Поручик Каренин

Они снова перешли мостик над рвом и, обогнув усадьбу, вышли к дальнему пастбищу. Там, у самых ворот, открывавших вид на пахотные просторы, действительно стояла молотилка, суетились батрачки, а на самом верху скирды высился старый Дорошевич.

Каренин закричал, но Дорошевич не обратил на него ни малейшего внимания. Возможно, он просто оглох, да и молотилка гудела на всю округу. Но главное — он принадлежал к той породе старых крестьян, чьим единственным ответом на эту небывалую Войну, в которую всех швырнула судьба, был еще более упорный, непрерывный труд. Они словно пытались вовсе не замечать того, что творится вокруг.

Старик стоял, отчетливо вырисовываясь темным силуэтом на фоне робкой, нежной синевы галицийского неба. Движения его тела были механическими, а лицо, зажатое между воротом рубахи без воротника и суконной шапкой с высоким околышем, не выражало ровным счетом ничего. В конце концов Каренин подошел к одной из коренастых девок, отгребавших солому от бегущей ленты, и бесцеремонно тряхнул её за руку.

Она, конечно же, была беженкой из оккупированных немцами западных польских губерний. Никто другой не стал бы так вкалывать. Как заведенная кукла, она тут же затараторила на ломаном русском:

— Нет места, пане офицеру, постой весь полный, идите в управу! — и при этом ни на секунду не переставала орудовать граблями.

Каренин крепко перехватил её за предплечье и остановил:

— Powiedz panu, niech zejdzie tutaj! (Скажи хозяину, пусть спустится сюда!)

Это наконец дошло до её сознания. Бросив свои грабли, девка прижала ладони ко рту и принялась истошно кричать: «Эй, пане!» старому Дорошевичу. Она могла бы голосить так до бесконечности, если бы Каренин не подошел к — механику, который управлял молотилкой, — и не протянул ему папиросу. Такое подношение остановило бы даже вражеское наступление. Молотилка тут же затихла, и Дорошевич уставился сверху на незваных гостей.

— День добрый, хозяин! — окликнул его Каренин. — Можем мы увидеть панну Марысю?

Старик спустился на удивление проворно.

— День добрый, господин офицер. Что там такое стряслось?

Каренин протянул ему бланк прошения. При виде этой бумаги на лице Дорошевича появилось выражение, с каким конь косится на свой овес. Это скорее был долгий, злобный подсчет чего-то неизведанного. На самом же деле из всего текста он мог разобрать разве что собственную размашистую подпись. Он лишь буркнул пару раз под нос: «Моя рекламация», но дальше не продвинулся.

— Можем мы увидеть панну Марысю? — повторил Каренин.

Старик уставился на него с тем искренним недоумением, с каким деревенский житель смотрит на чужака, не знающего местных новостей:

— Так ведь, господин офицер, уехала моя барышня!

В этот самый момент механик в засаленной блузе, который уже раскурил папиросу и теперь думал лишь о том, как бы поскорее покончить с работой, рванул рычаг и снова запустил молотилку. Будто по сигналу чародея, старый Дорошевич одним махом взлетел обратно на скирду. Беженцы дружно вернулись к своим обязанностям. Полетела пыль, зажужжали колеса, зерно с сухим стуком посыпалось в бункер, а солома длинными косами ложилась под грабли. Каренин и князь Оболенский остались стоять — неприкаянные, всеми позабытые со своей Войной, в то время как настоящее, вековое дело хутора упрямо шло своим чередом. И даже чуть быстрее, ведь завтра молотилку ждали уже в Золочеве.

Они поплелись обратно к автомобилю в самом скверном расположении духа. Ни один не проронил ни слова — сказывалась привычка помалкивать о повсеместной, неистребимой нелепости бытия. Однако исчезновение панны Марыси с фольварка сразу после столь двусмысленно составленного прошения выглядело поистине зловещим знаком.

Путешествие на автомобиле имеет массу недостатков, но против них есть одно преимущество: уставшим и в край измотанным людям оно дарит самое быстрое и полное физическое ощущение побега. Какая магия кроется в этом слове! Запрыгнуть в машину и мчаться куда глаза глядят, оставив позади хотя бы одну неразбериху, — именно эта иллюзия окутала их, пока шофер крутил ручку стартера.

