель пустырника, и я подумала, что надо будет сказать ей, что пустырник от бессонницы она кладёт не в ту сторону, но не сказала, потому что Мира стояла у двери, и по тому, как она стояла, я поняла, что в лечебнице кто-то есть.

— Кто? — спросила я, не здороваясь, и повесила рулон на крюк у двери.

— Привели, — сказала Мира. — Прачка. Упала на ледник, плечо. Рейнар приказал...

— Рейнар, — повторила я ровно. — Знаю. Умойся и нагрей воду.

Она кивнула и ушла, а я подошла к столу, открыла ящик, и руки мои сами легли на те же ячейки, которые я размечала три года назад: слева — листья, справа — корни, в центре — то, что режет. Прачка лежала на скамье, правое плечо у неё было синим, и она не стонала, и от этого мне стало хуже, потому что те, кто не стонет, обычно стонут позже, когда отпустит.

— Покажи, — сказала я, и она повернулась ко мне лицом, и я увидела, что ей лет тридцать пять, и что у неё на шее — тонкий шрам, и что она меня узнала, и что она не знает, как на это реагировать, и я не стала ей помогать, потому что не моё дело решать за чужих людей, что они чувствуют, увидев меня в этой комнате.

Я положила ей на плечо холодную тряпку, потом прижала ладонь, и плечо под моей ладонью дёрнулось, и она наконец выдохнула, и я сказала:

— Кость цела. Синяк будет. Завтра придёшь, я перевяжу.

— Госпожа, — сказала она тихо, и я заметила, что слово у неё вышло с запинкой, как будто она его примеряла.

— Элиса, — поправила я. — Я тут не госпожа. Я тут по делу.

Она кивнула, и я отвернулась, и в этот момент в дверь постучали, и стук был не слуг, и не Рейнара, и я подумала, что знаю, кто это, ещё до того, как дверь открылась, потому что так в этом доме стучат только те, кто имеет право войти, но не имеет привычки это делать.

Вошел Бранн, и в руке у него была папка, и он положил её на край стола, и папка была та самая, с новыми счетами, и я увидела, как он покосился на ящик, и на рулон, и на прачку, и на меня, и на его лице прошло то выражение, которое я у него помнила: управляющий, который видит, что дом работает, и не знает, радоваться этому или бояться.

— Казначей прислал, — сказал он. — Просит подпись.

— Подпись, — повторила я. — Под чем?

— Под тем, что расходы на лечебницу согласованы с родом, — сказал он, и голос у него был ровный, и я поняла, что он сам не верит в то, что говорит, и что он это знает, и что он всё равно это говорит, потому что так в этом доме делается: сначала бумага, потом человек.

— А если не подпишу? — спросила я, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало.

— Тогда спишут на тебя долю проклятия, — сказал он, и я заметила, что он не отвёл глаза, и что он не добавил «мой лорд приказал», и что именно поэтому я ему поверила.

Я взяла папку, открыла, и счета были мне знакомые, и цифры в них были мне знакомые, и я знала, что половина из них — правда, а половина — нет, и я знала, что если я подпишу, то подпись моя ляжет под чужой ложью, и что если я не подпишу, то завтра казначей скажет совету, что я срываю работу, и что совет ему поверит, потому что совету удобно ему верить.