Когда заговорит океан

За ним вошли двое. Женщина и мужчина.

Женщина остановилась на пороге, внимательно обвела взглядом пространство гостиной. Светлые волосы собраны в пучок. Лицо — спокойное, почти безэмоциональное. Взгляд оливковых глаз — хирургически холоден. Мужчина за её плечом — тёмноволосый, широкоплечий, с лицом, не знающим ни спешки, ни сомнений, — смотрел на гостей так, словно уже подбирал каждому номер в картотеке.

Женщина сделала шаг вперёд.

— Паула Тахеда, старший инспектор Policía Nacional, — спокойно представилась она.

— Альваро Моралес, — коротко добавил мужчина, стоявший позади.

Никто не ответил.

Гости смотрели на них с тем немым протестом, с каким смотрят на врачей, пришедших сообщить плохой диагноз. Старик с кустистыми бровями не выдержал первым:

— Простите... — голос его дрогнул, он тут же попытался вернуть ему твёрдость. — Сколько нас будут здесь держать? Что, собственно, происходит?

Тахеда не удостоила его даже взглядом. Она смотрела только на Грейсона. Слишком точно. Сверяя реальность с каким-то образом из памяти.

— Мистер Грейсон, — произнесла она наконец. — Пройдёмте с нами.

В комнате стало слышно, как тает лёд в смоле хереса. Грейсон поднялся. Кресло предательски скрипнуло в абсолютной тишине. Он поправил манжет и пошёл к выходу. Моралес пристроился сбоку — не торопя, но и не оставляя выбора.

У двери Хави едва заметно выпрямился.

— Сеньора инспектор, — он отвесил почтительный поклон.

В уголках его глаз плясала тень улыбки. На долю секунды он задержал на ней взгляд и едва заметно подмигнул.

Уголки губ Тахеды дрогнули — микроскопический сбой в системе — шага она не замедлила.

Дверь закрылась, отсекая гостиную.

Они миновали холл, и теперь шли по залитому светом коридору. Здесь не было ни картин, ни антиквариата. Только голая штукатурка и отсутствие случайностей.

— Вы давно в Испании, мистер Грейсон? — спросила Тахеда, не оборачиваясь.

Голос был спокойным. Без нажима. Почти нейтральным. Почти.

Грейсон помедлил с ответом. Его интересовал не вопрос, а то, что стояло за ним.

— Несколько дней.

— Туризм?

— В некотором роде.

Она слегка кивнула. Не ответу. Тому, как он был подан. Грейсон это уловил.

Тахеда толкнула дверь справа.

Запах ударил сразу. Вязкий, сытный — рыба, копчёности, специи, жир, херес. Он будто не просто стоял в воздухе — он заполнял его, вытесняя всё остальное.

Кухня была залита разноуровневым, белым светом. После мягкого света холла он казался враждебным. Слишком честным. И слишком открытым.

— Садитесь.

Стул был низким, неудобным. Колени уперлись в боковую стенку стола. Невольный наклон вперед. Грейсон отметил: позиция подчиненная. Продумано.

Тахеда осталась стоять. Моралес замер у двери, перекрывая выход. Грейсон не повернул голову, но ясно чувствовал его присутствие.

Позади в раковине сорвалась капля воды. Звук показался непропорционально громким.

— Дон Алехандро де Варгас мёртв, — сказала инспекторша.

Здесь, среди кастрюль и запаха запечёной рыбы, это прозвучало грубо. Без зрителей. Без декораций. Буднично.

— Я видел.

Он сказал это спокойно. Возможно, слишком спокойно. В горле пересохло. Тахеда не изменилась в лице.

— Рассказывайте.

Он на мгновение перевёл взгляд на стол.

На нож. Тонкий блик света на лезвии. Потом обратно на неё.

— Я вышел из гостиной. Сделал несколько шагов. Увидел тело на лестнице и лужу крови у подножия.

Он говорил ровно. Почти механически.

— И вы сразу поняли, что он мёртв?

Вопрос прозвучал мягко. Но за ним было что-то ещё. Он почувствовал это.

— Да.

— Почему?

Он позволил себе выдержать паузу. Ровно столько, сколько нужно для «естественности».

— Я... видел подобное раньше.

Он не отвёл взгляд — и понял, что она это зафиксировала.

— Вы проверили?

— Пульс.

— Где?

— На шее.

Она кивнула. Слишком уверенно.

— И?

— Ничего.

