7 июля

«Дома тебя будут ждать, а не терпеть».

«Ты перестанешь просыпаться ночью с мыслью, что всё повторится».

«Отец бросит пить — навсегда».

А, сука. Прямо по больному.

Потом появились красные:

«Ты полюбишь того, кто тебя ломал, и решишь, что это нормально».

«Твой смех станет громче, и никто не заметит, что за ним».

«Ты научишься терпеть так хорошо, что сам перестанешь понимать, где болит».

«Ты станешь крепким и разучишься расслабляться».

С фантазией у них всё нормально. Даже перебор.

— Если выберу — что будет? — спросил я.

— Прошлое изменится, — ответила Система.

Я посмотрел в мутное зеркало над раковиной. Взгляд тот же. Маска та же. Уверенный, жёсткий, всё под контролем. А внутри всё ещё тот пацан, который не любит возвращаться домой.

И тут в голове всплыло название из книги.

«Иллюзия выбора».

Точно. Рэйвен же говорила.

Я усмехнулся.

— Ничего не возьму.

— Окончательное решение?

— Ага.

Я сунул руки в карманы.

— Не куплюсь. Я — это всё, что со мной было. Даже дерьмо, которое до сих пор иногда жжёт внутри. Убери его — получится какой-то удобный ремастер. Чистенький, красивый и вообще не я.

Тишина. Потом вспышка.

Зал Испытаний. Калем уже был там. Мы переглянулись. Он кивнул. Я тоже. Иногда без слов понятнее.

Оставалось ждать остальных.

Глава 25. Часть 2. Проверка на вменяемость

*От лица Сэнди*

Я оказалась в нашем дворе и узнала его сразу. Старые качели, знакомые окна, каждая трещина на асфальте — всё стояло на своих местах. На несколько секунд мне и правда показалось, что никаких Испытаний, порталов и магии не было. Я просто вышла погулять.

Здесь прошло почти всё моё детство.

Мы с Рэйвен часами раскачивались на скрипучих качелях и орали песни. Громко, фальшиво и с полной уверенностью, что звучим прекрасно. Соседи наверняка были другого мнения.

Потом во двор выходили остальные. Мы играли в прятки до темноты, придумывали правила для баскетбола прямо по ходу игры, носились друг за другом, разбивали колени и возвращались домой с грязными ладонями. Тогда лето казалось чем-то бесконечным. Будто завтра мы снова соберёмся здесь все вместе и так будет всегда.

Я почти улыбнулась.

Следом вспомнилась зима. Мы с папой и Рэйвен лепили снеговика рядом с площадкой. Он получился кривым и каким-то жалким, но нам нравился. Вместо рук торчали палки, пуговицы мы сделали из камешков, а под снегом нашли оранжевое ведёрко и надели ему на голову.

Я ещё помнила папин смех. Тогда он был рядом и мне даже в голову не приходило, что однажды он уйдёт и заведёт другую семью. Я не чувствовала себя ошибкой или обязанностью, которую родители передают друг другу.

Мама тоже ещё держалась. Она уже пила, но ходила на работу, готовила ужин и старалась, чтобы дома всё выглядело нормально.

Потом рядом с ней начали появляться мужчины. Каждый раз новый, но раздражали они меня одинаково. Они входили в нашу квартиру, садились на нашу кухню и вели себя так, будто место рядом с мамой автоматически делало их частью семьи.

Не делало.

Ни один из них не был папой и не имел права занимать его место.

А потом школа. Нет. Только не это.

— Фу, жируха! Чё ты там на Фелию вякнула?!

Класс тогда дружно решил, что я враг народа, потому что сказала вслух простую вещь: Фелия не годится в старосты.

Мне её место не было нужно. Я просто знала, что нельзя давать власть человеку только потому, что он красивый и умеет нравиться взрослым.

— Да заткнись ты уже!

— Сама заткнись!

— Ой, смотрите, мнение появилось!

Хватит.

Я шагнула вперёд, и двор дрогнул. Знакомые дома потускнели, а посреди площадки начал проступать старый ржавый гараж. Дверь перекосило, и теперь она висела приоткрытой, оставляя узкую тёмную щель.

Я подошла ближе и заглянула внутрь.

Прямо напротив входа стоял стол. На голой столешнице лежали две таблетки: синяя слева и красная справа. Между ними белел сложенный клочок бумаги.

Я развернула его.

