ГОРОДСКИЕ ЛИСЫ. 1. Приманка

— Нет. Надеюсь, дальше будем сёстрами.

— Ну и отлично, — Милка указала на Лету и Атари ладонями, как священник на новобрачных. — Обнимитесь, дети мои, и предъява закрыта.

Девушки приобнялись за плечи, обозначая, что вражды больше нет.

Милка продолжила:

— Так, Лета. Раз всё по чести, то Джанки официально твой, а ты — наша сестра. Если у кого будут вопросы, ссылайся на меня.

Фух! Лета внутренне выдохнула с огромным облегчением — как камень с души упал, — хотя внешне держалась с достоинством. Они с Милкой обнялись по-дружески. Пилви тоже протянула ладонь — Лета хлопнула по ней. Атари бухнулась на диван и опять уставилась в своё зеркальце — на этот раз поправляя брови, — но хотя бы молчала, а большего от неё и не требовалось.

Ну всё, значит, теперь Лета официально признана как шмара Джанки и имеет полные права на территории Лешего, ура!

7. Невидимая связь

Увидев, что девушки закончили, Джанки подошёл ближе.

— Натрынделись? Хочу свою шмару назад получить.

Лета тут же поспешила к бортику — надо драпать, пока ещё какие-нибудь претендентки на её «милуша» не нарисовались, — там наклонилась к Джанки и обхватила его за шею, а он подхватил её на руки и снял с балкончика. Получилось очень романтично!

— Ой, дева-ачки… — манерно ломаясь, «в нос», протянула Милка. Сидя на диване, она откинулась на спинку и теперь доставала из пачки тонкую коричневую сигаретку. — Прям за-авидую Лете. Меня б кто так на руках та-аскал…

Джанки, продолжая держать Лету, ответил:

— Ну так Рысый тя звал. Чё не пошла?

— Ой, Рысый… — так же манерно продолжила Милка и, затянувшись сигареткой, закатила глаза. — Дитё дитём. В смысле, ты хоть дошлый, а он — вообще. А я прынца хочу. Чтоб на мотике катал… — она резко привстала и перешла от мечтательного тона к обычному: — Но ты ему не говори. Я это… подумаю ещё. Может, и схожу с ним.

Решив, что все уже оценили галантность её кавалера, Лета мило улыбнулась и пробормотала Джанки в ухо:

— Опусти меня.

Он опустил, она изящно приземлилась ногами на пол, тут же приобняла своего «милуша» за талию, он её — за плечи, и так в обнимку Лета и Джанки пошли через танцпол к «мужским» балкончикам — на виду у всего клуба. Во-от! Сцена была сработана отлично, и Лета мысленно поставила галочку: она более чем справляется со своей ролью шмары. А что, была бы неплохая работа — фиктивно изображать девушку для тех парней, у кого по каким-то причинам не складываются отношения.

Миновав уже собирающихся на танцполе людей, пара добралась до того балкончика, где на полдивана раскинулся качок с блестящей, бритой налысо головой — Рысый. Джанки подсадил Лету на бортик, запрыгнул сам.

— Чё болтали? — спросил Рысый, освобождая им место.

— Милка сказала: если купишь мотик, она те даст, — ответил Джанки и шмыгнул носом.

Бухнулся на диван. Лета села рядом.

Рысый обеспокоенно взглянул на балкончик Милки, но там девушки были заняты разговором и в эту сторону не смотрели. Переспросил серьёзно:

— По правде?

Не дождавшись ответа от Джанки, перевёл вопрошающий взгляд на Лету. Та скептически скривилась:

— Мм. Типа того.

— Ну… — задумался сам с собой Рысый. — Я так-то думал. Чё б не купить.

Джанки снова шмыгнул. Вытер нос. На тыльной стороне ладони остался кровавый след.

— Бля.

Он откинулся назад и запрокинул голову на спинку дивана. В косом свете софитов, освещающих сцену неподалёку, было видно, что на его физиономии это не единственный след драки, но пока что будущие синяки были обозначены лишь красноватыми припухлостями.

Кстати. Лета покрутила головой.

— А где Акихиро?

— В бар пошёл. За проставой для гайджинов. — Джанки поднял голову со спинки дивана, посмотрел на Рысого, и они обменялись злорадными ухмылками.

— Красава. — Рысый подставил кулак, Джанки ткнул своим. После этого Рысый развернулся к соседнему дивану и повысил голос: — Эй, Хе́ка! Ака сёдня гайджинам проставляется.