Кухня погрузилась в жгучее молчание. Запах еды стал почти невыносимым. Или он просто стал обращать на него ещё больше внимания.

— Вы прикасались к нему, — сказала она.

Не вопрос — он это понял сразу.

— Да.

— Зачем?

Он чуть подался вперёд. Неосознанно.

И тут же заставил себя остановиться.

— Потому, что человек лежит на лестнице, — сказал он. — И я хотел убедиться, что он мёртв.

Где-то у двери Моралес тихо выдохнул. Тахеда обошла стол. Медленно. Теперь она была сбоку. Не полностью в поле зрения. Это было неудобно. И, вероятно, задумано.

— Обычно в таких ситуациях люди сначала зовут на помощь, — сказала она.

Грейсон почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ответил он не сразу.

— Я позвал.

— Кого?

— Управляющего. Рауля.

— Сразу?

Вот здесь он уже был осторожнее.

— Почти.

— Интересно...

В воздухе словно разразилась буря — никак себя не выдавая.

— Почти? — повторила Тахеда.

Он выдержал её взгляд.

— Я... сначала убедился.

— В чём?

— Что он действительно мёртв.

Тахеда наклонила голову.

— Вы всегда моете руки прежде, чем сообщить об убийстве? — в её голосе проступил интерес. Почти человеческий.

Удар был ювелирным. Грейсон почувствовал, как внутри на долю секунды сбился ритм. Он не ждал, что она выложит этот козырь так рано. Без нажима. Без обвинения. Просто как факт.

Он медленно выдохнул, глядя на свои чистые ладони.

— Кровь уже была на ступенях... Я случайно испачкался.

Он сделал паузу, и продолжил:

— Я не хотел всё заляпать кровью.

— Любопытно, — тихо произнесла Тахеда. — Большинство людей в такой ситуации об этом не думают.

Кейд замолчал. На этот раз пауза была долгой. Он смотрел прямо ей в глаза.

— Я не большинство.

Это прозвучало ровно. Слишком ровно. Он понял это поздно.

Тахеда выпрямилась. Сделала шаг назад, возвращая ему личное пространство, но не возвращая доверия.

— В этом я уже начинаю убеждаться, — сказала она и коротко взглянула на Моралеса. — Пока — достаточно. Вы можете вернуться к остальным гостям.

Грейсон медленно выпрямился и шагнул в сторону двери. За его спиной очередная капля воды звонко ударилась о раковину.

Моралес отступил в сторону, но свой пост не покинул.

Американец пересёк порог кухни и, не оборачиваясь, зашагал в сторону холла. Его шаги глухо отозвались в коридоре.

Тело Варгаса всё ещё лежало на лестнице.

Он замедлил шаг. Не из-за тела. Из-за света.

Тот же холл, те же стены — но теперь всё выглядело иначе. Как декорация, в которой уже произошёл сбой. Грейсон остановился у подножия лестницы.

Варгас лежал так же, как он его и оставил.

Кровь уже начала темнеть. Лужа потеряла тот влажный блеск, который бывает у свежей. Теперь она выглядела плотной, вязкой. Почти неподвижной.

Грейсон задержал взгляд на ступенях.

На траектории.

На том, как тело оказалось именно здесь.

Он не наклонился. Не приблизился.

Просто смотрел.

— Señor...

Грейсон перевёл взгляд.

Офицер в тёмно-синей форме с надписью «Policía Nacional» стоял чуть в стороне. Очень спокойно. Но в его голосе появилась твёрдость.

— Вам лучше пройти в гостиную, — сказал он вежливо.

Грейсон кивнул. Отвернулся. И направился именно туда.

Дверь кухни почти закрылась. Шаги Грейсона ещё звучали — глухо, удаляясь по коридору, пока окончательно не растворились в глубине дома. Дверь мягко, почти извиняясь, встала на место. Тишина вернулась на кухню мгновенно. Тахеда осталась неподвижной.

— Он нам солгал.

Моралес не сразу ответил. Он стоял у двери, всё ещё глядя в ту пустую точку, где секунду назад был человек.

— Я тоже это почувствовал, — сказал он наконец.

Он медленно перевел взгляд на Тахеду.

— В чём? — спросил он.

Тахеда оперлась ладонями о край стола и чуть подалась вперёд, понизив голос.

— Не в словах, — сказала она.

Моралес чуть усмехнулся, хотя глаза его оставались холодными.

— Он слишком аккуратен?

