Сбежавшие из ада

Однажды, уже глубокой зимой, он по старой привычке пошёл в тот самый район, где находилась кофейня «Угол». Он не планировал заходить. Просто шёл. И увидел, что на её месте теперь сетевая пекарня. Яркая, шумная, пахнущая синтетическим ванильным кремом. Ни полок с книгами, ни запаха старой бумаги. Он стоял перед витриной, и его внезапно стошнило прямо в сугроб. Прохожие шарахались.

Дома, лёжа в темноте на своем диване, он иногда брал в руки ту самую перчатку. Он не выбросил её. Она лежала в кармане его пальто в ту ночь, и оперативники отдали её вместе с вещами. Кожа потемнела, сморщилась. Он сжимал её в кулаке, и ему казалось, что он всё ещё чувствует, как в неё вложена её, чуть меньшая, рука. Это был единственный «настоящий» артефакт от той иллюзии. Его Прошка. Уродливый, потрёпанный, но его.

Его мать приезжала каждые выходные. Готовила, убиралась, пыталась говорить о будущем. Он кивал, целовал её в щёку, но внутри был непробиваемый лёд.

Однажды, в метро, он увидел её. Вернее, спину. Такую же тонкую, в таком же большом свитере, такие же волосы. Сердце в груди остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело. Он ринулся вперёд, расталкивая людей, схватил незнакомку за плечо. Та обернулась — испуганное, незнакомое лицо. Он бормотал извинения, отступал, натыкаясь на пассажиров, пока не вывалился на какой-то неизвестной станции и не просидел там на скамье два часа, трясясь как в лихорадке. Это был не порыв любви или мести. Это был животный рефлекс. Как у собаки Павлова. Видел стимул — получал удар током. Его мозг был перепрограммирован.

Прошла ещё одна неделя. Он возвращался со склада поздно, уставший до онемения. Включил свет в своей безликой прихожей и увидел на полу конверт. Простой, белый, без марки. Его просунули в щель под дверью.

Ледяная волна прокатилась по спине. Он стоял, не дыша, глядя на этот конверт. Потом, медленно, нагнулся и поднял его. Он был лёгким. Внутри лежал один-единственный листок, сложенный вдвое.

Он развернул его. Ни подписи, ни обращения. Только три строчки, напечатанные на принтере:

«Они дали мне выбор: или ты, или мой брат. Он задолжал им огромные деньги. Я выбрала брата. Прости. Или не прости. Мне всё равно. Просто знай: картинка, в которую ты верил… она была моей мечтой о другой жизни. Иногда мне тоже хотелось в неё поверить. Прощай.»

Артем медленно соскользнул по стене на пол. Он сидел в прихожей, сжимая в руках этот листок. В голове не было мыслей. Было белое, оглушительное пространство. Потом, медленно, как далёкий гром, пришло понимание.

Это не было оправданием. Это было ещё одним ударом. Более изощрённым, более жестоким. Она не просто украла у него деньги и веру. Она теперь крала у него даже право на чистую, беспримесную ненависть. Она впрыснула в его рану каплю яда сомнения. А что, если в этом вранье есть доля правды? Что, если этот взгляд, эта улыбка, этот разговор о простых вещах… что, если на миллиметр, на долю секунды, это было по-настоящему? Для неё?

Он засмеялся. Тихо, горько, безумно. Сидя один в своей каморке на окраине. Он смеялся, пока смех не перешёл в рыдания. Он плакал не о себе. Он плакал о ней. О той призрачной Алисе, которая могла бы существовать в другом мире. О их призрачном разговоре в призрачной кофейне. О том бумажном кораблике, который так и не доплыл, а просто раскис, превратившись в мокрую, бесполезную труху.

Он сжёг конверт и листок в раковине, смёл пепел в мусорное ведро. Неважно, правда это или ложь. Неважно. Он не мог больше выносить этих сложностей, этих полутонов. Ему нужна была простая, чёрно-белая реальность. Боль была проста. Пустота была проста.

На следующей сессии терапевт спросила, не случилось ли чего.

— Нет, — сказал Артем, глядя в то же окно. Снеговик у девочки наконец получился. Кривой, неуклюжий, но стоял. — Ничего не случилось. Всё как было.

Он вышел на улицу. Мороз щипал щёки. Он пошёл не на остановку, а просто вперёд, куда глаза глядят. Он прошёл мимо детской площадки, мимо супермаркета, мимо строек и гаражей. Он шёл, пока город не закончился и не началось поле, покрытое снежным, безжизненным саваном.