И Хек, и Кальмар заулыбались довольно. Вукко предсказуемо не отреагировал, сидя перед своей неизменной бутылкой воды — Лета теперь уже поняла, что он «с особенностями». Смугло-раскосый Куро не отреагировал тоже. Интересно, что это значит. У них в компании все не-азиаты называются «гайджинами»? Или именно эти парни — Рысый, Хек, Кальмар — тоже пришлые, как и Джанки?

Во всех этих «политических» тонкостях ещё предстояло разобраться, но сейчас, в любом случае, Лета тоже улыбнулась от души. Она прошла испытание от местных девушек, Джанки утёр нос этому японскому пижону, они оба молодцы и круты до небес. Теперь можно с чистой совестью выпить, а там, может, появится шанс добраться до танцпола, где уже и музыка стала громче, и людей побольше.

Однако нет, шанса не появилось. Зато появился Ака — теперь он был смурной, со свеже-красным фингалом и полосой грязи на белой футболке — и в самом деле притащил охапку разномастных бутылок. За соседним столиком Куро уже не было: судя по всему, он сидел с парнями не просто так, а обсуждал дела, теперь же закончил и ушёл к японцам. Кальмар и Хек разобрали принесённые бутылки, однако за их столиком пить не стали — ни Рысый, ни Джанки. Что ж, значит, и Лета не стала. В глубине души она надеялась, что халявный алкоголь и сумрак, сгустившийся над танцполом, всё же сподвигнут Джанки потанцевать с ней, однако чуда не случилось, все пили только чай, так что Лете оставалось лишь приплясывать, сидя на диване, и с тоской смотреть на Милку и прочих, отжигающих в центре танцпола с какими-то незнакомыми парнями.

Рысый тоже смотрел на Милку и мрачно пил зелёный чай. Лета оценила его взгляд. Ишь, на неё-то никто так не смотрит… Вот, даже пришлось согласиться на фиктивные отношения… И хотя Лета убеждала себя, что согласилась на них исключительно из-за денег, но на самом деле сейчас — сидя близко к Джанки и бросая на него заинтересованные взгляды, — девушка прекрасно понимала, что надеется на большее. Надеется на чудо — что Джанки в самом деле увлечётся ею, что их отношения из фиктивных станут хоть немногонастоящими… Что он в самом деле окажется тем парнем из снов, который по-настоящему её любит…

Хотя Лета понимала, что объективно предпосылок для этого было немного. Она обычная. Ничего особенного.

Вон, то ли дело Милка, вокруг которой на танцполе вьются парни. Красотка, с чувством собственного достоинства. Хранительница устава! Должность судейская, важная и почитаемая.

У Леты во дворе жил хранитель — совсем старичок, молчаливый и ссохшийся. Раньше, когда она была маленькой, хранитель рассказывал разное — и про устав, и про личную честь, и про всякие поучительные случаи из жизни. Люди собирались вокруг его скамейки, слушали, кивали. Именно с этих рассказов начался интерес Леты к уставу, восхищение честной жизнью и мечта попасть в шоблу.

Сейчас, в тёплые дни, хранитель устава тоже выходил во двор: сидел на скамейке, крепко держась за тросточку дряхлыми руками, подставлял лицо лучам солнца или молчаливо наблюдал, как на соседних скамейках молодёжь забивает козла в домино. Конечно, все с ним здоровались, он аккуратно склонял голову в ответ, но никаких слов в последние годы Лета от него не слышала.

Нет, Камень такую молодую девушку ни за что бы не поставил хранительницей. Ну сколько Милке, максимум двадцать пять? В шоблу Камня девушек вообще принимали неохотно. Из-за этого самые активные и целеустремлённые карьеристки разъезжались кто куда. Оставались лишь те, которых устраивало бухать на вписках, а потом во дворе громко — и даже с гордостью — обсуждать, что она проснулась сама не зная в чьей квартире, с чьей-то кончей на волосах, а потом пришёл сам Доктор… На этом моменте девушки обычно обменивались понимающими улыбочками, и Лете совершенно не хотелось знать, что именно за этим стоит.

Раньше Лете казалось, что такой расклад устраивает всех — и самих девушек, и местных парней. Все довольны, регулярно устраивают вписки, куда Лету и не зовут. Нет, один раз позвали, но в итоге она прямым текстом сказала, что трахаться не хочет и лапать её не надо, — на этом всё и закончилось. Больше не звали. Да и теперь, посмотрев на эти тусовки своими глазами, Лета уже и сама бы не пошла.