Но не успели они доехать даже до ворот выгона, осторожно покачиваясь на ухабах при выезде, как автомобиль резко затормозил. Рядом с ними, скользнув в придорожную грязь, лихо затормозил мотоциклист-самокатчик. Он отдал честь начальнику конвойной команды и протянул один из тех бесчисленных листков бумаги с донесениями, что летали по тылам повсюду, куда не дотягивались провода полевых телефонов. Каренина вестовой мог и не знать, но фигуру князя ни с кем нельзя было спутать. Вручив хлипкий конверт, этот окопный Гермес перекинул ногу через седло своего дребезжащего стального скакуна и был таков — умчался по переулку в сторону мощеного тракта и скрылся из виду прежде, чем князь Оболенский успел бросить вдогонку: «Ответа не будет».

Князь Оболенский сидел, нахмурившись, и разглядывал бланк армейского донесения. Шофер тоже хмурился: одна его рука лежала на руле, а нога легкими непрерывными толчками поджимала педаль газа, удерживая мотор на ходу; лицо его было повернуто назад в ожидании приказа трогаться. Он сидел абсолютно неподвижно и бесстрастно, глядя прямо перед собой, пока солнечные лучи поблескивали на крошечных светлых волосках его аккуратно подстриженных усов.

Самокатчик уехал, шофер рвался вперед и через мгновение тихо переключил передачу на первую, позволяя машине плавно набирать ход. Военному человеку же хотеть чего-то было не положено. Ему оставалось просто сидеть смирно, и его утро пройдет точно так же, как и все остальные, — в пассивной охране закона и порядка в тылах Русской императорской армии в Галиции.

Машина уже шла быстрее, когда князь Оболенский наконец заговорил. У Каренина от этой череды мелких событий возникло самое странное ощущение. Впервые ему показалось, что инициатива исходит вовсе не от начальника конвойной команды. Это простые солдаты — ждущие, приходящие и уходящие — заставляли его отдавать приказы. Впечатление длилось лишь миг, но оно встревожило Степана Дмитриевича. «Определенно, я нездоров, раз мне в голову лезут такие мысли», — подумал он. Впрочем, времени на размышления больше не осталось, поскольку князь уже протягивал ему телеграмму. Каренин прочитал:

«Штаб корпуса требует подписанное заявление об отзыве прошения».

Иллюзия побега растаяла. Неразбериха осталась не позади, она ждала их впереди.

— Бесполезно говорить, что девки там нет, — мрачно заметил Оболенский. — Придется нам состряпать что-нибудь на коленке. — Он явно ждал, что Каренин предложит выход.

— Я думаю, ваше высокоблагородие, нам стоит вернуться к пану Блажевичу и выяснить, куда уехала барышня. Староста-то к этому времени наверняка уже ушел.

— И слава богу. Назад в управу Городка!

Автомобиль мгновенно перешел со второй передачи на высшую и помчался обратно.

Машина затормозила на круглой площади местечка. Услышав приказ ждать, шофер послушно сложил руки на руле. Князь Оболенский и Каренин вошли в управу. Там, как Степан Дмитриевич и предвидел, было пусто. Староста и его писарь не принадлежали к числу людей, у которых было лишнее время, и оба уже разошлись по своим делам: староста — на свой хутор, а писарь — в школу. За забором были отчетливо слышны голоса учеников, которые хором зазубривали какой-то урок, напоминая гигантский граммофон с бесконечным заводом пружины. Наступал тот самый час, когда вся Галиция садится за свой плотный полуденный обед.

Снаружи круглая площадь была совершенно пуста, если не считать солнца. Оно растрачивало свое бледное, тепловатое золото на щербатую брусчатку и крашенные в цвет галет двухэтажные фасады добротных домов с зелеными ставнями, крутыми крышами и высокими трубами, за которыми высились верхушки старых галицких вязов. Долгое время ничто не нарушало этот покой, разве что порыв ветра гонял сухую соломинку по камням. Князь Оболенский нетерпеливо заерзал. Тишину нарушал лишь гул школьных классов за стеной, свист ветра в переулке да едва заметное дрожание оконных стекол — отзвук далекой, неслышной отсюда канонады фронта.

— И не скажешь, что всего в тридцати верстах отсюда идет война, а?

— В двадцати верстах, ваше высокоблагородие!

— Да неужели? Мы что, Каренин, собираемся торчать тут весь день?