— Нет, — она покачала головой. — Не то.

Она остановилась.

— Он врёт не там, где врут обычно.

Моралес нарушил тишину, чуть сдвинувшись с места и сколыхнув неподвижность запаха еды.

— Думаешь, он был рядом в момент удара?

Тахеда подняла взгляд, и Моралес увидел в её глазах странный азарт.

— Думаю, он оказался возле тела раньше, чем говорит. И у него было время подумать.

Она обвела взглядом кухню и на мгновение задержалась на ноже, лежащем на краю стола. Блеск стали отразился в её глазах.

— Он не испугался.

Моралес чуть нахмурился, словно примеряя её слова на себя.

— Бывает.

— Бывает, — согласилась она. — Но тогда люди делают глупости. А он — нет.

Она медленно провела кончиком пальца по кромке стола. Не касаясь ножа, но проходя так близко, что между кожей и лезвием едва ли остался миллиметр.

— Он выбрал, что сказать. И, что важнее, выбрал, о чём умолчать.

Моралес скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку.

— Ты про кровь?

— Не только.

Она подняла взгляд.

— Он сказал, что «видел подобное раньше».

— И?

— И сразу понял, что Варгас мёртв, — она посмотрела на свои ладони, словно чувствовала, как под кожей бежит кровь. — Но всё равно проверил пульс.

— Что в этом такого?

Капля воды ударилась о металл раковины.

— Как человек, который уже бывал рядом с таким... — словно не услышав его вопроса, продолжила она едва слышно.

Моралес медленно кивнул.

Гостиная встретила его тишиной. Не пустой — насыщенной, как густой туман перед штормом.

Где-то тихо скрипнуло старое кресло. Кто-то неловко поправил рукав — ткань сухо прошелестела в неподвижном воздухе. С улицы доносились приглушённые голоса — водители весело что-то обсуждали, и этот далёкий, живой смех казался словно из другой жизни.

Никто не смотрел на него прямо. Но все знали, что он вошёл.

Грейсон сделал несколько шагов. Кресло, где сидела она, оказалось пустым. Он нашёл её взглядом — у окна.

Тот же силуэт. Те же камни на шее, в которых тогда, во время аукциона играл и искрился тёплый свет софитов. Чёрное платье. Волосы убраны назад, открывая безупречную, смуглую линию шеи. Тёмные изумруды больше не отражали свет. Теперь они его поглощали.

Он беседовал с ней всего несколько минут назад. Но сейчас что-то было иначе. Она смотрела на него в упор. Не скрываясь. Не отводя взгляда.

Грейсон задержался на долю секунды, выравнивая дыхание, прежде чем сделать шаг в её сторону.

— Вы были там, — сказала она, кивнув в сторону двери, возле которой стоял офицер полиции.

Он остановился в шаге от неё, уловив едва заметный аромат — бергамот, жасмин и мандарин — скользящий сквозь воздух.

— Был.

Где-то за его спиной снова едва слышно скрипнуло кресло. Кто-то прокашлялся.

Она чуть наклонила голову, изучая его лицо.

— И?

Он посмотрел на неё внимательно.

Теперь он видел в ней переменную в уравнении, которое не сходилось.

— Дон Алехандро мёртв, — прошептал он так, чтобы никто другой не услышал.

— Я догадалась, — также шёпотом ответила она. Без тени страха.

С улицы донёсся обрывок фразы. За окном, у ворот виллы на мгновение вспыхнуло пламя зажигалки.

— Я имела в виду другое, — продолжила она.

Он чуть прищурился.

— Что именно?

Она не ответила сразу. Она просто смотрела на него, и в этом затянувшемся молчании Грейсону почудилось что-то до боли знакомое.

— Смерть, кажется, совсем не выбила вас из колеи, мистер Грейсон.

Тишина между ними стала плотнее. Грейсон позволил себе едва заметную улыбку.

— А вы, кажется, из тех, кто замечает слишком много.

Уголок её губ дрогнул.

— Это несложно.

— Для вас?

— Для тех, кто смотрит, — сказала она.

Он перевёл взгляд на её колье. На камни. Будто пытался сосчитать их.

— Интересный выбор украшения для такого вечера.

Она на секунду коснулась изумрудов.

— Украшения... — очень тихо сказала она. — С ними проще. Они не притворяются.

Он снова посмотрел ей в глаза.

Она отвела взгляд первой. Всего на мгновение. Но этого было достаточно.

