Сбежавшие из ада

— Договорились. Спасибо, что выслушал.

— Всегда.

Они проговорили ещё минут десять о пустяках, и её голос постепенно потеплел, стало слышно, как она устроилась удобнее. Когда они попрощались, Артем долго сидел в темноте, прижимая к уху уже остывший телефон. Она боялась его потерять. Эта мысль наполняла его странной, почти невыносимой нежностью и ответственностью. Она была уязвима. И он был ей нужен.

Именно после этого звонка прозвучало приглашение. Не сразу, а через пару дней, в пятницу. Она писала про свои выходные, про то, как устала от городской суеты.

«Знаешь, а ведь я так и не выполнила своё обещание тебя накормить, — пришло сообщение. — Вся эта движуха в кафе и ресторанах… надоела. Хочется просто тишины. Если ты, конечно, не против аутентичности. Я готовлю неплохую пасту. Мой скромный уголок, завтра, часов в восемь? Только предупреждаю — лифт не работает, подъём пешком на пятый.»

Артем перечитал сообщение три раза. Его «уголок». Тот самый, мирный островок. Это был следующий, логичный, желанный шаг. Больше, чем свидание. Знак глубочайшего доверия. Он ответил, стараясь, чтобы текст не кричал от восторга: «Паста — моя слабость. А пеший подъём считаю обязательной программой для поддержания формы. Буду. Чем могу помочь? Вино взять?»

«Только если очень хочешь. А лучше — просто себя. Мне хватит.»

Фраза «мне хватит» отозвалась в нём тёплым эхом. Он тут же отменил субботнюю тренировку и деловой брифинг, сославшись на «важные личные обстоятельства». Это не было ложью.

Весь субботний день его сопровождало лёгкое, щекочущее нервы беспокойство. Не страх, а именно предвкушение, смешанное с желанием сделать всё идеально. Он заехал в лучшую винную лавку в городе, где консультант, выслушав сбивчивое «для особого ужина… к пасте… чтобы запомнилось», с пониманием кивнул и подобрал бутылку бароло. Дорого, изящно, с историей. Потом цветы. Не помпезный букет, а скромную, но изысканную композицию из белых ранункулюсов и эвкалипта. «Она оценит», — уверенно думал он.

И вот он стоит перед дверью старого, но ухоженного кирпичного дома на тихой улице в центре. Пятый этаж без лифта. Он поднялся, слегка запыхавшись, с бутылкой под мышкой и цветами в руке. Сердце стучало не от нагрузки, а от волнения. Перед дверью квартиры № 54 он замер, сделал глубокий вдох, поправил воротник рубашки.

Всё было идеально. И это было его последней, роковой ошибкой.

Он так ждал этого момента, так хотел в него верить, что его мозг отключил все сигналы тревоги. Даже те, что были.

Звоночки. Те самые, которые он увидел, но отринул:

1. Фотография квартиры, которую она скинула «чтобы он не заблудился», показывала лишь угол комнаты: книжную полку, торшер, край дивана. Уютно, но безлико. Ни одной личной фотографии в раме, ни безделушки с историей. Как интерьер из каталога «Скандинавский минимализм».

2. Её сообщение днём: «Забегу в магазин за сливками, дверь будет открыта. Войди и устраивайся, как дома.» Странно. Оставить дверь открытой в центре города? Но он подумал: «Какое доверие! Она не боится меня. Она чувствует себя в безопасности.» Это польстило ему.

3. Тишина в подъезде. На двери не было ни таблички с номером, ни почтового ящика. Но он решил, что она снимает квартиру, и хозяйка просто не повесила.

Артем выдохнул, на его лице расплылась улыбка предвкушения. Он постучал, но дверь и правда была приоткрыта. Толкнул её.

— Алиса? Я вхожу!

Теплый, сладковатый запах готовящегося соуса ударил в нос. Из приоткрытой двери на кухню доносилось легкое шипение.

— В гостиной! — донёсся её голос, чуть приглушённый. — Раздевайся, я почти готова!

Он переступил порог. Прихожая была маленькой. Он повесил пальто на вешалку, поставил вино на узкую консоль, положил рядом цветы. Сердце пело. Он сделал шаг в сторону гостиной.

И тут из спальни, которая была прямо напротив, вышли двое мужчин.

Все произошло молниеносно и абсолютно беззвучно. Первый, коренастый, с бычьей шеей и пустым взглядом (Михалыч), шагнул вплотную, перекрыв свет. Второй, молодой, жилистый, с нервным подёргиванием скулы (Молодой), оказался сбоку. У Артема не было ни миллисекунды на реакцию. Коренастый двинулся вперёд, и Артема, со всей силой, вдавили в стену прихожей. Удар спиной о штукатурку выбил воздух. Он ахнул, но звук был тут же задавлен ладонью, грубой и пахнущей табаком. Молодой ловко и профессионально вывернул ему руку за спину.