— Никак нет, господин полковник, всего минутку. Хозяева должны быть где-то поблизости, но дверь заперта. Сам я в класс соваться не хочу — пану Блажевичу это вряд ли понравится, а нам выгодно оставаться с ним в ладах.

— С чего бы это ему не понравилось? Перетерпит.

Князь скривился и принялся лениво читать вывески над маленькими лавками на площади.

— «Wędliny» — это что такое?

— Колбасная лавка, ваше высокоблагородие. По-нашему — мясная лавка.

— «Żelazny sklep».

— Скобяные товары, железный ряд.

— А это еще кто тащится через площадь?

— Беженка, ваше высокоблагородие.

У Каренина не было в этом сомнений. Грузная, сутулая фигура, отрешенный, приоткрытый рот, узел с пожитками под мышкой, неуклюжие стоптанные сапоги и одежда, которая, казалось, держалась на поясе лишь благодаря какой-то бечевке. Вся её горькая доля была написана на ней: сорвалась с насиженного места при приближении наступающих австро-германских войск, брела по дорогам посреди обезумевшего, снявшегося с мест народа, в одночасье потеряла дом, родных и привычный уклад. Теперь она была рада любому крову, похлебке и любой черной работе, какую только дадут.

— Нам что, с такими персонами придется дознание вести? — поморщился князь.

— О нет, ваше высокоблагородие. Панна Марыся совсем другого склада.

Женщина проявила вялое любопытство при виде автомобиля и даже обменялась парой фраз на ломаном русском с шофером. Сквозь открытую дверь донеслось шутливое приглашение «покататься» и её улыбчивый, польщенный отказ: «Нема времени, пан солдат!». Наконец она вошла в корчму и остановилась перед офицерами.

— День добрый, господа офицеры, чего изволите?

— Будьте любезны, передайте волостному писарю, что его ждут.

— Постой нужен? — спросила она на смеси языков. — Местов нет, квартировать нема!

— Нет! — Каренин всегда уязвленно досадовал, когда его польский язык игнорировали или не понимали. — Нам нужен пан Блажевич!

— Хорошо. — Она вышла и через минуту вернулась вместе с ним.

— Пан Блажевич, мы только что были на фольварке и виделись с Дорошевичем. Он страшно занят, и нам не удалось толком с ним поговорить. Но мы поняли так, что его дочь уехала из дома. Вы знаете, её адрес?

На лице писаря отразилось крайнее изумление. Он указал рукой через площадь:

— Так вон же она, там. Она взяла под себя постоялый двор «Ягеллонский лев». Кормит обедами господ офицеров!

Когда это перевели князю Оболенскому, тот не на шутку разозлился:

— И почему этот старый осел Дорошевич не мог сказать об этом сразу?

Блажевич прекрасно понял не только слова, но и само чувство.

— Ах, ваше высокоблагородие, в этом-то и есть весь здешний люд. Я прожил среди них всю свою жизнь. Сам я не из этих мест, я из приличного Тарнова, но знаю их как свои пять пальцев. Они все такие. Если они молотят или сеют, они не станут отвлекаться ни на что другое — даже если это их собственное кровное дело. К нам с вами они относятся как к погоде: её нужно либо переждать, либо использовать с выгодой для себя…

Но князь Оболенский уже решительно шагнул. Каренин задержался ровно на столько, чтобы успеть сказать:

— Премного вам благодарны, пан Блажевич, мы займемся этим делом.

Степана Дмитриевича с детства учили вести себя как благовоспитанного молодого человека. Он твердо знал, что вежливость ничего не стоит, а помощь волостного писаря может понадобиться ему еще не раз.

На площади шофер возился под капотом машины. В несколько широких шагов Каренин догнал князя.

— Эта панна, должно быть, отлично изъясняется по-русски, ваше высокоблагородие. Полагаю, вы сами пожелаете провести дознание?

— Очень на это надеюсь, если мы наконец-то отыскали нужного человека. Мы и так впустую убили почти всё утро.

Каренин мысленно вздохнул с облегчением. Его разум, всегда имевший привычку забегать немного вперед, уже во всех красках рисовал тот неловкий момент, когда кому-то придется напрямую спросить эту женщину: «Это вы стали жертвой сего ужасающего преступления?». Ему страшно не хотелось задавать такие вопросы, и он чувствовал, что подобные расспросы — сугубо служебная обязанность князя.