Хотя, если честно, был у неё момент сомнений. После того неудачного похода на вписку Лета совсем выпала из социальной жизни своего двора: как-то и парни, и девушки потеряли к ней интерес, а если даже она подходила поздороваться и поучаствовать в беседе, то чувствовался какой-то холодок, словно её ненавязчиво игнорируют. Наверное, девушки думали, что она выпендривается и считает себя лучше них, а парням — понятно — и вовсе не было интереса с ней разговаривать, если нет надежды на секс. Конечно, всё это Лету расстраивало. Подруги разъехались, даже во дворе поболтать не с кем, пару раз она ходила в кино одна, но в итоге перестала — все сидят компаниями, весело шумят и перебрасываются попкорном, а она одна, как дурочка, — и очень хотелось найти хоть каких-то приятельниц, пусть даже не особенно близких. Так что одно время Лета всерьёз подумывала изменить своё поведение и тоже начать соглашаться на секс. Ну а что? Все так делают, нормально. Красивые девушки, легкомысленные, не парятся насчёт ерунды: ну переспа́ла и переспа́ла. А некоторые и работают на постоянной основе, получая за это деньги, цацки и всякие ништяки. Все так делают! И только она чего-то там ломается.

А потом Лету позвал на свидание Тюша. Собственно, это был первый раз, когда её куда-то позвали, так что Лета серьёзно обдумывала этот вариант. Отказать было неловко: Тюша — не то чтоб звезда, но чувак честный. Да и завести хоть какого-то парня лучше, чем сидеть вообще без никого — как лохня последняя… Однако, подумав получше — ведь отношения по-любому подразумевают секс, — Лета всё же отказала: решила, что не стоит давать парню надежду, если ей даже целоваться с ним не хочется, уж не говоря о большем.

Чтобы смягчить отказ, Лета, с извиняющейся улыбкой, предложила вместо себя Натку, соседку по подъезду: мол, та всё время смотрит на Тюшу, и он гарантированно ей нравится. Однако, к удивлению Леты, Тюша скривился и ответил, что Натку ему не надо: она хоть и «прикольная», но «даёт всем подряд», а ему такое не по душе, он хочет шмару лично для себя, а не для всего двора. Мол, Лета хотя бы не такая — не из «давалок». И ещё сказал, что не он один так относится к данному вопросу, мол, многие нормальные чуваки так считают. Эти слова Лету чрезвычайно удивили, но в то же время успокоили: оказывается, не все в их дворе считают её наивной дурой, которая держится за никому не нужные понятия чести. Оказывается, кто-то её замечает на фоне других и даже выделяет в лучшую сторону.

Однако всё-таки в их дворах жили не только «девушки с низким уровнем ожиданий». Многие «карьеристки» тоже возвращались обратно — пообломанные жизнью и смирившиеся. Как мама Леты. Она пыталась поступить на переводчицу, но не прошла по конкурсу, на следующий год — тоже, всё больше вязла в рабочих буднях, подрабатывая швеёй, задумка с учёбой всё больше тухла, а строить карьеру в швейном деле тоже не вышло — крутилась на износ, но денег не прибавлялось и на аренду квартиры не хватало… В итоге мама вернулась назад, в общагу. Вышла замуж, родила, устроилась на швейную фабрику на копеечный оклад, обзавелась небольшой клиентской базой для подработки — ну и всё.

Иногда Лета думала, что такой путь — единственное, что и ей светит в жизни. Раз она до сих пор не имеет конкретного и амбициозного жизненного плана, да и, честно говоря, не похожа на стальную-пробивную, то придётся ей — без всяких амбиций — и дальше работать в «Монетке», супермаркете неподалёку, где она подрабатывала пару раз в неделю. На получку закупать макароны по акции, потом найти себе какого-нибудь парня по принципу «лучше, чем ничего», по вечерам смотреть с ним телик и скучать…

А вот Милка, конечно, была совсем не такая и в «Монетке» уж точно не подрабатывала. Крутая. Красотка, вся из себя. Понятно, почему Рысый так на неё смотрит.

Лета вздохнула. Эх, никогда ей не быть крутой хранительницей устава… В этот момент заиграл романтичный медляк, от которого ей стало ещё более грустно, а на танцполе Милка прижалась спиной к какому-то парню, откинув голову ему на плечо, парень гладил её по животу и недвусмысленно прижимал к себе, а Лета решила, что нужно что-то делать — чтобы и самой отвлечься от уныния, и Рысого отвлечь от вида Милки перед носом. Вроде как совершить доброе дело.