Он остановился на краю. Перед ним расстилалась белизна. Чистая, холодная, немая. Никаких картинок. Никаких дверей. Только ветер, свистящий в ушах, да бесконечная, честная пустота.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Снег хрустел под ботинками. Он шёл в эту белизну, не зная куда и зачем. Просто шёл. Потому что движение — это ещё один простой, животный рефлекс. И потому что в этой пустоте, наконец, не нужно было ни во что верить. Можно было просто быть. Скелетом на белом снегу. Который помнил, что когда-то был рыбой, мечтавшей о звёздах.

«СИНДРОМ СТОКГОЛЬМСКОГО ПЛАНЕТАРИЯ»

«Мы все — звёзды, давно умершие, но чей свет ещё идёт до нас.

Ты веришь в свет несуществующей звезды?»

А. К. Уиллис

ГЛАВА 1: Свет далёкой звезды

Тишина после аплодисментов всегда казалась Марии громче любого шума. Она стояла на маленькой сцене книжного магазина, улыбаясь, — та самая, профессиональная, чуть отстранённая улыбка владелицы издательства «Орбита», — и ловила в воздухе расплывающиеся клубы словесной пыли. «Потрясающая глубина», «новый взгляд на отношения», «книга, которая меняет жизнь». О книге, которую она только что представляла — милом, пустом романе о несчастной любви миллионера к бариста, — так говорить могли только те, кто никогда не держал в руках «Выжившего» Косинского или «Степного волка».

«Спасибо, спасибо вам всем», — сказала она в микрофон, и голос её, бархатный и уставший, прокатился по залу. Ещё минута — рукопожатия, воздушные поцелуи в щёку, визитки в протянутые ладони, — и она вырвалась на улицу. Ноябрьский вечер вцепился в лицо мокрыми, холодными когтями. Мария закуталась в шерстяное пальто, но оно не спасало от внутреннего озноба, того самого, что поселился в ней года три назад и с тех пор лишь наращивал ледяную корку.

Издательство «Орбита» было её детищем, её крепостью и её золотой клеткой. Она вылавливала таланты, как жемчуг, оттачивала их, выпускала в мир, и мир иногда отвечал благодарностью. Но с каждым годом ловить было нечего. Океан литературы мелел, превращаясь в лужу самоповторов, исковерканных алгоритмами запросов. Она издавала книги, которые хорошо продавались, и ненавидела их тихой, изысканной ненавистью. Они были как искусственный свет — яркий, удобный, но не дающий жизни.

Её собственная жизнь была собрана из таких же искусственных цветов. Стильная лофт-квартира с панорамными окнами, где не на что было смотреть, кроме таких же окон напротив. Дорогой, молчаливый диван, на котором никто не спал, кроме неё. Библиотека, полная шедевров, которые она перечитывать больше не могла — ей казалось, будто она слышит, как между строк шелестят банкноты, которыми эти шедевры теперь оценивались.

Единственным убежищем оставались звёзды. Не те, что на обложках глянцевых журналов, а те — холодные, безразличные, немыслимо далёкие. Астрономия была её тихой, никем не разделяемой страстью. В этом был особый, горький шик: искать смысл в том, что по определению его лишено. В бесконечной пустоте, мерцающей обманчивым светом давно умерших солнц.

Она не пошла домой. Ноги сами понесли её к знакомому шестиэтажному зданию, старой типографии, где на последнем этаже располагалась «Орбита». Сторож, старый Николай, кивнул ей, зная привычку. Она поднялась на крышу. Здесь, среди градирен и антенн, у неё был свой угол — складное походное кресло и невзрачный ящик, в котором жил её «Цейсс» — потрёпанный, но верный «карманный» телескоп.

Воздух здесь был другим — острым, разрежённым, пахнущим не выхлопами, а зимой и высотой. Она навела телескоп, щурясь, нащупала знакомые очертания. Орион. Пояс Ориона. Три жемчужины на чёрном бархате. Бетельгейзе, красный гигант, готовый взорваться в любой момент — по меркам вселенной. Завтра. Или через сто тысяч лет. Какая разница?