Оба офицера переступили порог трактира «Ягеллонский лев». Весь первый этаж представлял собой длинную, приземистую залу с окнами на круглую площадь; пространство внутри полностью расчистили и заставили аккуратными маленькими столиками. Возле конторки, из-за которой хозяйка лично надзирала за всем делом, двое офицеров из соседнего постоя пили вермут. В воздухе густо пахло готовящимся обедом, и лишь потому, что Каренин с князем Оболенским продолжали нерешительно стоять у порога, на них обратили внимание.

Наконец дюжая баба средних лет в кухонном фартуке спросила, чем может помочь господам офицерам. Чувствуя, что разговор принимает всё более щекотливый оборот, Каренин для приличия заказал два вермута, а затем осведомился, нельзя ли переговорить с панной Дорошевич по одному важному делу. Напитки подали, а вслед за ними вышла и та, кого они искали.

Едва она приблизилась и спросила, что господам угодно, как Каренин мысленно взмолился, чтобы этой встречи вовсе не бывало. Он еще острее осознал, насколько немыслимо трудно будет спросить у такой девицы: «Это вы стали жертвой того гнусного бесчинства?».

Однако она стояла прямо перед ними — весьма миловидная, невозмутимая, разве что самую малость нетерпеливая; по её виду было ясно: она желает немедленно узнать, ради чего её отвлекли от дел в разгар хлопотливого утра. С одной стороны, это успокаивало — такое поведение никак не вязалось с ужасающим содержанием доноса. С другой стороны, положение становилось двусмысленным: нужно было продолжать и как-то объясняться. Степан Дмитриевич вытащил печатный бланк прошения; начальник конвойной команды, вопреки всем былым намерениям, безмолвно предоставил ведение дела ему.

— Мы по поводу этого прошения вашего батюшки.

Она взяла бумагу, бегло осмотрела её и вернула обратно.

— А, это, — лаконично бросила она, ничуть не стремясь облегчить ему задачу.

— Вы, разумеется, в курсе всей этой истории?

— Да, я всё прекрасно помню.

Князь Оболенский слушал очень внимательно, явно впечатленный её бойкой, безупречной русской речью и еще более — самой её статной фигурой. Каренин же в этот момент был слишком занят собственным замешательством.

— Но здесь ведь кроется какая-то ошибка, не так ли?

— Нет, никакой ошибки тут нет.

— Господин полковник как раз прибыл, чтобы осмотреть… кхм… нанесенный ущерб.

— Я с удовольствием провожу вас на фольварк, но только после обеда.

— Великолепная мысль! — неожиданно вмешался князь. — Мы сперва отобедаем у вас, а уже опосля поедем осматривать разрушения.

— Прекрасно. Присаживайтесь за столик, ваше высокоблагородие, — ответила она и тотчас скрылась на кухне.

— Вот видишь, всё совсем не так, как ты думал, — удовлетворенно хмыкнул князь Оболенский, махом осушив свой стакан.

От этих слов Каренин уже в двадцатый раз за день почувствовал, насколько же эта Война вопиюще несправедлива.

Обед тянулся долго. Это был скорее плотный, традиционный галицкий полуденный обед, нежели изысканный ресторанный ланч. Князь уплетал всё подряд, шумно комментировал каждое блюдо и явно получал огромное удовольствие. Сначала подали закуски — фасоль в масле, домашнюю копченую колбасу и тертый хрен со свеклой.

— И где только она умудряется всё это доставать в такое время? — удивлялся князь.

Затем принесли суп — самый обыкновенный, но щедро сдобренный свежей петрушкой, сухариками, обжаренными в сале, и едва уловимой ноткой чеснока. «Объедение!» — вынес вердикт Оболенский. Следом подали нежную телятину, но князь посетовал: «Жаль, рыбы нет!». В ту же секунду над ними выросла панна Марыся.

— Прошу прощения, господа офицеры, военное ведомство совсем не пускает обозы с рыбой со стороны Днестра!

Потом был запеченный цыпленок, мелкое сухое печенье и кофе, который цедился через жестяное ситечко прямо в граненые стаканы. Каренин, робевший в подобных делах и не знавший тонкостей светского этикета, начал лихорадочно соображать, прилично ли ему будет предложить оплатить счет.

За годы службы он твердо усвоил лишь одно негласное армейское правило: «Если можешь, всегда угощай начальство!».