Дверь резко распахнулась, и в проём вошла Паула Тахеда. За её спиной вновь стоял Моралес.

— Похоже, нам снова не дают договорить, — тихо сказала Елена.

— Мы вернёмся к этому, — так же тихо ответил Грейсон.

Тахеда обвела взглядом присутствующих. У окна она увидела знакомый силуэт и задержала на нём взгляд.

Чуть дольше, чем позволяла формальная вежливость.

Затем направилась к нему.

Она шла почти беззвучно; в её походке было что-то кошачье, но каждый раз, когда каблук встречался со старинным паркетом, в тишине возникал глухой, точный отклик.

Звук не расходился по комнате — он уходил глубже, под кожу.

— Мистер Грейсон, — сказала она спокойно. — Вам придётся проехать с нами в участок. Для протокола.

Её тон не оставлял ни единого шанса на возражение — это была не просьба, а констатация неизбежности. Грейсон посмотрел на неё. Прямо, не отводя глаз.

Затем его взгляд скользнул мимо Тахеды — к Елене.

На мгновение их взгляды снова пересеклись, сцепились в немом диалоге.

В этом взгляде не было вопроса. И не было ответа.

Лишь сухая, почти математическая фиксация новой реальности.

Он едва заметно выдохнул через нос, усмиряя короткую вспышку разочарования, и кивнул:

— Разумеется.

Он развернулся и, не дожидаясь инспектора, пошёл к выходу. Хави всё так же стоял у двери — ровно, расслабленно, с тем самым отсутствующим лицом. Казалось, за всё это время он не сдвинулся ни на миллиметр, превратившись в часть дверного проёма.

Тахеда двинулась следом.

— Avenida de Andalucía, veintiocho, Cádiz, — сказала она, не оборачиваясь.

Фраза прозвучала тихо — но с той же окончательностью.

— Пако едет с вами.

Пако, до этого застывший у подножия лестницы, наконец оторвался от созерцания места преступления. Он на секунду задержал взгляд на теле, затем — на Грейсоне, словно мысленно выстраивая между ними траекторию, и молча двинулся к выходу.

Дверь распахнулась.

Внутрь мягко вошёл вечер — прохладный, солёный, с запахом моря и камня, ещё хранившего дневное тепло.

Он не ворвался.

Он просто оказался здесь.

Вместе с ним в холл просочился надрывный, сухой стрёкот сверчков. Он пульсировал в густых зарослях олеандра и гибискуса, наполняя ночной воздух ровной, почти осязаемой вибрацией. Этот звук был плотным, ритмичным — как электрический фон, подчёркивающий зловещую тишину в доме.

Как напоминание о том, что за пределами этого дома мир не остановился.

Небо не было тёмным — в нём оставалась выцветшая синева, уходящая к горизонту. Где-то за домом глухо рокотал невидимый прибой, отползая во тьму.

В вышине уже виднелись редкие крупные звезды — они не вспыхнули сразу, а проступили сквозь ткань приближающейся ночи.

Но сюда, во двор, небесный свет почти не доходил. Тусклая подсветка двора мягко выхватывала гальку и края плит, мягко ложилась на выстроившуюся под кедрами шеренгу машин, цеплялась за острые углы стекол.

Свет был искусственным. Контролируемым.

И от этого — более убедительным.

Грейсон на мгновение задержал взгляд.

Не на небе.

Здесь.

На этих замерших, послушных силуэтах. На том, что имело ясные границы.

Чёткие. Без искажений.

Затем перевёл взгляд на свою алую Ferrari.

Здесь, в искусственных сумерках, она ловила редкие отблески и возвращала их обратно — глухо, сдержанно, будто нехотя. Её кузов отливал темным, выдержанным вином, в котором свет не отражался, а тонул, просачиваясь сквозь слои безупречного лака.

А прямо рядом, нарушая эти выверенные линии, стоял запыленный патрульный Citroën. Белый с синим, но сейчас почти серый.

Проблесковые маячки были выключены.

У ворот, возле тёмно-синей Volvo, стояли водители.

Теперь они молчали.

Один поднял руку — и на секунду вспыхнул огонёк сигареты.

Лицо вынырнуло из полумрака. И тут же исчезло обратно.

Он выпустил струю дыма; соленый бриз тут же подхватил её и потянул вдоль ограды.

И в этот момент во двор въехал фургон.

Белый. С синей полосой.

«POLICÍA CIENTÍFICA».