«Выбери только одну».

Над синими загорелись строки:

«Папа не уйдёт».

«Ты сможешь вернуться в прошлое на один час».

«Мама не будет пить».

«Люди будут уважать твоё мнение».

Ком подступил к горлу ещё до того, как я успела нормально прочитать всё.

Красные вспыхнули следом:

«Ты легко реализуешь все таланты».

«Ты станешь самой красивой».

«Тебя перестанут замечать».

«Ты всегда будешь лучше всех — и всегда одна».

Некоторые варианты вообще противоречили друг другу. Некоторые выглядели как ловушка с огромной мигающей табличкой. Но рука всё равно потянулась к синей таблетке.

«Ты сможешь вернуться в прошлое на один час».

Час.

Я остановилась.

«Иллюзия выбора».

Название из книги. Я понимала, что один час ничего не исправит. Папа всё равно уйдёт. Мама всё равно сорвётся. Я всё равно вырасту. Но понимание редко оказывается сильнее желания.

Я взяла таблетку.

— Да пошло оно всё.

Проглотила.

— Хоть час.

Мир дёрнулся и я снова стала маленькой.

Зима.

Воздух пах мокрым снегом, железом качелей и мандаринами из чьего-то открытого окна. Щёки щипало от мороза, варежки давно промокли, в ботинках хрустел снег.

Папа был рядом. Кажется, настоящий.

Рэйвен в шапке набекрень носилась вокруг снеговика.

— У него одна рука короче другой! Это дискриминация!

— Рэй, это палки! — я задыхалась от смеха.

— Именно! Ему даже нормальные конечности не выдали!

Я рассмеялась. И тут же разревелась. Слёзы потекли по щекам, подбородок задрожал, нос заложило.

Папа присел рядом.

— Солнце, ты чего?

Его перчатка осторожно коснулась моего плеча. От этого стало ещё хуже.

— Ты плачешь из-за этого красавца? — Рэйвен ткнула в снеговика. — Не реви на морозе, мама говорила, что это вредно для кожи.

Я всхлипнула и засмеялась одновременно.

— Что-то в глаз попало…

— В оба сразу?

— Да.

— Снежная аллергия на тупые вопросы.

Папа тихо рассмеялся. У меня внутри всё болезненно сжалось. Я совсем забыла этот звук.

Следующие полчаса мы строили снежную крепость, кидались снежками и спорили, считается ли нападение со спины трусостью или военной хитростью.

Я смеялась вместе с ними. И всё время знала, что этого уже нет. Как старый фильм, который почему-то разрешили потрогать руками.

Хотелось запомнить всё.

Как папа стряхивает снег с рукава. Как Рэйвен щурится от ветра. Как фонарь делает снег голубоватым. Как холод пробирается сквозь мокрые варежки.

Я смотрела жадно, потому что заранее прощалась.

По дороге домой не выдержала. Подъезд пах сыростью, сигаретами и чьим-то супом с укропом. На лестнице мигала лампа. Всё как тогда.

— Пап…

Он остановился.

— Ты ведь не уйдёшь?

На его лице мелькнуло что-то виноватое. Я увидела ответ раньше, чем услышала.

— Сэнди, ну что ты такое говоришь? Конечно нет.

Ложь.

— Правда?

— Я вас с мамой люблю. И всегда буду рядом.

Ещё одна.

Я кивнула. Потому что не хотела тратить последний час на правду, которую и так знала.

Мир оборвался без предупреждения. Секунду назад под ногами были знакомые ступени подъезда, рядом стоял папа, от его куртки пахло морозом и сигаретами, а над головой мигала старая лампа. Потом меня резко выдернуло оттуда.

Я упала на каменный пол. Локоть первым глухо ударился о камень, следом приложилось колено. Воздух выбило из лёгких, и несколько секунд я просто лежала, пытаясь отдышаться и понять, куда меня опять забросило.

Зал Испытаний.

Вокруг были серые стены, холодный свет и непривычная тишина. Ни снега под ботинками, ни голоса Рэйвен, ни папиного смеха. Исчез даже запах его куртки. Остались только сухой воздух и моё сбитое дыхание.

Я медленно села и прижала ладонь к локтю. Боль была настоящей, но сейчас почти не волновала. Хуже было то, что какая-то часть меня всё ещё оставалась там, в подъезде, рядом с папой. Он только что опять пообещал не уходить, хотя я прекрасно помнила, чем всё закончилось на самом деле.

