Поручик Каренин

Тем более что высоко в небе аэропланы, кружившие и пикировавшие подобно рою блестящих мух, вызывали на себя ожесточенный огонь зенитных батарей. И повсюду вокруг на землю с воем и свистом сыпались крупные зазубренные осколки, чей грохот почти сливался со скрежетом санитарных повозок.

Педантичный ум Каренина вскоре потребовал решительных действий. Несколько раненых, скончавшихся по пути на перевязочный пункт, были выложены прямо у обочины: у санитаров и без того хватало забот, чтобы везти мертвые тела за десять верст в тыл. Степан Дмитриевич отправился лично удостовериться, что полковой врач уже вызвал похоронную команду. Он был свято уверен, что вид брошенных тел скверно сказывается на боевом духе нижних чинов.

Когда он вернулся в землянку, Конашевич продолжал «вещать», склонившись над картой прокладки новых линий дивизионного телеграфного кабеля и напоминая ворону на заборе:

— Видали этих бедолаг, Каренин?

«Тот, кто погиб до казенного срока,

Чья на Волыни могила дика…

Пал он, не зная страха-упрёка,

Как подобает бойцу полка!»

— Вы как предпочитаете латынь произносить: на манер Юлия Цезаря или как гимназист-недоучка из младших классов?

— Я в неё вообще не верю. Пустая трата времени!

— Каренин, да вы циник!

— Называйте как хотите, лишь бы вы наметили трассу для своей кабельной линии. Завтра утром у меня прибывают команды, чтобы зарывать её в землю!

— Я буду готов. Только представьте, Каренин: весь этот язык — а ведь язык есть не что иное, как упорядоченная мысль — мы зарываем глубоко в землю!

— Мне мыслей и без того хватает, когда я думаю обо всех тех людях, которых зарыли в землю. Мы теряем слишком многих!

Сражения были для Каренина горьким и отрезвляющим опытом.

— Это лишь доказывает, как вы неправы. Мы смертны. Мы гибнем. Но наши слова будут жить.

— Чушь! Вы хотите сказать, что донесение вроде: «25-й поле сменяет вас завтра, Н-ская див., точка, точка, точка» — будет жить? С какой стати? Через четыре дня его отменят. Кому нужно его увековечивать?

— Я не согласен с вами, Каренин, искренне не согласен. Мы переживаем величайший кризис в нашей жизни, а возможно, и в жизни всей европейской цивилизации. Какое-нибудь пустяковое распоряжение, которое мы с вами передаём, на деле может означать: «Цивилизация повержена, варварство восторжествовало!». Или же оно может означать — я надеюсь на это: «Возвожу очи мои к горам, откуда…»

— Я бы попросил вас не паясничать по поводу Священного Писания!

— Я и не думаю паясничать, и вы скоро сами это поймёте. Люди будут сражаться до тех пор, пока им есть за что сражаться!

— Ну, так им есть за что. Они хотят вернуться домой. Ради этого они будут драться как черти.

— Вовсе нет. Не это заставляет их идти в бой. Скорее уж это заставит их дезертировать. Им нужна идея.

— Да сыты они уже этими идеями, как мне кажется. Помнится, все стены были заклеены плакатами, и на каждом — по новой идее.

— Те идеи были слишком поверхностными и мимолётными. Им нужно чувствовать, что они сами представляют собой нечто важное, или делают что-то настолько значительное, что уже не имеет значения, выживут они или умрут!

— Это в корне неверно. Имеет значение. В этой войне победит та сторона, у которой останется больше людей и больше снарядов.

— Глупости. Победит та сторона, у которой окажется больше веры.

— Ну и отлично, вот и веруйте в свою кабельную линию. А мне нужно верить в эти рабочие команды.

Сгустились сумерки, достаточные для того, чтобы основная масса войск пришла в движение. Широкая долина внизу потонула в ультрамариновой тени, а округлые склоны холмов едва тлели лимонным отсветом вечерней зари. Вверх по облаку меловой пыли, обозначавшему место, где когда-то вилась дорога — обычный просёлок между двумя глухими деревушками, ставший ныне главной транспортной артерией целого армейского корпуса, — неостановимым потоком хлынула процессия: люди, люди, люди, зарядные ящики, люди, обозные лошади, пушки, люди.