Так что она через колени сидящего рядом Джанки наклонилась к Рысому и, перекрикивая музыку, спросила:

— А почему ты не пьёшь?

— Что?.. — удивился тот, то ли не расслышав вопрос, то ли не поняв его.

— Ну, бухло, — Лета указала на соседний столик, где к застолью Хека и Кальмара уже присоединились двое незнакомых парней. — Почему не пьёшь?

— А-а, — сообразил Рысый. Показал ей свои руки с тыльной стороны, на обеих выше запястья были одинаковые Х-образные татуировки. — Знаешь, что это?

Лета нахмурилась, пытаясь сообразить, в чём подвох.

— Ну… Это крест шуги.

— Не, — мотнул головой Рысый. — То есть да, но я не про то. Знаешь, откуда он изначально пошёл?

— Нет.

— Это значит, — парень сам посмотрел на свои руки с заметной гордостью, — что человек на крестах. За трезвую жизнь. Ну, там, против всякой дряни, которую нам втюхивают корпорации, чтобы задурить мозги. Курево, бухло… Химия, само собой. Всё это.

Такое объяснение знака шуг Лета слышала впервые. Она покосилась на Джанки с удивлённым видом, но тот кивнул — мол, так и есть.

— Эта тема от хардкорщиков пошла, — продолжил Рысый. — Ну, среди панков вроде как всегда было принято бухать и вот это всё, но некоторые уже стали против. Стали текста́ писать о том, что корпорации наживаются на таких простых людях, как мы, — втюхивая нам отраву, и фармацевтику эту ненужную, и всякое дерьмо. И впаривают нам весь этот образ жизни — ну, там, распутство всякое, отсутствие морали… Типа, бери кредиты на всякие там тачки, шмотки, часы дорогие, а потом бухлом расслабляйся, с шалашовками в сауне, вот это всё… — Тут Рысый, видимо, вспомнил, что разговаривает с девушкой, потому что запнулся. — Не, ты извини, я не к тому. Я про… Ну, ты поняла.

Лета кивнула, и Рысый, успокоенный, с жаром продолжил свою агитацию:

— Я, в общем, про вот этот блудный образ жизни.

— Бесчестный, — вставил Джанки.

— Ага, точно! — подхватил Рысый. — Весь этот… против которого мы. Все эти вещи, потреблядство… Люди лезут в это всё и тонут с головой. А не надо лезть. Надо держать себя в границах. То есть самому себе поставить границы и крепко держаться своих принципов. И быть против этого всего — этого образа жизни. Вот об этом и кресты.

Говорил Рысый довольно-таки косноязычно, зато с жаром. Поначалу Лета пыталась вести диалог — например, сказать, что многие шуги, которых она знает, вполне себе пьют и курят, да и вообще вряд ли знают об истоках своей татуировки, во всяком случае, она впервые слышит об этом всём. Однако девушка быстро поняла, что Рысый не особенно её слушает, а в первую очередь горит желанием произнести все свои пламенные идейные речи. Из этих речей Лета поняла, что он вроде как ходит на «мероприятия» неких рашей, хотя и не во всём согласен с их идеологией, потому что раши бывают разные, но конкретно в их местной ячейке большинство анархисты, а Рысый не анархист. На этом моменте Лета удивилась и попыталась выяснить подробнее: мол, если хардкорщики — это по сути панки, а панки — как все знают — анархисты… Однако Рысый возмущённо перебил её построения, заявив, что далеко не все панки — из анархистов, и Лета вдруг осознала, что задела его за живое и теперь её ждёт Очень Долгое Разъяснение Основ Идеологии Хардкора (а также антикапитализма, левой идеологии в целом и ещё музыки ска).

Где-то на моменте перечисления первых представителей хардкор-сцены Джанки ушёл шмалять, Лета хотела было пойти с ним, однако не решилась — Рысый уже вошёл в такой раж, что девушка просто не могла прервать поток его слов. К тому же она краем глаза покосилась на танцпол: Милка там с кем-то целовалась, так что нужно было продолжать отвлекать Рысого. Парень теперь смотрел только на Лету, с жаром объясняя ей взаимосвязи между музыкальными группами. Если честно, Лета уже устала, ей было скучно, она давно потеряла нить повествования, к тому же на фоне громкой музыки было слышно слово через два, но она делала вид, что увлечённо слушает, внимательно смотрела в лицо Рысому, стараясь хотя бы по губам разобрать его слова, кивала и мыкала с полной самоотдачей, а про себя думала — не из-за этой ли горячей идейности Рысого Милка назвала его «дитём». Не все понимают подобные вещи, считая их всего лишь проявлением наивности и юношеского максимализма.