Она оторвалась от окуляра. Город лежал внизу россыпью фонарей — земных, наглых, настырных звёзд. И она посреди них — одна-одинешенька. Песчинка, которая осознала свою ничтожность и теперь не могла этого забыть. В этом была её главная боль — не в одиночестве как таковом, а в невозможности разделить с кем-то тяжесть этого знания. С кем-то, кто смотрел бы на ту же бесконечность и чувствовал бы не страх, а странное, щемящее родство.

Звонок телефона вырвал её из оцепенения. Сообщение от Алены, её главного редактора: «Маш, ты просто богиня! Все в восторге! Завтра обсудим тираж. Отдыхай!»

Мария выключила телефон. Слово «отдыхай» резануло, как насмешка. Отдых — это когда есть куда возвращаться. У неё был только пункт отправления.

На следующий вечер она почти не помнила, как решилась пойти на эту лекцию. Глаза сами зацепились за какую-то рекламную листовку в университете: «Поэтика космоса в прозе Станислава Лема. Между наукой и трансцендентностью». Читал какой-то приглашённый профессор из Праги. Место действия — маленький, душный зал в Доме учёных, пропахший старыми книгами и пылью.

Она сидела в последнем ряду, почти в темноте, позволяя мудрёным терминам проплывать мимо ушей. Лектор говорил о «горизонтах событий» и «когнитивных барьерах». Сухо, академично. Мария уже пожалела, что пришла, и собиралась незаметно улизнуть, когда в конце, во время вопросов, с первого ряда поднялся человек.

Его было плохо видно — лишь силуэт на фоне света от проектора. Но голос… Голос был низким, негромким, и говорил он не на языке терминов.

— Извините, — сказал он. — У меня вопрос не столько к тексту Лема, сколько через него. Вы говорили о невозможности контакта. Но разве не сама эта невозможность — и есть форма контакта? Самая честная? Мы тоскуем не по «другим», а по самой идеи «другого». Можно ли считать ностальгию по несуществующей, никогда не виданной родине — самой чистой формой тоски по космосу? Или это просто красивая патология?

В зале повисла тишина. Лектор замер, потирая переносицу. Мария перестала дышать. Этот вопрос был вырван прямо из её головы, из тех ночных бдений на крыше. Он был сформулирован так, как она сама никогда не смогла бы — точно, ясно, без лишнего пафоса.

— Это… очень интересная перспектива, — наконец выдавил лектор. — Но мы, пожалуй, выходим за рамки…

Человек кивнул и сел. Лекция закончилась. Мария, движимая импульсом, который сама не могла объяснить, задержалась, дожидаясь, когда зал опустеет. Она увидела его, когда он надевал пальто у выхода. Высокий, немного сутулый, в очках в тонкой металлической оправе. Лицо не запоминающееся, но в нём была странная усталость, не от сегодняшнего дня, а от чего-то большего.

Она поймала его взгляд случайно. И тут он заметил у неё в руках сумку — не дизайнерскую, а простую холщовую, и из неё выглядывал потрёпанный корешок. Сборник Борхеса в старом, любимом переводе.

Он остановился. В его глазах, серых и глубоких, как туманность, мелькнула искра живого интереса.

— Простите за навязчивость, — сказал он, и его голос вблизи оказался ещё более бархатистым, чуть хрипловатым. — Но это же «Вымыслы»? Издание семидесятого года?

Мария кивнула, не в силах вымолвить слово.

— У меня было такое, — он улыбнулся, и улыбка преобразила его лицо, сделав моложе и печальнее одновременно. — Подарил отец. Сгорело в доме, вместе с библиотекой. Самое обидное — даже не книги, а пометки на полях. Диалог, прерванный на полуслове.

Он говорил не о стоимости, не о редкости. Он говорил о памяти. О потерянном диалоге.

— «Смерть и буссоль», — вдруг сказала Мария, находя голос. — Там… в том издании была опечатка в самом интересном месте.

— В рассуждении Лённрота о природе зла, — мгновенно отозвался он. — Да. Они напечатали «абсурд» вместо «абсолют». Целая философская концепция пошла прахом. — Он посмотрел на неё с новым, оценивающим интересом. — Вы знаете испанский?

— Нет, только читаю со словарём.

Он что-то вспомнил, и его глаза потеплели.

— «El universo (que otros llaman la Biblioteca)…» — начал он тихо, нараспев, и продолжил по-испанскому, цитируя наизусть начало «Вавилонской библиотеки». Его произношение было безупречным, а голос придавал словам ту самую космическую, вневременную грусть, которой было наполнено эссе Борхеса.