Криминалисты. Те, кто не задаёт вопросов.

Фургон двигался без спешки.

Как что-то, что приходит не вмешиваться — а фиксировать.

Грейсон задержал взгляд на надписи.

На секунду.

И отвернулся.

Дорога вилась вдоль вилл, тонула между отелями. В воздухе на мгновения проявлялся сладкий запах жасмина — густой, почти тёплый. И быстро исчезал.

Патрульный Citroën шёл ровно, с тем специфическим, уверенным гулом дизельного мотора, который не терпит суеты.

В салоне пахло дешёвым табаком, мятной жвачкой и несвежим кофе — запахом долгого дежурства.

Снаружи, за пеленой сумерек, медленно проплывал Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Город не приветствовал. Он просто тянулся вдоль шоссе чередой низких белёных домов, выцветших вывесок и редких фонарей.

Где-то в стороне мелькнула открытая терраса с ещё занятыми столиками.

Внутри машины сохранялась тишина. Пако держал руль обеими руками, сосредоточенно глядя на дорогу. Хави рядом рассеяно глядел вперёд, время от времени отпивая из бумажного стаканчика давно остывший кофе.

Рация молчала, лишь изредка выдавая тихий статический треск. Это молчание не было тяжёлым — оно было привычным, рабочим и отстранённым.

Справа, за невысоким ограждением, уже тянулась вода залива — почти чёрная. Отражения фонарей растягивались в длинные, размытые полосы.

Слева, у линии берега, проступали огни доков — яркие и неподвижные. Краны и конструкции читались силуэтами, будто их вырезали из темноты.

Мост Puente de la Constitución de 1812 поднимался плавно, почти незаметно. Но воздух изменился — стал чище, с солёной примесью открытой воды.

Грейсон чуть повернул голову.

На высоте движение ощущалось иначе — будто машина шла не по дороге, а над ней.

Ветер коротко ударил в бок.

Кузов едва заметно отозвался.

Пако чуть сильнее сжал руль.

Грейсон на секунду опустил взгляд.

Достал телефон.

Экран коротко вспыхнул в полумраке салона. Он набрал несколько слов. Без имени. И отправил сообщение.

На секунду замер.

Затем он написал второе.

В этот раз — медленнее.

И подписался.

Экран погас.

Кадис открылся впереди не сразу — сначала свет. Плотный, тёплый, собранный в ковёр натриевых ламп. Город не распадался на огни — он держался цельным пятном, растянутым вдоль воды.

Через минуту огни впереди развернулись шире, распались на улицы, на отдельные линии, на редкие движущиеся точки. Город больше не выглядел цельным — он становился подробным. Прохожие, смех, откуда-то едва различимо донеслась музыка.

Citroën свернул с магистрали, нырнул в узкий переулок. Пако аккуратно вписался в поворот, вывел машину на небольшую площадку перед зданием участка и остановился.

Свет здесь был другим. Не тёплым — белым и ровным.

Двигатель ещё секунду держал ровный гул — и затих.

Хави вышел первым, не торопясь обошёл машину и распахнул заднюю дверь.

— Сеньор.

Участок встретил таким же холодным белым светом, запахом пота и пыли.

Пако подошёл к стойке.

— Свидетель, — бросил он, кивнув головой в сторону Грейсона.

Дежурный поднял взгляд, быстро глянул на него и потянул к себе журнал.

— Документы.

— В машине, — не сразу ответил Грейсон.

Дежурный на мгновение задержал взгляд, затем посмотрел на Пако. Тот коротко кивнул, уже не глядя на него.

Хави достал телефон и отошёл чуть в сторону, ближе к стене.

Гудки тянулись ровно и безразлично.

Грейсон поднял взгляд. Под потолком, возле пластикового плафона, жужжала муха. Она билась в свет — мягко, настойчиво, как будто снова и снова возвращалась в одно и то же место.

— Сеньора инспектор, — тихо сказал Хави, — его документы в машине.

Он слушал, облокотившись локтем о стену. Ничего не переспрашивал.

Муха снова ударилась о пластик и на секунду замерла, затем продолжила своё бесполезное движение.

— Да... понимаю.

Короткая пауза.

— Хорошо.

Он убрал телефон, вернулся к стойке и посмотрел на Пако. Тот встретил взгляд спокойно, как будто ответ уже был известен заранее.

Дежурный закрыл журнал, не задавая больше вопросов.

— Придётся подождать.

