Сбежавшие из ада

ГЛАВА 3: Реликвия

Следующие две недели стали для Марии временем странной, парящей невесомости. Мир «Орбиты» — с его бесконечными корректурами, капризными авторами и вечными вопросами о рентабельности — продолжал вращаться по своей оси, но она уже не чувствовала себя его гравитационным центром. Она была где-то над ним, на орбите, заданной Львом.

Он не был навязчив. Его сообщения приходили, как дождь в пустыне — редкие, но каждый раз наполнявшие её до краёв. Он присылал фотографии странных небесных явлений, которые сам якобы наблюдал: серебристых облаков, похожих на космических медуз, или гало вокруг луны, которое он назвал «небесным перстнем-невидимкой». Он цитировал редкие стихи про космос японских поэтов эпохи Сёва. Он спрашивал её мнение о строчке из только что прочитанной книги

Однажды вечером он позвонил и сказал:

— У меня есть что-то. Хочу показать только вам. Можно я зайду?

Голос звучал взволнованно, почти благоговейно. Мария, не задумываясь, сказала «да». Её квартира, эта стерильная витрина успеха, вдруг показалась недостойной такого визита. Она в панике сгребла разбросанные рукописи в папку, поправила диванные подушки. Бесполезная суета.

Он пришёл с наступлением сумерек. В руках у него была длинная картонная трубка от калькуляционной бумаги, потрёпанная, перевязанная бечёвкой. Сам он выглядел иначе — сосредоточенным, серьёзным, с тем самым отсветом тайны в глазах, который она впервые заметила в планетарии.

— Простите за беспокойство, — сказал он, снимая пальто. Он был в том же свитере, что и тогда, и от него пахло не парфюмом, а морозным воздухом и чем-то ещё — старым деревом, библиотечной пылью. — Я не мог не показать это кому-то. А кому ещё, как не вам?

Он аккуратно развязал бечёвку, вытащил из трубки свёрток, бережно развернул его на её огромном дубовом столе, прижав края книгами. Мария замерла.

Это была карта. Но не та, что печатают в атласах. Рукописная. Выполненная чёрными чернилами на пожелтевшей, плотной бумаге с водяными знаками. В центре — изящно выведенный круг эклиптики, усыпанный сотнями крошечных, тщательно прорисованных звёзд. Созвездия были обозначены не линиями, а пунктирными контурами, как будто художник боялся нарушить гармонию неба. На полях — латинские названия, цифры, странные, почти поэтические пометки на русском: «здесь туманность плачет», «путь одинокого путника», «сфера неподвижных снов». В нижнем углу стояла дата: «18..» (последние две цифры были смазаны) и инициалы: «В.О.»

— Это… — голос Марии сорвался в шёпот. — Это невероятно. Кто?

— Профессор Владимир Орлов, — тихо сказал Лев, не сводя глаз с карты. — Затворник, астроном-любитель, мистик. В середине XIX века он десять лет провёл в деревянной обсерватории под Вологдой, составляя эту карту. Он не столько фиксировал координаты, сколько пытался зарисовать… душу неба. Как он это видел. Он считал, что у каждой звезды есть характер. Что туманности — это мысли Бога, ещё не оформившиеся в миры. Эта карта — его главный труд. И она исчезла. Считалось, что сгорела вместе с его архивом.

— Как она оказалась у вас? — Мария не могла оторвать взгляда от тончайших линий, от трепетной дрожи в штрихах, выдававшей руку живого, вдохновенного человека.

Лев помолчал, его лицо омрачилось.

— Длинная история. Связана с одним коллекционером… не самым чистым на руку. Я её… отбил, можно сказать. Временно. Для изучения. Чтобы сделать цифровую копию, сохранить для потомков. Оригинал придётся вернуть. Но пока… — он посмотрел на Марию, и в его взгляде была мольба и доверие, от которых ёкнуло сердце. — Пока я не знал, кому можно её показать. Кто поймёт. Она не должна лежать в сейфе. Её нужно видеть. Чувствовать.

Он позволил ей прикоснуться. Бумага была хрупкой, шершавой. Под подушечками пальцев она ощущала лёгкие неровности чернил, будто следы биения пульса того давно умершего человека. Это была реликвия. Мост через время. В этой комнате, пахнущей кофе и деньгами, вдруг запахло воском свечей, морозной ночью и безумием одинокого гения.