Мария слушала, заворожённая. Она не понимала слов, но понимала всё. Мурашки побежали по коже. В этом душном зале, среди расходящихся людей, он одним своим голосом выстроил вокруг них пространство тишины и смысла.

Он закончил и слегка смутился, как бы извиняясь за свой порыв.

— Простите, я… иногда увлекаюсь. Меня зовут Лев.

— Мария, — выдохнула она.

— Мария, — повторил он, как бы пробуя имя. — Вы… часто ходите на такие лекции?

— Нет. Первый раз. Кажется, мне повезло.

Он снова улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок.

— Везение — понятие статистическое. А статистика во вселенной — штука жестокая. Но сегодня, возможно, она была на нашей стороне.

Он посмотрел на часы — простые, механические, на кожаном ремешке.

— Мне пора. Но… надеюсь, наши орбиты пересекутся снова. Было невероятно приятно.

Они не ловко обменялись телефонами, он кивнул и растворился в темноте коридора. Мария осталась стоять, прижимая к груди сумку с Борхесом. В ушах ещё звенели звуки незнакомого языка, а в груди бушевало что-то новое, забытое, опасное. Не возбуждение. Не влюблённость. Узнавание.

Она вышла на улицу. Ночь была такой же мокрой и холодной. Но теперь, глядя на затянутое облаками небо, она не чувствовала той ледяной пустоты. Она чувствовала тайну. Где-то там, за пеленой туч, мерцали те самые звёзды. И, возможно, где-то там же, на другой крыше или в другой комнате, кто-то другой смотрел на них и думал о прерванном диалоге, об опечатках в великих книгах, о ностальгии по несуществующей родине.

Она шла домой, и её шаги были легче. В её идеально пустой квартире свет казался не таким уж искусственным. Она поставила Борхеса на полку, провела пальцами по корешку. «Диалог, прерванный на полуслове…»

Перед сном она подошла к окну, пытаясь разглядеть в разрывах туч хоть одну точку света. Не увидела. Но впервые за долгие годы ей показалось, что это не страшно. Что где-то есть свет, который, пусть и с опозданием в миллионы лет, всё же доберётся.

Она заснула быстро, без обычных мыслей о тиражах, контрактах и бессмысленности всего. Ей снилась не звёздная карта, а один-единственный голос в темноте, цитирующий Борхеса на языке, которого она не знала, но который вдруг стал понятнее родного.

ГЛАВА 2: Созвездие из слов

Мысль о Льве висела в сознании Марии легким, навязчивым туманом. Не как одержимость — она была слишком стара и слишком устала для одержимостей. Скорее, как сложная, неразрешенная нота в симфонии ее повседневности. Звонок будильника, отчеты, переговоры с типографией, корректура бесконечной рукописи о «счастье быть собой» — все это пропускалось через фильтр вопроса: «А что бы сказал на это «он»?»

Он не написал первым. Это и подкупало, и бесило одновременно. Она ловила себя на том, что проверяет телефон чаще обычного, и тут же злилась на эту слабость. Возможно, он был просто вежливым эрудитом, разговорившимся в темноте лекционного зала. Возможно, его орбита уже унесла его в другую часть вселенной.

Через три дня, поздно вечером, когда она в сотый раз перечитывала договор и уже почти выкинула ту встречу из головы, на экране телефона всплыло уведомление. Неизвестный номер. Текст был простым и лишенным всяких прелюдий:

«Сегодня ночью, если смотреть на северо-восток за час до рассвета, можно будет увидеть след от ракеты «Союз». Она выводит спутник на орбиту. Получается очень красиво: рукотворная звезда рисует серебряный шрам на небе. Как будто вселенная на миг позволяет себя поцарапать. Если, конечно, позволит погода. Л.»

Мария замерла, прижав телефон к груди. Она подошла к окну. Сплошная облачность. Никаких шрамов на небе не было видно. Но она знала, что там, за толщей туч, он есть. И знал об этом кто-то еще. Не абстрактный астрономический прогноз, а конкретный человек, который подумал, что ей это может быть интересно.

Она не ответила. Не сразу. Ответ пришел сама собой через полчаса, когда она вдруг отложила договор, открыла браузер и нашла в сети фотографию того самого явления — серебряной нити на черном бархате. Она сохранила ее и отправила ему без комментариев.

Через минуту пришел ответ. Текст и файл.

«Нашел это сегодня. Кажется, вам понравится.»