На браслете появилась надпись:

«Испытание пройдено».

Я уставилась на неё.

Пройдено.

Как будто это хоть что-то объясняло.

Я сама выбрала этот час. Никто меня не заставлял. Понимала, что он ничего не исправит: папа всё равно уйдёт, а его обещание останется ложью. Но стоило услышать его голос, увидеть, как он смеётся над нашим уродским снеговиком, почувствовать его руку на плече — и на несколько минут я позволила себе поверить, что дальше ничего не было.

Тепло от воспоминания всё ещё оставалось в груди и болело сильнее ушибленного локтя. Мне будто вернули что-то давно потерянное, дали немного подержать, а потом забрали, едва я успела привыкнуть.

Я провела ладонью по лицу. Щёки всё ещё казались холодными, словно часть того зимнего воздуха вернулась вместе со мной.

— Ну спасибо, — пробормотала я. — Очень терапевтично.

Я ещё немного посидела на полу и только потом заставила себя подняться.

*От лица АлТаэриуса*

Я сидел в Зале Комиссии и смотрел, как Испытание аккуратно вытаскивает наружу всё, что Избранные годами прятали даже от самих себя. Разумеется, исключительно ради их развития.

Передо мной мерцал проекционный кристалл размером с человеческую голову. В его мутной глубине появлялись и тут же исчезали знакомые комнаты, чужие лица, обрывки воспоминаний, страхи и старые раны. Изображение само перескакивало от одного Избранного к другому, каждый раз бросая на стены холодный отсвет.

Магистры сидели полукругом на небольшом возвышении. Конечно, выше остальных. Иначе кто-нибудь мог случайно забыть, насколько они важные.

Одни внимательно следили за Испытанием и делали пометки. Двое переговаривались вполголоса, будто перед ними показывали не чужие кошмары, а очередное заседание по распределению земель.

Само равнодушие меня давно не удивляло. Скучно. Гораздо хуже выглядели серьёзные лица, с которыми они называли всё происходящее необходимостью. Удобное слово. Произнеси его достаточно уверенно — и любая мерзость сразу начинает походить на методику.

Избранные, впрочем, справлялись.

Калем отказался менять прошлое. Рон тоже. Сэнди выбрала предложенный ей час и всё равно прошла Испытание.

Как и должна была.

Несмотря на драматичное название, «Иллюзия выбора» не требовала гордо отвернуться от всего предложенного и уйти в закат с высоко поднятой головой. Правильного ответа здесь вообще не существовало. Можно взять. Можно отказаться. Можно через пять минут понять, что совершил полную глупость. Испытанию было плевать.

Оно заставляло человека увидеть, чего он хочет настолько сильно, что готов ради этого сунуть руку в ловушку. А дальше уже приходилось решать, стоит ли желаемое возможной цены.

Ни конфета, ни таблетка, ни шприц не могли исправить жизнь целиком. Убери одну боль — и вместе с ней может оторваться часть человека, который успел вокруг неё вырасти. Люди вообще неудобно устроены. Нельзя просто вытащить сломанную деталь, заменить новой и ждать, что всё остальное продолжит работать как раньше.

Магистры эту часть обычно пропускали. Слишком сложно. Гораздо проще записать результат в таблицу и сделать вид, что душа тоже подчиняется инструкции.

Когда-то похожий формат решили испытать на детях великих магических родов. Им дали свободу, магию, огромное пространство и красивую задачу «познать себя».

Что могло пойти не так?

Примерно всё.

К финалу несколько наследников уже пытались убить друг друга. После этого Магистры ещё лет двадцать обсуждали не саму идею, а то, кто именно неправильно её реализовал. Удивительная порода людей: если достаточно долго искать виноватого, можно вообще не признавать собственную тупость.

Они обожали говорить о чести, достоинстве, традициях и силе духа. На деле многие поклонялись обычной силе — просто предпочитали называть её словами подороже.

Люди всё равно оставались интереснее.

Дай им невозможное — и один сломается, другой станет ещё хуже, третий неожиданно повзрослеет, а четвёртый впервые спросит себя, почему вообще до сих пор живёт именно так.

Я поймал себя на этой мысли и поморщился.

Ещё немного — и начну рассуждать о человеческом потенциале. Совсем дела плохи.

Хотя когда-то я ведь тоже был человеком.