Артем метнул взгляд в сторону кухни. И увидел её.

Алиса стояла в дверном проёме. На ней был тот же серый свитер и джинсы. В руках она держала деревянную ложку. На её лице не было ни страха, ни удивления. Ничего. Оно было абсолютно пустым, отстранённым, как у хирурга перед рядовой операцией. Её глаза, те самые серо-зелёные глаза, в которых он видел глубину и понимание, скользнули по нему без малейшей искры. Они были плоскими, как экран выключенного монитора.

— Телефон, — сказала она ровным, деловым тоном, который Артем слышал у неё только когда она шутила про работу. Но сейчас это не была шутка.

Молодой рывком вытащил телефон Артема из кармана пальто. Алиса взяла его, взглянула на экран, и её губы сложились в тонкую, безрадостную черту.

— Face ID работает, — констатировала она, обращаясь к Михалычу. — Всё, как и говорила.

И только тогда, глядя в это пустое, знакомое-незнакомое лицо, слушая этот ледяной, инструктивный голос, Артем понял. Не умом — телом, нутром, каждой раздавленной клеткой. Это не было ограблением по несчастному стечению обстоятельств.

Это была охота.

А он — дичь.

И всё. Всё, что было — каждый взгляд, каждое слово, каждый смех, каждый шрам на книге и ржавый космический корабль — всё это было приманкой.

Его мир, только что такой тёплый и полный смысла, рухнул в одно мгновение. Не с грохотом, а с тихим, ледяным щелчком, похожим на звук блокировки экрана его телефона.

ГЛАВА 4: Процедура

Сознание Артема на миг уплыло в белую, режущую боль пустоту. Его вдавили в пол, холодный линолеум прилип к щеке. Из кухни продолжал доноситься тот же уютный шипящий звук. Абсурдная, чудовищная фоновая музыка к его краху.

— Вяжи, — бросил Михалыч голосом, не терпящим возражений.

Молодой достал из кармана узкую, серую пластиковую стяжку. Артем инстинктивно дёрнулся, попытался вырвать руку. В ответ Михалыч наступил ему на затылок, пригвоздив голову к полу. Боль вспыхнула ярко и остро. Стяжка с лёгким, зловещим треском затянулась на запястьях, впиваясь в кожу. Потом — на лодыжках. Его скрутили, как тушу.

Его перевернули на спину. Он лежал, задыхаясь, глядя в потолок с дешёвой потолочной плиткой. В поле зрения вошла Алиса. Она поставила его телефон на консоль, рядом с цветами и бутылкой вина. Её движения были экономичными, точными. Она подошла, встала над ним, заглянула в лицо. Ни тени эмоции. Только холодный интерес, как у учёного к подопытному.

— Пин-код от основного счёта, Артем, — сказала она. Её голос был тихим, почти ласковым, отчего становилось в тысячу раз страшнее. — И код подтверждения из банковского приложения. Не заставляй их работать дольше. Поверь, тебе будет хуже.

— За… что? — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, сиплым от ужаса.

Михалыч наклонился, его лицо с обвисшими щеками и крошечными, свиными глазками заполнило всё пространство.

— Не за что, а для чего, — прошипел он. — Для денег, умник. Всё, что накопил. Всё, что взял в долг. Всё. Быстро, чётко, без истерик. И останешься цел.

— Алиса… — Артем попытался поймать её взгляд, найти там хоть каплю той женщины, которая боялась, что всё ненастоящее. — Пожалуйста…

Она отвела глаза. Взяла со стола его же телефон, что-то пролистала.

— У тебя на основном счете «Сигмы» двадцать семь миллионов четыреста, — озвучила она цифры, как будто читала рецепт пасты. — Ещё корпоративный депозит на пять. Кредитный лимит — три. Материнский счёт на поддержку — полтора. Это то, что мы берём сейчас.

От её спокойного, осведомлённого тона кровь застыла в жилах. Они знали ВСЁ. Не просто «у него есть деньги». Они провели полноценную рекогносцировку. И Алиса была их лучшим инструментом.

— Не… не дам, — скрипя зубами, выдавил Артем. Это был последний редут его воли. Принцип. Единственное, что он ещё мог контролировать.

Михалыч вздохнул, как человек, которому предстоит нудная, но необходимая работа. Он кивнул Молодому.

Тот достал из-за пояса не нож и не пистолет, а небольшой, но массивный фонарь-дубинку. Артем инстинктивно сгруппировался, ожидая удара по голове. Удар пришёл не туда.