Процедура в участке прошла по тонкой грани между вежливостью и конвоированием. Грейсон оставался «ценным свидетелем», но телефон и часы пришлось оставить в сейфовой ячейке у дежурного.

— Для обеспечения чистоты протокола и исключения внешних контактов, — вежливо пояснил Хави.

Его проводили в небольшую, стерильно чистую комнату в глубине здания. Здесь не было решёток, но тяжёлая дверь закрывалась плотно. У стены стояла узкая кушетка, обтянутая серым дерматином.

Грейсон остался один.

Воздух стоял неподвижно — с запахом чего-то застоявшегося.

Он снял пиджак. В тишине участка звук ткани, скользящей по плечам, показался странно звенящим. Он аккуратно сложил его, превращая в подобие подушки, и лёг на жёсткую, серую поверхность, закинув руки за голову.

Потолок комнаты был испещрён мелкими трещинами. Грейсон смотрел на них, но видел план виллы Casa de las Gaviotas.

В его голове разворачивалась работа криминалистов.

«Они зашли через главный вход».

Он почти видел, как синее свечение расползается по ступеням лестницы.

Он знал, что они найдут капли крови, ведущие от тела к кабинету на второй этаж.

Он вспомнил, как рассказал Тахеде про пульс. «Легализация присутствия» — первый урок в академии. Если не можешь скрыть след, сделай его частью официальной версии.

Затем его разум переместился в уборную.

«Сифон».

Техники в белых комбинезонах обязательно раскрутят слив. Они найдут микрочастицы крови Варгаса, смешанные с мыльной пеной. И его следы. Ожидаемо. Слишком очевидно, чтобы быть уликой, но достаточно, чтобы Тахеда не сводила с него глаз.

Грейсон прикрыл глаза. Самое важное было впереди.

Он представил, как группа добирается до шкафа. Где среди одинаковых коробок есть одна особенная. Внутри, на самом дне под бумажными полотенцами — бронзовый артефакт.

«Алгоритм обыска», — диктовал внутренний голос.

Криминалисты ищут биологию и орудие убийства. Шкаф в уборной проверят обязательно. Они откроют дверцы и увидят одинаковые коробки, бойлер, трубы. Обычный хозяйственный шкаф.

Грейсон замер, прислушиваясь к гулу крови в ушах.

Здесь вступала в силу психология обыска.

Для криминалиста четыре одинаковых коробки в шкафу — это «шум». Если бы коробка была одна — она бы кричала. Если бы они были разными — проверили бы одну из них. Но четыре близнеца, стоящих друг на друге, сливаются в одно целое. Это норма для такого дома.

«Они не будут их открывать».

Грейсон почти видел, как луч фонарика проходит мимо его тайника, не задерживаясь ни на долю секунды.

«Они ищут кровь. А коробки сухие».

Единственная опасность — Тахеда. Она не ищет биологию. Она ищет аномалии. Если бы она знала, сколько минут он пробыл в этой уборной... Но она не знала.

Грейсон глубже зарылся головой в пиджак. Он сделал всё, что мог. Он спрятал древний кусок бронзы не там, где его трудно найти, а там, где его неинтересно искать.

Где-то далеко, за стенами участка, за ночными улицами Кадиса, по-прежнему ворочался океан.

Грейсон сделал глубокий вдох и заставил своё сердце замедлить ритм.

Тишина комнаты сомкнулась.

Глава 6

Лязг засова ударил по барабанным перепонкам раньше, чем мозг успел обработать этот звук.

Грейсон не вздрогнул. Он просто открыл глаза. Свет в комнате ожидания сменился с мертвенно-белого на мутный серо-голубой. Рассвет просачивался сквозь узкое окно, не принося тепла.

Паула Тахеда вошла. Удары её каблуков отдавались эхом в этой небольшой комнате. Под мышкой — жёлтая папка. В руках — два пластиковых стакана, от которых шёл пар. Моралеса в этот раз с ней не было. Это было непривычно.

— Поблизости трудно найти приличный кофе в семь утра, — бросила она вместо приветствия.

Она протянула ему стакан. Пластик обжигал пальцы, запах был резким и пережаренным. Грейсон сел. Правой рукой подхватил свёрнутый пиджак с кушетки, расправил его и положил на колени.

— Благодарю, — сказал он.

Сделал глоток. Кофе оказался именно таким, каким и должен быть в таких местах — горячим, грубым и слишком крепким. Не для вкуса. Для функции.