А что думает она? Честно говоря, Лета не знала. У неё не было никаких особых принципов, и она не была готова придерживаться жёсткой идеологии — ни единой сигареты, никаких случайных связей… То есть не то чтобы ей хотелось распутничать направо-налево — она этого и не делала, — однако она не любила искусственные ограничения. Одно дело — когда у тебя есть свобода, ты можешьсклеить парня в клубе и переспать с ним, но выбираешь не делать этого. Тогда это действительно твойвыбор. Не потому что какие-то хардкорщики сочинили песню о чистоте тела, не потому что у тебя татуировка с крестами… И ведь известно, что чем больше запрещают, тем больше хочется. Лете казалось, что, если она даст обещание никогда-никогда больше не курить, — закурит тут же на месте. Просто назло. Как только есть запрет — сразу хочется его нарушить. А вот если есть выбор… Тогда ты можешь выбрать сам.

Но говорить всё это Рысому она, конечно, не стала. Наконец-то вернулся Джанки, и Лета, извинившись перед Рысым, слилась из беседы под предлогом уделить время своему парню. Она устала, в голове была каша из музыкантов с левыми взглядами разной степени радикальности, от выпитых коктейлей клонило в сон, так что Лета решила, так сказать, воспользоваться служебным положением — и обняла Джанки. Уложила потяжелевшую голову ему на плечо, уткнулась носом в подмышку. Парень тоже обнял её за плечи, и это было так приятно… То есть понятно, что он обнял её лишь потому, что они сидят рядом с Рысым и другими его приятелями. И всё же… Сидеть в уютном сумраке, чувствовать текущие сквозь тело волны классной музыки, обнимать симпатичного парня — за сегодняшний вечер Лета окончательно решила, что Джанки симпатичный, — было настолько классно, что Лете хотелось забыть о том, что всё это не по-настоящему. Этот момент был именно как в её снах: живое тепло рядом, под твоими руками, настолько близко, и ты точно знаешь, что это он… Тот, кто по-настоящему тебя любит, всегда будет рядом, всегда поддержит, в любой ситуации будет на твоей стороне и обнимет — именно так, как Джанки обнимал её сейчас.

Лета сжала объятия крепче и уткнулась лицом в плотную ткань худи, вдыхая пропитавшую её смесь запахов: человеческое тело, никотин, отголосок стирального порошка, а также обычные жирно-съедобные ароматы городских улиц, фастфуд и раскалённый асфальт… И вдруг Лете захотелось целоваться.

Она обдумала это желание. А почему бы и нет? Что такого? Это будет уместно и реалистично. Правдоподобно. Пусть все видят, что отношения у Джанки самые что ни на есть настоящие.

Даже более того: ей захотелось не то что скромно клюнуть Джанки в угол рта, а поцеловать его по-настоящему. Как у них в районе. По-взрослому. Мысль о подобных глубоких поцелуях с языком сейчас не показалась Лете гадкой, а наоборот, наполнила тело жарким биением крови. Может, от такого поцелуя Джанки тоже вспомнит её? Почувствует, что между ними есть незримая связь?

И хотя Лета ещё никогда так не целовалась — да и вообще никак не целовалась, — но ей показалось, что в этом нет ничего сложного. Она точно справится.

Девушка подняла голову и посмотрела Джанки в лицо. Блин, нужно будет что-то решить с его губами! Какие-то они суховатые, обветренные, ещё и со свежей ссадиной в углу рта. Такими и целоваться, наверное, не очень приятно.

А пока она замешкалась, изучая его губы, Джанки, конечно, заметил её взгляд. И то ли её намерение было слишком очевидно, то ли он как-то телепатически его почувствовал — ну а вдруг! — но парень отстранился. Более того, поднялся с дивана, потянув и Лету за собой.

— Пора домой.

— Ага, — девушка тут же улыбнулась, подыгрывая, и кивнула окружающим на прощание.

Пошли на выход.

Чё-ёрт… На самом деле от такого облома Лете стало грустно. Неужели она настолько не нравится Джанки, что он даже для видимости не хочет поцеловать её разок? Вдруг Лету осенило пониманием: наверное, Джанки потому и предложил ей эту работу — потому что совершенно не чувствует к ней симпатии. Что ж, разумное решение — позвать девушку, которая не вызывает никаких чувств. Только почему ейот этого осознания стало настолько горько?