— Можно я… сфотографирую фрагмент? — попросила Мария, чувствуя себя святотатцей.

— Конечно. Только никому. Это наша тайна. Вселенского масштаба, — он улыбнулся, и напряжение в его плечах спало.

Они просидели над картой несколько часов. Лев указывал на детали: вот здесь Орлов изобразил несуществующую двойную звезду — свою гипотезу, которую так и не доказал. А здесь, в углу, едва заметная надпись: «Nihil sine causa» — «Ничто без причины». Он рассказывал об Орлове так, как будто лично знал его: о его любви к одной женщине, которая вышла замуж за другого, о его вере в то, что звёзды влияют не на судьбы, а на качества душ.

Мария слушала, и мир за окном окончательно перестал существовать. Здесь было всё: тайна, красота, глубина, разделённое понимание. Он доверил ей сокровище. Нет, больше чем сокровище — святыню. И в этом доверии было больше близости, чем в любом поцелуе.

Поздно, уже за полночь, Лев взглянул на часы и встревожился.

— Мне пора. Завтра… мне нужно уехать. В обсерваторию, в Пущино. На пару дней. Коллеги зовут, нужно сверить данные по одному любопытному пульсару. — Он начал аккуратно сворачивать карту. Руки его слегка дрожали.

— А карта? — спросила Мария, охваченная внезапной паникой при мысли, что это чудо исчезнет.

— Оставлю у вас, — сказал он решительно, глядя ей прямо в глаза. — Здесь ей будет безопаснее, чем у меня в разъездах. И… честно говоря, я не могу её сейчас вернуть тому коллекционеру. Не всё улажено. Вы сохраните её для меня? Ненадолго.

Он произнёс это не как просьбу, а как общее дело. Как клятву.

— Сохраните для меня вселенную, Мария.

Эти слова парализовали её. Они легли на душу горячим клеймом. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он уложил свёрнутую карту обратно в трубку, бережно, как ребёнка в колыбель, и протянул ей.

— До послезавтра. Максимум — до среды. Я позвоню, как вернусь.

На пороге он обернулся. Свет из прихожей падал на его лицо, делая его резким и уязвимым одновременно.

— Спасибо, — сказал он просто. — За всё.

И ушёл.

Мария осталась стоять посреди гостиной, прижимая к груди картонную трубку. Она ощущала её вес — не физический, а исторический, почти мистический. Она отнесла её в кабинет, в самый дальний, запертый ящик стола. Но даже спрятанная, карта заполнила собой всю квартиру. Теперь каждый предмет — дорогой диван, стерильная кухня, полки с книгами — казался бутафорией, дешёвым фоном для этого единственного подлинного артефакта.

Дни пролетели в состоянии напряжённого, сладкого ожидания. Она не писала ему, не желая нарушать его «важную работу». Она жила в ожидании его звонка, его возвращения. Она ходила на работу автоматом, а вечерами сидела в кабинете, иногда просто открывая ящик и глядя на трубку. Она чувствовала себя хранителем Грааля. Избранной.

В понедельник утром, когда она только села за разбор почты, в приёмную ворвалась её помощница, Катя, с круглыми от испуга глазами.

— Мария Викторовна, к вам… двое мужчин. Из… из службы безопасности какого-то музея. Говорят, срочно.

Прежде чем Мария успела что-то сказать, в дверь её кабинета вошли двое. Один — пожилой, с лицом чиновника, на котором навеки застыло выражение лёгкого отвращения к миру. Второй — молодой, крепко сбитый, с пустым, ничего не выражающим взглядом. Оба были в строгих, неброских костюмах.

— Мария Викторовна Сомова? — спросил старший, предъявляя удостоверение с гербом. «Федеральная служба… Музей истории науки и техники… Отдел безопасности». — Мы вынуждены побеспокоить. Речь идёт об утраченном музейном экспонате. Очень ценный. Рукописная звёздная карта работы профессора Владимира Орлова, XIX век.

Мир под ногами Марии дрогнул и поплыл. Она судорожно сглотнула, пытаясь сохранить лицо.

— Я… не понимаю. Какое отношение это имеет ко мне?