Молодой ткнул дубинкой ему в бок, чуть ниже рёбер. Раздался сухой щелчок, и в тело впилась не боль, а всепоглощающая, белая молния. Электрический разряд пронзил всё его существо, вывернув мышцы наизнанку, скрутив диафрагму в тугой узел. Он не закричал — не смог. Воздух вырвался из лёгких хриплым стоном, тело выгнулось в неестественной дуге, дергаясь в конвульсиях.

Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя оглушительный звон в ушах, тошноту и полную, животную дезориентацию. Он лежал, хватая ртом воздух, слюна стекала по подбородку на пол.

— Пин-код, Артем, — повторила Алиса. Она присела на корточки рядом, на безопасном расстоянии. В её руке теперь был его телефон, разблокированный по Face ID. — Шесть цифр. Потом подтверждение в приложении. И всё закончится.

— И… вы уйдёте? — прохрипел он, умоляя, хоть уже и не веря.

— Мы уйдём, — кивнул Михалыч. — Твоё здоровье нас не интересует. Только содержимое счетов.

Это была ложь. Артем чувствовал это каждой порой своей кожи. Но альтернативой была ещё одна молния. И ещё. И он не знал, сколько сможет выдержать.

— Семь… — он сглотнул ком в горле. — Семь, три, девять…

Он продиктовал. Покорился. Алиса ввела код в приложение банка. Она работала быстро, её тонкие пальцы летали по экрану. Она знала интерфейс лучше, чем он. Видимо, тренировалась.

— Первый перевод пошёл, — объявила она. — Ждём подтверждения.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Артема и шипением с кухни. Он смотрел, как его кровь медленно растекается по линолеуму от разбитой при падении губы. Его кровь. В чужой, подставной квартире. Рядом стояла женщина, которой он доверял как себе. Женщина, которой не существовало.

На телефоне прозвучал мягкий, деловой сигнал.

— Подтверждено, — сказала Алиса. — Основной счёт обнулён. Приступаем к депозиту.

Алиса положила телефон на стол.

— Депозит, — напомнила она ровным толом. — Потом кредитный лимит.

Он смотрел, как на экране одна за другой исчезали суммы, накопленные годами труда, риска, бессонных ночей. Цифры превращались в ноль. Его жизнь, его безопасность, его будущее — обнулялись.

Когда дошло до материнского счёта, он попытался воспротивиться.

— Нет… только не это. Это не мои. Это для лекарств…

Михалыч вздохнул и кивнул Молодому. На этот раз дубинку приложили к внутренней стороне бедра. Боль была адской, унизительной, сводящей с ума. Артем закричал, наконец, сорвавшись в животный, нечеловеческий вопль. Крик эхом отозвался в пустой квартире.

— Все счета, — не моргнув глазом, повторила Алиса. — Мы не оставляем хвостов.

Он сдался. Последний перевод прошёл. На экране мелькнуло зелёное «Успешно». Его финансовое существование было стёрто с цифровой карты мира.

Наступила пауза. Шипение на кухне прекратилось. Видимо, соус пригорел.

Михалыч выпрямился, потянулся.

— Всё. Чисто.

Они с Молодым начали собираться, стирая отпечатки с поверхностей. Деловито, без суеты. Работа сделана.

Артем лежал на полу, превратившись в комок боли, стыда и опустошения. Он смотрел на Алису. Она стояла у консоли, смотрела на обнулённые экраны приложений, и на её лице на мгновение промелькнуло что-то… не удовлетворение, нет. Скорее, усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость.

Потом она повернулась и, прежде чем выйти, бросила на него последний взгляд. В нём не было ни злорадства, ни сожаления. Была пустота. Та самая, о которой он думал, что заполнил её. Она была не дырой, которую нужно было залатать. Она была бездной, которая всё поглощала.

Она наклонилась, подняла с пола его перчатку, ту самую, что он дал ей в павильоне. Посмотрела на неё, сжала в ладони. Потом бросила обратно на пол, к его ногам.

— Простые вещи, Артем, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучал отзвук той самой, кофейной, задумчивой интонации. — Боль. Правда. Пустота. Они — самые настоящие. Запомни это.

И вышла за дверь, не оглянувшись. Михалыч и Молодой последовали за ней. Он услышал, как щёлкнул замок.

Тишина.

Гробовая, абсолютная тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым дыханием Артема и отдалённым гулом города за окном.

Он лежал связанный в луже собственной крови, мочи и позора.

В подставной квартире, пахнущей пригоревшим соусом и его страхом.

Один.

Ограбленный до нитки.

Преданный до самого дна.

И всё, что у него осталось — это жгучее, ледяное знание, что самое страшное одиночество наступает не тогда, когда ты один, а тогда, когда ты понимаешь, что тот, кому ты доверился, никогда не существовал.