Через проход с тёмно-красной портьерой Джанки и Лета выбрались в пустынный боковой коридор, затем в фойе, а потом и на улицу.

Здесь уже наступила зябкая ночь. Двор-колодец перед «Ретвой» сиял фиолетовым неоном, из клуба вовсю доносилась классная музыка, однако Джанки направился прочь, в чёрную подворотню, и Лета вынужденно потащилась за ним. Её сердце ещё сильнее сжалось в тоске. Это не её вечеринка, не её друзья, волшебство закончилось, и пора возвращаться домой — в скучное одиночество.

Выбравшись на улицу с той стороны, они пошли по набережной узкого промышленного канала. Лета брела понуро, подволакивая ноги. Уже не было необходимости притворяться уверенной в себе красоткой на свидании с любимым. Ещё и холодно к тому же. Конечно, Лета достала из сумки и надела кофточку, однако от прозрачного кружева толку было мало. Она растёрла плечи и со слабой надеждой покосилась на Джанки, но у него тоже не было ни кофты, ни куртки, только стандартное худи. Жаль.

Лета посмотрела по сторонам.

— Кстати, а куда мы идём?

Джанки притормозил, повернулся к ней.

— Ты щас куда?

— Ну… Домой, наверное. — Лета помолчала, ожидая встречной реплики, однако её не последовало. Пришлось спросить самой: — А что?

— Можешь поспать у меня. И поработать. — Заметив её возмущённо приоткрывшийся рот, Джанки повысил голос: — Да задра́ла! Я про то, что утром чуваки зайдут по делу, а ты — опа, откроешь им. Такая вся…

— В трусах?

— Это уж на твоё усмотрение. В чём ты там с кем спишь. Главное, чтоб… — он покрутил пальцем, — похоже было. И завтрак сварганишь. Они к восьми придут. А потом свалишь.

Лета подумала. После сегодняшнего вечера — когда Джанки держал её на руках, а затем так тепло обнимал, — хотелось увидеть в этом предложении нечто большее… Но нет, забываться нельзя, всё это лишь работа.

Однако на всякий случай Лета спросила — нейтрально, по-деловому:

— А ты где будешь спать?

— Работа есть. Так что диван весь твой.

Девушка кивнула:

— Уговор.

8. Нора Джанки

Жильё Джанки оказалось не так уж близко: сначала прокатились на трамвае, потом ещё шли минут двадцать, куда-то в дебри старого района с малоэтажными домами. Под конец Лета совсем задубела, ещё и в туалет захотелось.

Наконец, покружив по тёмным и тихим дворам, Джанки свернул к одному из подъездов. Дома здесь были одинаковые: типовые кирпичные коробчонки с тонкими стенами и низкими потолками. Самое дешёвое жильё по принципу «лучше жить в конуре, чем на улице».

Подъезд пах типично — ветхостью и отсыревшим бетоном ступеней, — однако был чистым. Было видно, что жильцы за ним следят. На одном из подоконников даже стоял чахлый цветок в горшке. Правда, в другом углу подоконника стояла жестяная банка с окурками, и Лета подумала, что цветку здесь живётся не очень-то весело.

Поднялись на верхний четвёртый этаж. В коридоре Джанки щедро выдал гостье единственные тапки, сам остался в носках — с виду нормальных и недырявых, но девушка на всякий случай задержала дыхание: всё же он всегда в ботинках — не в каких-нибудь там летних сандаликах с вентиляцией, — а ей не хотелось разочароваться в парне вот так с ходу, будучи сражённой наповал ароматом его носков.

Квартира была однокомнатная, давно без ремонта, скорее всего, съёмная. Угловая: окно на маленькой кухне выходило на одну сторону дома, а в комнате — на другую. Лета сразу оценила, что, несмотря на тонкие стены, в такой квартире должно быть относительно уединённо: соседи были только с одного бока и снизу.

Пройдя через арку дверного проёма — двери не было — Лета попала в комнату, освещённую единственной лампочкой под потолком. Три угла помещения занимали диван, большой лакированный шкаф расцветки «тёмное дерево» и письменный стол — всё обшарпанное, допотопного фасона, как обычно бывает в съёмных квартирах. Зато в углу возле шкафа громоздился десяток новеньких, поблескивающих голографическими заводскими пломбами, одинаковых коробок с какой-то кухонной техникой, судя по аппетитным фотографиям жареного мяса на боковой стороне.