Молодой человек молча положил перед ней на стол планшет. На экране — фотография. Та самая карта. Крупным планом — угол с пометкой «Nihil sine causa».

— Эта карта была похищена из закрытого фонда три недели назад, — ровным голосом сказал старший. — Мы вышли на след человека, который, по нашим данным, присвоил её. Лев Горин. Он, как мы понимаем, ваш… знакомый.

Имя прозвучало как выстрел в тишине. Мария почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Лев… Он… он говорил, что изучает её. Что временно…

— «Временно» — это ключевое слово, — перебил её чиновник. — Карта была изъята незаконно. Горин не имел на неё никаких прав. Более того, у нас есть основания полагать, что он связан с группой, занимающейся хищением и перепродажей культурных ценностей. Он использовал свои научные связи для доступа. Мы следили за ним. А сейчас он скрывается. И мы считаем, что эта карта может находиться у вас.

Он посмотрел на неё тяжёлым, неумолимым взглядом.

— Вы можете быть привлечены к уголовной ответственности за хранение краденого. Вам грозит до семи лет. Как и ему.

Семь лет. Стены её кабинета, её крепости, вдруг сомкнулись, превратившись в стены камеры. «Nihil sine causa». Ничто без причины. Причина сейчас сидела перед ней с ледяными лицами и грозила уничтожить всё, что она строила.

— Я… — её голос был чужим, хриплым. — У меня её нет.

Молодой человек медленно обвёл взглядом кабинет. Его взгляд скользнул по книжным шкафам, по сейфу в углу, остановился на её лице.

— Мы можем получить ордер на обыск. Но, возможно, вам будет проще сотрудничать. Где карта, Мария Викторовна?

В этот момент её телефон на столе завибрировал. На экране всплыло имя: «Лев».

Двое мужчины переглянулись. Старший кивнул в сторону телефона.

— Можете ответить. Только помните об ответственности.

Мария с дрожащими пальцами поднесла трубку к уху.

— Алло? — её голос прозвучал как скрип ржавой двери.

— Мария, — его голос был прерывистым, полным отчаяния, которого она никогда у него не слышала. — Они нашли меня. Я… я не знал, что всё так серьёзно. Это ловушка. Меня подставили. Мне грозит тюрьма. Ты должна знать правду.

Он говорил, а она смотрела на безжалостные лица напротив и чувствовала, как почва уходит из-под ног, и падает она не в бездну, а в ледяную, хорошо охраняемую яму, вырытую для неё самой.

ГЛАВА 4: Теорема предательства

Слово «тюрьма» повисло в воздухе кабинета, тяжелое и непрозрачное, как свинцовое стекло. Мария зажала телефон в потной ладони, чувствуя, как взгляды двух незнакомцев впиваются в неё, словно хирургические иглы.

— Кто они? — выдавила она в трубку, пытаясь хоть как-то совместить голос Льва из планетария с этим искаженным паникой шепотом.

— Неважно. Служба безопасности музея. Или те, кто прикидывается ими. Мария, ты в опасности. Карта у тебя… — он сделал паузу, и в тишине был слышен только его прерывистый вздох. — Они придут к тебе. Это была ловушка с самого начала. Меня использовали, чтобы передать её тебе, сделать тебя крайней.

Старший чиновник негромко кашлянул, напоминая о своём присутствии. Его лицо выражало ледяное терпение. Мария закрыла глаза. У неё в голове стучало: «Ловушка. Ловушка. Ловушка». Но чья? Его? Их общая?

— Что мне делать? — прошептала она, и в этом шёпоте была мольба не только к нему, но и ко вселенной, которая ещё вчера казалась такой прекрасной и загадочной.

— Только не отдавай им карту! — его голос сорвался. — Они её уничтожат или продадут в частные руки за границу. Она должна остаться здесь. В России. Ты понимаешь? Это наше наследие. Но и хранить у себя ты не можешь. Они тебя сомнут.

Он говорил так убедительно. В его панике сквозила та самая ответственность за «наследие», которая и подкупила её с самого начала. Всё ещё могло быть правдой. Всё ещё могло быть благородной тайной, в которую вломились грубые люди в костюмах.