К сообщению был прикреплен файл PDF. Она открыла его с легким трепетом, как будто разламывала печать на древнем свитке.

Это был рассказ. Без названия, без имени автора. Шрифт «Курьер», простая верстка. Она начала читать, откинувшись в кресле, и через пять минут мир за окном — дождливый, серый, озабоченный — перестал существовать.

Это была история об астрономе. Не о гениальном ученом, а о простом смотрителе обсерватории где-то на краю света, человеке с разбитым сердцем и тихим, методичным умом. Он влюблялся в переменную звезду. Не в метафору, а в конкретный, тусклый огонек в созвездии Цефея, который то разгорался, то угасал с четким, предсказуемым ритмом. Он изучал ее циклы, предсказывал ее максимумы и минимумы, и в этих предсказаниях, в этой абсолютной, безответной предсказуемости нашел покой, которого не было в человеческих отношениях. А потом его расчеты показали, что звезда — сверхновая. Что она уже взорвалась. И свет от этого взрыва, несущий с собой весть о гибели, шел к нему тысячу лет. Каждую ночь он смотрел на спокойно мерцающую точку, зная, что видит призрак. Зная, что его любовь, его единственная уверенность — это уже история, давно закончившаяся. Последняя строчка рассказа была: «Он ждал. Не света взрыва — тот был еще в пути. Он ждал того дня, когда небо наконец скажет ему правду. И это ожидание было единственным, что еще казалось ему настоящим».

Мария не заметила, как по ее щеке скатилась слеза и упала на экран телефона. Текст был гениален. Не красивостями, а той самой, выстраданной тишиной, пронзительной и безжалостной честностью перед лицом бесконечности. Это было то, что она тщетно искала в тоннах присылаемых ей рукописей. Голос, который говорит не с публикой, а с бездной. И бездна ему отвечает.

Ее пальцы задрожали, когда она набирала ответ.

«Это… невероятно. Кто автор?»

Ответ пришел быстро.

«Неважно. Он никому не отдавал. Считал это слишком личным. Но я подумал, что вы поймете.»

«Я понимаю. Слишком хорошо понимаю. Это больно.»

«Да. Но это честная боль. Как перелом. В ней есть своя чистота.»

И так началось. Их общение не было похоже ни на что из ее опыта. Оно не имело ритма свиданий, не укладывалось в схемы «ухаживания». Оно возникало спорадически, как вспышки той самой переменной звезды, и всегда было наполнено до краев. Он присылал отрывки — то ли свои, то ли чужие, она так и не поняла. Фрагменты о космонавте, который в невесомости забыл, как плакать, и слезы скапливались у него в глазницах, мешая смотреть в иллюминатор. О девушке, вычислявшей по звездам не координаты, а вероятность того, что ее бросивший возлюбленный когда-нибудь посмотрит на то же самое созвездие. Каждый текст был маленьким, совершенным устройством для вызывания тихой катастрофы в душе. И каждый раз после прочтения она чувствовала себя одновременно опустошенной и наполненной, как после долгого, очищающего плача.

Через неделю он позвонил. Голос в трубке показался еще более реальным, еще более близким.

— Мария. Есть один человек. Он сторож в городском планетарии. Старый друг. Иногда он пускает меня… после всего. Когда там никого нет. Хотите увидеть, как выглядит вселенная, когда на нее не смотрят посторонние глаза?

Она хотела. Больше, чем когда-либо чего-либо хотела.

Он встретил ее у служебного входа ровно в полночь. Старый сторож, морщинистый, как печеное яблоко, молча кивнул и пропустил их внутрь. Они прошли по темным, тихим коридорам, пахнущим старым деревом и пылью. И вот они в зале. Полная, густая, бархатная темнота. Шуршание их шагов по ковру казалось кощунственным.

— Садитесь, — тихо сказал Лев. — Ложитесь, если хотите.

Она опустилась в одно из кресел, откинула спинку. Где-то щелкнул выключатель, и над ними, медленно, бесшумно, зажглось небо.

Но это было не то небо, что показывали днем школьникам. Не было закадрового голоса, не было ярких стрелочек. Звезды зажглись все разом — тысячи, миллионы точек. Сначала хаотично, а потом, по мере того как глаза привыкали, проступали знакомые очертания: Млечный Путь, раскинувшийся серебряной рекой, темные провалы туманностей.