Однако во время трапезы его занимали совсем другие думы. У него не было и той профессиональной, выдрессированной толстокожести, которой обладали кадровые военные. Он слишком хорошо знал, чем закончится этот их поход. Какого-нибудь несчастного мужика, который пошел добровольцем на эту проклятую войну защищать Отечество, вытащат из грязной прифронтовой землянки, где он пытался хоть немного перевести дух, а то и вовсе из лазарета. Его арестуют, запугают до немоты, а потом отдадут под трибунал господам офицерам, для которых он — лишь безликий «нижний чин». Солдатику влепят штрафную роту, а здесь, в тылу, начальник конвойной команды преспокойно ест и пьет с величайшим аппетитом. Впрочем, для ведения войны именно такое состояние ума и было самым идеальным.

Князь Оболенский подозвал панну Марысю:

— Счёт, будьте любезны, сударыня, — а получив его, хмыкнул: — Разорительно, чёрт возьми! Неужто мы столько выпили? Впрочем, для такого стола мне не жалко.

Значит, князь платил сам. Зала трактира постепенно пустела. Расквартированных войск в самом местечке не было, и большинству обедавших здесь офицеров (которые бросали на начальника конвойной команды робкие заискивающие взгляды) предстоял еще долгий путь верхом до своих полков.

Панна Марыся объявила, что готова ехать и показать разрушения. Она была без шляпки, но одета в добротное, ладное платье. Выручку за день она крепко прижимала к груди в пузатом кожаном ридикюле, далеко не новом. Князь Оболенский оказал ей редкую честь — уступил место в автомобиле.

Они покатили обратно по той же самой дороге, которой офицеры прибыли утром. И снова Каренина уязвило знакомое скверное предчувствие. Что-то во всём этом было неправильно. Три раза тащиться по одному и тому же тракту, и никакого толку! Едва машина свернула на просёлок, панна Марыся подняла руку:

— Остановите здесь, прошу вас!

Они вышли у самого угла большого выгона перед усадьбой. Здесь тянулась обыкновенная живая изгородь, которая на этом изгибе переходила в крошечную рощицу из десятка молодых тополей. Марыся быстро отыскала пролом в кустах и повела их за собой, бросив на ходу:

— Это солдаты прорубили, чтобы путь срезать.

Они очутились на пастбище Дорошевича, точно таком же, какие сотнями раскинулись по всей прифронтовой полосе на сотни верст вокруг. В этот миг солдат здесь не было, но поле хранило следы непрекращающегося постоя. Трава была вытоптана длинными, ровными полосами. Вбитые колья, обрывки проволоки и высокая куча навоза четко обозначали места коновязей. Ближе к дому то и дело ставились палатки — земля до сих пор была испещрена полузасыпанными ямками от кольев. По углам поля чернели отхожие места, а в одном углу земля была напрочь выжжена и закопчена полевыми кухнями.

«Постой для нижних чинов! — угрюмо подумал Каренин, для которого мысль о ночлеге под открытым небом никогда не переставала казаться дурной шуткой. — Конюшни для лошадей, скотные дворы для людей».

Было очевидно, что маховик Войны прокрутился здесь во всю мощь. Каренин (человек, начисто лишенный романтического воображения) почти наяву видел перед собой серые фигуры, упрямых лошадей и примитивные обозные телеги, которые вереницей втягивались на это поле, задерживались на самую малость и уходили дальше — навстречу погибели.

Но панна Марыся была занята делом. Она обогнула рощицу и вывела их к придорожной каплице, которую когда-то давно построило прежнее набожное поколение рода Дорошевичей. Это была небольшая каменная каплица — футов восемь в высоту и шесть в ширину, её застекленная ниша смотрела прямо на главный тракт.

Вот только всё стекло внутри было выбито, престол выворочен, а крошечные восковые и гипсовые фигурки святых, искусственные цветы, вазочки и прочие копеечные предметы церковной утвари бесследно исчезли. Для любого Дорошевича эти вещи были священны, и почитал он их тем сильнее, чем дороже они стоили в лавке духовных товаров при епархии. Теперь зияющий проем каплицы был грубо замотан колючей проволокой.

— Вот, извольте видеть — произнесла панна Марыся. И добавила, словно желая сразу исключить любые сомнения в правах собственности: — Вы сами видите, что она принадлежит нашей семье. Вот здесь выбито наше имя!