— У меня есть выход, — быстро, почти неразборчиво зашептал он. — Нужны деньги. Большие. Чтобы замять дело, чтобы вернуть карту «законному владельцу» (он произнёс это с горькой иронией), чтобы откупиться от этих… шакалов. Но у меня их нет. Но если я не сделаю этого завтра… меня арестуют. И придут за тобой.

— Сколько? — спросила Мария автоматически, и тут же ужаснулась себе. Она вела переговоры о взятке, сидя напротив людей, которые, возможно, представляли закон.

— Три миллиона. Наличными. Или перевод на… на нейтральный счёт. Я всё улажу. Я верну тебе каждую копейку, как только смогу продать свою долю в одном проекте. Клянусь тебе. Клянусь памятью брата.

Последняя фраза добила её. Он не клялся звёздами. Он клялся самым больным, самым настоящим, что у него было. Её сердце, уже разорванное на части страхом и недоверием, сделало последний, отчаянный рывок в сторону веры. Она хотела верить. Потому что альтернатива — верить в то, что он чудовище, что всё это театр, — была смертельна. Уничтожала не просто отношения, а её картину мира, её веру в то, что глубину не подделать.

— Я… я не знаю, где взять такие деньги, — честно сказала она, глядя на непроницаемые лица напротив.

— В издательстве, — тихо сказал он. — Ты же владелица. Залог. Аванс под будущий тираж. Что угодно. Мария, я умоляю. Это не для меня. Это для карты. Чтобы она осталась здесь. И чтобы ты… чтобы ты была в безопасности.

Он говорил «ты». Заботился о ней. Сквозь собственную панику.

— Ладно, — выдохнула она, не думая, повинуясь инстинкту, который кричал: «Спаси его! Спаси то, что между вами!». — Я попробую.

— Я позвоню завтра. Утром. Будь осторожна. И… прости меня. За всё.

Связь прервалась. Мария медленно опустила телефон на стол. Ладонь была мокрой.

— Ну что, Мария Викторовна? — спросил старший. Его тон был вежливым, но в нём звенела сталь. — Готовы сотрудничать?

— Карты у меня нет, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Внутри всё дрожало, но линия была проведена. Она поверила Льву. Она встала на его сторону против этих людей с ледяными глазами. — Лев Горин только что подтвердил, что стал жертвой провокации.

Молодой человек фыркнул. Старший лишь поднял бровь.

— Очень удобная версия. Для вас обоих. Подумайте, Мария Викторовна. Мы вернёмся. С ордером. И с гораздо менее любезным настроем.

Они ушли, оставив после себя запах официальной бумаги и холодной угрозы.

Весь день Мария провела как во сне. Она отменяла встречи, не могла сосредоточиться на текстах. Слова расплывались перед глазами. В голове крутилась одна мысль: три миллиона. Где взять три миллиона, не уничтожив «Орбиту»?

К вечеру решение, отчаянное и безрассудное, созрело. У неё был автор — знаменитый, капризный, но гениальный старик, который как раз вёл переговоры о продлении контракта на свои бестселлеры. Аванс за будущие книги должен был составить как раз около трёх миллионов. Деньги ещё не были перечислены, но предварительное соглашение было. Она могла… оформить это как срочный внутренний заём под личную ответственность. Сказать бухгалтерии, что это для «секретного приобретения прав на сенсационную рукопись» — такое в издательском мире случалось. Риск колоссальный. Но и ставка — вся её жизнь, её свобода, её… их общая тайна.

Она позвонила главному бухгалтеру, Наталье Петровне, женщине с умом калькулятора и душой инквизитора.

— Наталья Петровна, мне срочно нужно три миллиона. До конца недели. Оформляем как беспроцентный заём со мной как поручителем. Цель — стратегическое приобретение. Детали не разглашаются.

В трубке повисло долгое, тяжёлое молчание.

— Мария Викторовна, это… нестандартно. Устав… Риски…

— Я беру всё на себя, — перебила её Мария. — Оформляйте.

Она положила трубку, чувствуя, как подступает тошнота. Она только что перешла Рубикон. Подписала себе финансовый смертный приговор ради человека, которого знала всего несколько недель. Ради призрака.

Ночью она не спала. Она вынула трубку из ящика, развернула карту. При тусклом свете настольной лампы чернила Орлова казались ещё более живыми, почти пульсирующими. «Nihil sine causa». Ничто без причины. Причина её безумия лежала перед ней. Или причина его ловушки?