— Вот, — его голос донесся из темноты рядом. Он лежал в соседнем кресле. — Теперь смотрите не на созвездия. Смотрите между ними. На черноту. На ту самую ткань, на которую они нашиты.

Она смотрела. И постепенно чернота перестала быть просто отсутствием света. Она стала глубиной. Бездной. Бесконечно сложной, плотной, живой материей. Звезды были не главными героями, а случайными иголками, воткнутыми в эту тьму.

— Мой брат, — сказал Лев так тихо, что слова почти потонули в тишине. — Младший. Он умер, когда мне было семнадцать. Лейкемия. Последние недели он почти не спал. Боялся, что проспит что-то важное. Я сидел с ним, и мы просто смотрели в окно. На небо. Он спрашивал: «Лёва, а там, где нет звезд, там что? Просто дырка?» Я не знал, что ответить. Теперь я знаю. Там — всё. Все возможности, все миры, которые не случились. Все его недожитые годы. Они там. В этой черноте. Я иногда вижу его лицо в очертаниях Большой Медведицы. Это, наверное, глупо.

— Нет, — прошептала Мария. Слезы текли по ее вискам и капали на ткань кресла. — Это не глупо. Это правильно.

Он рассказал ей о брате не как о трагедии, а как о факте. Как о планете, которая была в его солнечной системе и вдруг исчезла, оставив после себя лишь гравитационную аномалию, искривляющую все вокруг.

Они пролежали так больше часа, не говоря ни слова, просто дыша одним и тем же, звёздным воздухом. Для Марии это было сакральное действо. Она впустила его в самое сокровенное — в свой внутренний космос. И он пришел не как захватчик, а как тот самый, долгожданный астроном, который наконец-то говорит на ее языке.

Когда они вышли на улицу, уже светало. Серый, унылый рассвет затягивал небо, как дешевая простыня.

— Спасибо, — сказала Мария. И это было самое неполное слово из всех возможных.

— Это я должен благодарить, — он улыбнулся, и на уставшем лице эта улыбка была похожа на луч, пробившийся сквозь тучи. — За компанию в пустоте.

Он не попытался ее поцеловать. Не взял за руку. Он просто кивнул и пошел в сторону метро, засунув руки в карманы поношенного пальто. Она смотрела ему вслед, и странное чувство покоя, смешанное с щемящей тоской, наполняло ее. Он был таким же, как его тексты, — бездонным, немного печальным и абсолютно реальным. Никакого флирта, никаких игр. Только суть.

Вернувшись домой, она села за компьютер. На столе лежала рукопись того самого молодого автора, которого она открыла, — странная, дерзкая, полная жизни. Она читала ее на днях и не могла понять, в чем подвох. Теперь поняла. Ей не хватало глубины. Той самой черноты между строк. Она взяла красный карандаш и написала на титульном листе: «Слишком светло. Добавь тьмы. Иначе не видно будет звезд».

Потом она отправила Льву сканы этой рукописи, без комментариев. Он ответил через два часа. Не оценкой, а целым эссе. Разбором слабых мест, блистательными идеями, как можно исправить, куда повернуть сюжет. Его анализ был гениален. Точно таким редактором, как он, она мечтала быть сама.

В конце он написал: «Вы дарите миру чужие вселенные. Кто-то должен дарить вселенные вам. Спасибо, что позволили заглянуть в очередную. Это большая честь.»

Мария откинулась в кресле, закрыла глаза. В ушах стоял гул тишины планетария. Перед глазами — его профиль на фоне мерцающих созвездий. Она не думала о том, где он работает, кто его друзья, какая у него квартира. Эти детали казались мелкими и неважными перед лицом того, что они делили — понимания космического одиночества и тихого мужества смотреть на него, не отводя глаз.

Она была почти счастлива. И именно поэтому не заметила единственный, крошечный звоночек. За все их разговоры — о прошлом (о брате, о сгоревшей библиотеке), о будущем (о книгах, которые он «когда-нибудь» напишет, о звездах, которые она «когда-нибудь» увидит в настоящий телескоп) — он ни разу не сказал ни слова о своем настоящем. О том, что он делал вчера. Где живет сейчас. Над чем работает в эту самую минуту. Его «сейчас» было размытым, как далекая галактика, видимая лишь боковым зрением. Но Мария, ослепленная светом далекой, наконец-то найденной звезды, не смотрела по сторонам. Она смотрела только вперед, в ту точку, куда указывал его голос.