Воспоминание оказалось не болезненным, скорее неприятным. Как старый шрам, который внезапно начинает тянуть без всякого разрешения.

Пальцы сами скользнули к волосам, закрывавшим левый глаз. Под ними чувствовалась неровная полоса давно зажившей кожи.

— Они держатся лучше, чем я ожидал, — произнёс сидящий рядом Грин.

Я убрал руку.

— Сбавь торжественность. Ещё немного — и начнёшь рассказывать, как лично выращивал их в теплице, поливал и переворачивал к солнцу.

Грин устало усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

— Ты всё ещё ненавидишь нас.

— Нет. Ненависть требует энергии. Я экономлю ресурсы.

— Тогда зачем остаёшься рядом с Магистрами?

— Потому что кто-то должен портить вам заседания.

— Только поэтому?

— Ещё врагов удобнее держать там, где видно их руки. Вдруг вы опять решите дать детям магию и предложить им познать себя.

Грин посмотрел на меня, будто собирался что-то ответить, но передумал. Иногда всё-таки умел вовремя замолчать.

На поверхности кристалла вспыхнули имена и короткие пометки состояния.

Калем завершил Испытание. Рон тоже. Сэнди уже вернулась в Зал.

Оставались Рэйвен, Лика и Исаак.

Половина самых неудобных экземпляров сразу. Прекрасно.

Взгляд на секунду задержался на имени Рэйвен. Она всё ещё не закончила. Разумеется. Если существовал способ спорить даже с собственным желанием, манооружейница обязательно должна была его найти.

Я несколько раз постучал пальцами по деревянному подлокотнику. На поверхности кристалла как раз мелькнул рыжий силуэт.

Пожалуй, стоило проведать Исаака. Исключительно из профессионального интереса.

И, возможно, совсем немного из вредности.

Его Испытание встретило меня запахом старого дома.

Та же мебель, которую я помнил. Потёртое дерево, выцветшая ткань на креслах, дешёвые занавески и тяжёлый воздух, пропитанный вечным раздражением взрослых. Даже свет здесь был каким-то тусклым, будто окна годами забывали мыть.

Стены этого дома слышали больше крика, чем нормальных разговоров.

Испытания вообще редко требуют грубой силы. Гораздо чаще приходится делать то, что для человека бывает страшнее любого монстра: смотреть на то, что он годами прятал даже от самого себя.

Исаак стоял посреди комнаты ребёнком.

Маленький, худой, со сжатыми плечами. Руки прижал к животу, словно старался занять как можно меньше места, а на лице уже было то выражение, которое потом останется с ним на десятилетия: будто он заранее готов извиниться за то, что кому-то неудобно от самого факта его присутствия.

Неприятное зрелище.

— Эти твои рисунки — мусор! — орал отец.

Ах да. Адан.

Грубый, шумный и уверенный в себе ровно настолько, насколько обычно бывают уверены люди, которым нечем эту уверенность подкрепить.

В его руках был детский рисунок. Он держал лист за край так, словно боялся испачкаться.

— Они семье не помогут! Ты чем вообще думаешь?!

Разумеется. Всё, что нельзя немедленно продать, обменять или превратить в выгоду, автоматически объявлялось бесполезным.

Мать сидела чуть в стороне. Даже не повернулась полностью.

— Бездарность.

Коротко. Почти буднично. От этого почему-то хуже.

— Мальчики не ревут! — снова рявкнул Адан. — Хватит этого позора!

Я поморщился.

Удивительно, насколько одинаково звучат плохие родители в разных мирах. Меняются языки, одежда, века. Набор фраз остаётся почти неизменным.

Исаак плакал молча. Даже всхлипнуть себе нормально не позволял, только вытирал щёки рукавом и пытался дышать тише.

Такая боль обычно живёт дольше всего.

— Почему ты не можешь быть как Флавия? — не унимался отец. — Она нас слушает! Она понимает, что от неё требуется!

Флавия. Удобный ребёнок семьи. Не обязательно лучший. Не обязательно счастливый. Просто тот, кого легче ставить в пример другому.

Комната дрогнула, будто по стенам прошла едва заметная волна. Голоса родителей растаяли, фигуры потемнели и исчезли.

В центре комнаты появился стол.

На нём лежали яблоки двух цветов: красные и зелёные. Ровные, гладкие, одинаковые до раздражения, будто их не выращивали, а отливали по одной форме.