Утром, как и обещал, позвонил Лев. Голос был чуть спокойнее, но измождённым.

— Ну что?

— Деньги будут, — сказала Мария. — Сегодня к вечеру. Куда переводить?

Он с облегчением вздохнул, и этот звук тронул что-то в её почти мёртвом сердце.

— Я пришлю реквизиты. На подставную фирму, для конспирации. Как только они получат деньги, давление должно ослабнуть. Я сразу же начну процесс возврата карты «законным путём». И… Мария?

— Да?

— Спасибо. Ты не представляешь… Я верну. Всё. Я найду способ.

Он звучал искренне. Разбито, устало, но искренне. Она хотела в это верить. Это было единственное, что не давало ей сойти с ума.

В течение дня реквизиты пришли. Счёт на какую-то тусклую контору с названием «СтройЛогистика». Наталья Петровна, бледная как полотно, принесла бумаги на подпись. Её взгляд говорил: «Вы с ума сошли». Мария подписала, не глядя.

В четыре часа дня деньги ушли. Три миллиона рублей. Годовой доход небольшого, но успешного издательства. Кровь «Орбиты».

Она отправила Льву сообщение: «Готово».

Ответ пришёл через минуту: «Ты спасла мне жизнь. И карту. Жди весточки. Скоро всё закончится».

Она сидела в своём кабинете в полной темноте, кроме света от экрана компьютера. На нём горел счёт «Орбиты». Баланс был жалким. Если в течение месяца не придут обещанные платежи от дистрибьюторов, начнутся задержки с зарплатой, потом с арендой… Но это было неважно. Важно было то, что он свободен. Что их тайна в безопасности. Что вселенная Орлова не уплывёт в чужие, корыстные руки.

Она ждала его звонка всю неделю. Сначала с надеждой, потом с тревогой, потом с нарастающим ужасом. Телефон Льва не отвечал. Сообщения не доходили. «Скоро всё закончится» — эта фраза теперь звучала как зловещее пророчество.

Через неделю она, обезумев от страха, позвонила в обсерваторию в Пущино.

— Лев Горин? Нет, у нас такого сотрудника нет. И не было.

Она обзвонила планетарии. Его не знали. Она вбила его имя в интернет. Никаких следов астрофизика Льва Горина. Ни статей, ни упоминаний на конференциях. Он был призраком.

И тогда, в полной, леденящей тишине своего кабинета, Мария Сомова, владелица издательства «Орбита», хранительница звёздной карты XIX века и трёх миллионов исчезнувших в никуда рублей, наконец позволила себе услышать правду.

Её не обманули.

Её «выбрали».

Тщательно, методично, гениально.

И она, интеллектуалка, знаток человеческих душ по книгам, прошла весь путь, как по нотам. От первой встречи до последней жертвы.

Она не заплакала. Она засмеялась. Тихим, безумным, беззвучным смехом, от которого содрогнулись стены её кабинета. Она смеялась над звёздами, над Борхесом, над «честной болью», над «наследием», над своей собственной, колоссальной, вопиющей глупостью.

Потом смех сменился тишиной. Гробовой. В ней не было даже боли. Только вакуум. Та самая космическая пустота, которой она так восхищалась. Теперь она была внутри неё.

ГЛАВА 5: Чёрная дыра

Тишина после краха оказалась самой громкой вещью на свете. Она стояла в офисе, глядя на застывший экран с жалким остатком баланса, и слышала, как эта тишина гудит в ушах низким, неумолимым гулом белой нейронной шумности. Её мир не рухнул с грохотом — он сдулся, как проколотый воздушный шар, с тихим, позорным шипением.

Первым движением был животный инстинкт — найти его. Докопаться. Узнать хоть что-нибудь настоящее. Она металась по кабинету, как раненая птица в стеклянной клетке. Телефон Льва — мёртв. Она писала в мессенджеры — сообщения оставались не прочитанными, с одной серой галочкой. Она вытащила ту самую картонную трубку, в ярости и отчаянии развернула карту. При ярком свете лампы она увидела то, чего не замечала раньше: мельчайшие, едва различимые следы типографской сетки на обороте бумаги. Современной. И чернила... при ближайшем рассмотрении они были слишком однородными, лишенными тех микроскопических сгустков и подтёков, которые оставляет перо. Это была качественная, искусная подделка. «Душа неба», оказалась, напечатана на струйном принтере где-то в подпольной мастерской.