И действительно, на уцелевшем куске плоской штукатурки красовалась полустёртая надпись на польском и латыни: «Najświętsza Mario — módl się za nami — фундатор Бенедикт Дорошевич — и жена его Марта — Июнь 187...»

Князь Оболенский раскурил сигару и неторопливо осмотрел руины. Обед пошёл ему на пользу, он пребывал в отменном расположении духа и теперь мог позволить себе отстранённый, почти неофициальный тон.

— Ага, так это и была та самая Дева, верно?

— Нет. Здесь стояла сама фигура Пречистой Девы. Статуя разбита вдребезги, как я и писала в прошении, а осколки мы уже прибрали.

— Чудесно. Стало быть, насколько я понимаю, вы требуете тысячу крон за повреждение каменной кладки и… кхм… алтарной утвари, которая была… э-э… уничтожена. Но послушайте, милочка, это же форменный грабёж! Сумма явно завышена.

— Возможно, ваше высокоблагородие просто не слишком хорошо ос-ве-дом-ле-ны о нынешних ценах на строительные материалы!

(«Надо же, — подумал Каренин, — она удивительно бойко и правильно изъясняется по-русски, но на этом сугубо канцелярском слове её язык всё-таки запнулся»).

— Ну отчего же, — добродушно хмыкнул князь. — Я ведь и сам своего рода землевладелец, знаете ли. У меня под Тверью знатное имение, я там породистых коней развожу.

Голос Марыси заметно сорвался на высокие и резкие ноты:

— Рада за вас, господин полковник. Но если вы богаты, это ещё не повод отказывать в правосудии нам, бедным людям. Я вообще сомневаюсь, что мне удастся восстановить этот престол. А ведь есть ещё вопрос о противоправном посягательстве…

— О чём-о чём?

— О юридическом возмещении за святотатственный взлом и нарушение границ владения, ваше высокоблагородие, — поспешно вмешался Каренин, испуганный тем, что панна от избытка чувств начала переходить на юридические термины. Он видел, что девушка начинает не на шутку сердиться, и в эту минуту искренне желал, чтобы князь Оболенский, этот сытный обед, прошение, фольварк и вся эта благословенная военная кутерьма провалились к чёрту.

— А-а, вот оно что. Понимаю, — протянул князь.

— К тому же есть ещё понятие — моральное удовлетворение! — вскинулась Марыся. — Что бы вы сказали, ваше высокоблагородие, если бы наши солдаты явились к вам в усадьбу и осквернили гробницу вашей матушки?!

— Как-как? Ну, тут я ничего сказать не могу, право слово, — пробормотал князь Оболенский. — Я решительно не могу углубляться во все эти тонкости. Поручик Каренин, совершенно очевидно, что арестовывать здесь некого. Дело касается исключительно денежного возмещения. Предоставляю всё вам. А мне пора возвращаться. Панна, этот офицер выслушает всё, что вы имеете сказать, и полностью уладит с вами этот вопрос. Обед вы нам давеча дали знатный. Прощайте. Если будет желание перекинуться вечером в винт, Каренин, заглядывайте в наше офицерское собрание!

***

Степан Дмитриевич достал свою походную записную книжку и продолжил дознание, изъясняясь частично по-русски, частично по-польски.

Они сидели в просторной, похожей на пещеру старой кухне, выложенной изразцами. Половину её занимала печь, обдававшая их одуряющим жаром, а вторую половину — массивный дубовый стол, выскобленный до того, что волокна древесины проступали на нём жёсткими рёбрами.

Панна Марыся мгновенно выкинула начальника конвойной команды из головы, заметив лишь, что это весьма «забавный тип», и переключила всё своё внимание на Каренина — так, словно он был нерадивым учеником из самого младшего класса, а она его наставницей.

— Когда именно это произошло?

— Да ещё в сентябре. Дождь тогда лил как из ведра, не иначе, от сырости он это и удумал!

— Вы сами видели, как это случилось?

— Разумеется. Я даже пыталась его остановить!

— И где же вы тогда находились?

— Да у того самого пролома в изгороди, где ж ещё. Не нанимать же мне всякий раз пастушка, чтобы скотина на дорогу не разбредалась.

— Ну и что же дальше?

— Что-что... Тут как раз потянулись войска. Страшно было на них смотреть!