Рядом лежала записка:

«Выбери только одно».

Над красными плодами постепенно загорелись слова:

«Они скажут: мы тобой гордимся».

«Твои рисунки не окажутся в мусоре».

«Они придут на твой праздник».

«Ты перестанешь бояться начинать».

Над зелёными появились другие:

«Ты перестанешь ждать их любви — и она станет не нужна».

«Ты забудешь, зачем вообще брал карандаш».

«Ты научишься не чувствовать и назовёшь это свободой».

«Ты получишь покой, но потеряешь голос».

Формулировки я составлял лично. С пониманием материала и некоторым количеством накопленного раздражения.

У Исаака хронический голод по одобрению. Не просто желание быть любимым. Ему хотелось однажды услышать, что его ценность не зависит от того, насколько он удобен, полезен и правильно себя ведёт.

Отсюда и улыбка. Отсюда вечное стремление быть мягким, внимательным, безопасным для всех вокруг. В каком-то смысле он действительно превратился в того взрослого, которого сам когда-то ждал.

Банально. Но банальные вещи вообще удивительно хорошо работают на людях.

Я появился у него за спиной.

— И что выберешь?

Исаак вздрогнул совсем слегка, потом обернулся и, конечно же, улыбнулся. Рефлекс сильнее здравого смысла.

— Здравствуй, Риу.

— Мы сегодня уже здоровались.

Он оглядел старую комнату.

— Здесь ощущается как будто другой разговор.

Я посмотрел на яблоки.

— Справедливо.

Исаак подошёл к столу. Несколько секунд просто читал надписи, переводя взгляд с одной на другую.

— Ты сам составлял варианты?

— Да.

— Это многое объясняет.

Он провёл пальцами над первым красным яблоком, не касаясь его.

«Они скажут: мы тобой гордимся».

Рука задержалась.

— Хочешь? — спросил я.

Исаак долго смотрел на яблоко.

— Да.

На этот раз без рассуждений и попытки найти красивый ответ. Просто да.

— Всё ещё?

— Всё ещё.

Он опустил руку, но взгляда не отвёл.

— Иногда человек понимает, что дверь давно закрыта, но всё равно продолжает к ней возвращаться. Не потому, что правда ждёт, что однажды она сама откроется. Просто за этой дверью когда-то осталось что-то важное, и какая-то часть тебя до сих пор не согласна уйти без него.

Я вздохнул.

— Ты опять про дверь.

— Это метафора.

— Я заметил.

Исаак тихо усмехнулся, но почти сразу снова стал серьёзным.

— Мне всегда этого не хватало. Иногда думаю: если бы они хоть раз сказали, что гордятся мной, я вырос бы другим.

— Каким?

Он потёр ладонью локоть, словно вопрос оказался неприятнее, чем ожидал.

— Может быть, свободнее. Не таким зависимым от того, что обо мне думают. Я часто понимаю это уже после решения.

— То есть нынешний вариант тебя не устраивает?

Исаак поднял глаза.

— Я не ненавижу себя, Риу.

Голос у него остался спокойным, но привычная мягкость куда-то исчезла.

— Но иногда замечаю, сколько решений до сих пор принимаю так, будто где-то рядом стоит отец. Как будто я сначала думаю не о том, чего хочу, а о том, какой ответ он назвал бы неправильным.

Я подошёл ближе.

— А злость?

Он сразу понял, о чём я.

— Есть.

— Обида?

— Тоже.

— Тогда почему я почти никогда их не вижу?

Исаак опустил взгляд. На несколько секунд в комнате стало слышно только слабое потрескивание иллюзорного огня в камине.

— Потому что я не хочу делать с другими то же, что делали со мной.

— Это не совсем ответ.

Он нахмурился.

— Для меня ответ.

— Это объясняет, почему ты не хочешь причинять людям вред. Я спрашиваю другое. Почему ты прячешь само чувство, даже когда оно уже есть?

Исаак замолчал. На этот раз надолго. Потом устало провёл ладонью по лицу.

— Потому что иногда боюсь: если позволю себе нормально злиться, окажусь ближе к отцу, чем хочу.

В голосе не было ни красивой философии, ни попытки выглядеть мудро. Просто неприятная правда.

— Вот теперь понятно.

Я медленно обошёл стол.