Она скомкала лист, готовая разорвать его, но руки не повиновались. Даже подделка была частью иллюзии. Уничтожить её — значило стереть последнее доказательство того, что «что-то» было. Даже если это «что-то» — обман.

Она оделась и вышла. Ей нужно было движение. Проверка. Хоть какая-то точка опоры в этом рушащемся мире.

Пункт первый: Планетарий. Она пришла туда днём, купила билет на обычную экскурсию. Молодая девушка-экскурсовод водила школьников по залам, щебеча заученный текст. Мария подошла к ней после.

— Извините, а у вас бывают... ночные сеансы? Для особых гостей?

Девушка удивлённо моргнула.

— Нет, что вы. Мы работаем строго по графику. После семи всё закрыто. Охрана не пустит.

Она пошла к служебному входу, тому самому. Там висела табличка «Посторонним вход воспрещён» и глазок видеодомофона. Никакого старого сторожа. Она позвонила. Дверь открыл суровый мужчина в форме частного охранного предприятия.

— Вам чего?

— Я... ищу дедушку, который здесь работает сторожем. Немолодой, морщинистый...

— Здесь такого нет, — отрезал охранник. — Я работаю тут два года. До свидания.

Дверь захлопнулась. Мария прислонилась к холодной стене. Значит, и сторож был частью спектакля. Наёмным актёром. Они с Львом вышли не из служебного входа, а из какой-то потайной двери, ведущей, вероятно, в соседнее здание? Она даже не запомнила маршрут. Она была слишком ослеплена.

Пункт второй: Дом учёных. Та самая лекция. Она прорвалась в архив, нашла расписание событий за тот месяц. Лекция о Леме значилась. Приглашённый лектор — профессор из Праги. Она нашла его контакты, написала отчаянное письмо, умоляя вспомнить человека, задавшего тот самый вопрос. Ответ пришёл вежливый и холодный: «Уважаемая коллега, я читаю множество лекций и не запоминаю всех вопросов из зала. Извините».

Она сидела в читальном зале, среди пыльных фолиантов, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Он растворился. Как дым. Как мираж. Всё, к чему она прикасалась, рассыпалось в прах.

Пункт третий: Она сама. Вернувшись в офис, она села за компьютер, отбросив все дела «Орбиты», которые теперь висели на ней тяжким, невыполнимым грузом. Она открыла файлы с его «рассказами». Тот самый, первый, о смотрителе и переменной звезде. Она скопировала отрывок, самый пронзительный, и вбила его в поисковик. Система выдала сотни тысяч результатов. Ничего. Она сузила поиск, стала вводить уникальные словосочетания. «Свет взрыва был ещё в пути». Ничего.

И тогда она сделала то, чего не делала никогда — полезла в глубины специализированных форумов любителей старинной фантастики. Порылась в оцифрованных архивах советских журналов. И нашла.

Не сразу. Через три часа безумного, лихорадочного поиска, когда глаза уже болели от напряжения, она наткнулась на архив журнала «Знание — сила» за 1973 год. В номере за октябрь был рассказ «Последний цикл Цефеиды» авторства некоего Аркадия Ветлугина, забытого инженера-писателя. Она открыла сканированные страницы и начала читать.

Слово в слово. За исключением имён и пары описаний, это был тот самый текст. Тот самый гениальный, пронзительный рассказ, от которого у неё потекли слёзы. Плагиат. Блестящий, бесстыдный, идеально отобранный плагиат. Не просто вдохновение — прямое, дословное заимствование забытого текста, выуженного из небытия, чтобы растрогать именно её, ценительницу «настоящей» литературы.

Она, задыхаясь, проверила другие его «отрывки». Фрагмент про космонавта и слёзы нашёлся в малотиражном сборнике «Космические были» 1981 года. История про девушку и вероятность — в журнале «Юный техник» за 1976-й. Всё. Всё было ворованным. Он не писал. Он «составлял». Как диджей, делающий сэмплы. Он изучал её вкус, её боль, её библиотеку и создавал идеальный микс из чужих слов, который звучал для неё как голос родственной души.