— Злость не делает тебя Аданом. Обида не превращает в мать. Даже желание послать человека к чёрту не отменяет того, что ты умеешь быть добрым.

Исаак посмотрел на меня и чуть приподнял брови.

— Очень глубокая мысль.

Я кивнул на яблоко.

— Будешь брать?

Он снова прочитал надпись.

— Да.

Исаак взял яблоко обеими руками. Несколько секунд держал, словно сам вес плода мог подсказать последствия, затем откусил. Хруст прозвучал неожиданно громко.

Мы оба замерли. Ничего не произошло. Свет не изменился. Стены не исчезли. Родители не появились из воздуха с внезапным раскаянием и объятиями.

Исаак медленно прожевал кусок.

— Всё?

Я забрал яблоко из его руки.

— А чего ты ждал?

— Не знаю.

Он честно задумался.

— Хоть чего-нибудь.

— Испытание называется «Иллюзия выбора».

— Теперь знаю.

— И всё равно удивился?

Исаак посмотрел на остальные яблоки.

— Потому что часть меня всё равно надеялась.

Я медленно покрутил надкусанный плод в пальцах. На месте укуса светлая мякоть уже начинала темнеть.

— Люди, знаешь ли, иногда устроены примерно так же.

Исаак поднял взгляд.

— Как яблоки?

— Иногда от человека тоже понемногу откусывают. Сначала что-нибудь маленькое. Право злиться. Потом мечту, потому что она «бесполезная». Потом уверенность, голос, ощущение, что он вообще имеет право чего-то хотеть. Каждый забирает по кусочку и объясняет, что ничего страшного не произошло.

Я повернул яблоко повреждённой стороной к нему.

— А потом человек вырастает и обнаруживает, что половину себя уже привык считать чем-то ненужным.

Исаак долго смотрел на след от укуса.

— Наверное, самое страшное даже не в том, что кусок исчезает, — сказал он тихо. — А в том, что со временем перестаёшь помнить, каким был до этого. Начинаешь думать, будто пустое место всегда там находилось.

Я чуть приподнял бровь.

Вот за это я его иногда и терпел.

— Именно.

Я положил яблоко обратно на стол.

— А дальше некоторые решают: раз когда-то откусили от них, теперь и они имеют право делать то же самое. Родители с детьми. Сильные со слабыми. Обиженные с теми, кто просто оказался рядом.

Исаак нахмурился.

— Тогда боль превращается почти в наследство.

— Отвратительное наследство.

— Но от него ведь можно отказаться.

— Можно. Боль объясняет, почему человек стал таким. Но не даёт ему права передавать её дальше.

Он медленно кивнул.

— Значит, дело не в том, чтобы вернуть все потерянные кусочки.

— Иногда это невозможно.

— А в том, чтобы не отнимать их у других.

Я посмотрел на него несколько секунд.

— Ну надо же.

Усмешка появилась сама.

— Попал в яблочко.

Исаак замер, потом тихо рассмеялся и покачал головой.

— Ты ведь сейчас очень доволен собой?

— Безмерно.

— Я так и думал.

— Было бы преступлением упустить такую возможность.

— Возможно, — с мягкой улыбкой сказал он. — Но иногда мне кажется, что ты сначала находишь хорошую мысль, а потом специально портишь момент, чтобы никто не заметил, что ты способен говорить серьёзно.

Я прищурился.

— Это сейчас была попытка проанализировать меня?

— Скорее наблюдение.

— Опасная дорожка, Исаак.

— Я буду осторожен.

Он снова посмотрел на яблоко.

— Мне всё ещё хочется услышать от них, что они мной гордятся. Наверное, это желание уже никуда полностью не исчезнет.

— И не обязано.

— Но я могу перестать жить так, будто без этих слов всё остальное ничего не стоит.

— Вот теперь начинаешь понимать.

Исаак улыбнулся. Не привычно-идеально, а устало и немного печально.

— Иногда дверь действительно стоит оставить закрытой. Не потому, что за ней больше ничего нет. Просто нельзя провести всю жизнь на пороге.

Я вздохнул.

— Опять дверь.

— Мне нравится эта метафора.

— Я заметил.

— Ты переживёшь.

— Сомнительно.

Я щёлкнул пальцами.

Стены комнаты покрылись тонкими полосами света. Пол под ногами дрогнул, старый дом начал медленно рассыпаться, пропуская сквозь себя серое пространство Зала Испытаний.