ГЛАВА 5: Скелет

Сначала была только боль. Она пульсировала везде: в вывернутых суставах, в обожженных током мышцах, в разбитой губе, в груди, которую сдавило так, словно её воткнули в тиски. Но эта физическая боль была лишь фоном, тупым гулом, поверх которого кричало что-то другое. Душа, вывернутая наизнанку. Рассудок, пытающийся собрать осколки реальности в целое и раз за разом натыкающийся на пустоту там, где секунду назад была почва.

Он не знал, сколько пролежал так. Может, минуты. Может, час. Время стало резиновым, липким, бессмысленным. Его взгляд блуждал по потолку, цепляясь за трещину в потолочной плитке. Она напоминала реку на карте. Или шрам. «Капли на этой книге — всё равно что шрамы…»

Он застонал, не от физической боли, а от того, как эта мысль вонзилась в мозг. Но стон вышел приглушённым, почти неслышным. Широкий пласт липкой ленты намертво запечатал его рот. Сквозь неё можно было только дышать — рвано, тяжело, с присвистом через ноздри. Крик, мольба, имя, которое он хотел бы проклясть, — всё осталось внутри, в глотке, в груди, и давило оттуда, как невыносимая тяжесть, которой нет выхода.

Он попытался пошевелиться. Пластиковые стяжки впились в запястья и лодыжки глубже. Туго. Профессионально. Он дёрнулся, пытаясь разорвать их силой, — только порезал кожу до крови. Новый приступ боли вернул его в реальность. В реальность пола, холода и тошнотворного запаха пригоревшего томатного соуса, смешанного с медным запахом крови.

«Надо выбираться».

Мысль была простой, примитивной, животной. Она вытеснила на мгновение все остальные. Он перекатился на бок, потом на живот. Линолеум был холодным и липким. Связанные за спиной руки делали его беспомощным, как опрокинутого жука. Он прополз сантиметров тридцать, уткнулся головой в ножку консоли. Бутылка бароло, которую он принёс, стояла нетронутой. Идиот. Романтичный идиот. Он оттолкнулся от ножки, пополз к двери.

Путь в три метра до входной двери занял у него вечность. Он двигался, извиваясь, толкаясь коленями и головой, задыхаясь от усилий и унижения. Каждый шорох его тела в тишине казался оглушительным. Наконец, он упёрся лбом в дверь. Она была массивной, с добротным замком.

Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Он заперт. Скотч на губах не пускал воздух полной грудью, и лёгкие горели, словно он тонул. Он приподнялся, ударился плечом о дверную ручку. Та не поддалась. Он бился в неё снова и снова, тупым, беспомощным движением, пока боль в плече не стала нестерпимой. Из-под ленты на губах проступила тонкая струйка слюны с кровью — он прокусил щёку изнутри, пытаясь кричать.

Он откатился, прислонился спиной к двери, глотая воздух через нос. Его взгляд упал на консоль. На то место, где раньше лежал телефон.

Пусто.

Они забрали его. Алиса подняла чёрный прямоугольник со светлого дерева, когда он уже терял сознание. Он помнил это сквозь пелену: её руку, спокойно забирающую последнюю нить, связывающую его с миром. Телефона не было. Ни его, ни их — они унесли всё. Пустота на консоли смотрела на него насмешливо и окончательно.

Он закрыл глаза. В темноте под веками закружились цветные пятна. Голод, жажда, боль — они смешались в один вязкий ком. Спустя какое-то время он снова попытался ползти. К кухне. Там могла быть вода. Там мог быть нож, которым можно перетереть стяжки. Он полз медленно, теряя силы с каждым сантиметром. Руки за спиной онемели, пальцы опухли и стали похожи на чужие. Он добрался до кухонного порога, упёрся лбом в дверной косяк и понял, что дальше не может. Глаза слипались. Сознание трещало, как перегруженная тетива.

Время окончательно рассыпалось. Он проваливался в забытье, потом выныривал — и каждый раз с ужасом понимал, что всё ещё здесь, на холодном полу, в чужой квартире, с заклеенным ртом. Свет за окном сменялся тьмой, и снова светом, и снова тьмой. День. Ночь. Ещё день. Он потерял счёт. В бреду ему казалось, что он слышит шаги в коридоре, голоса, — но это были только галлюцинации. Сухие губы под скотчем трескались, язык распух и не ворочался. Жажда стала единственной мыслью, более сильной, чем страх смерти.

На второй день — или уже на третий, он не знал — он лежал на боку, свернувшись в позу эмбриона, и смотрел в щель под дверью. Там, в прихожей, было темно. Из-под входной двери пробивалась тонкая полоска дневного света. Он смотрел на неё и не мог понять, реальна она или нет. Его тело уже не болело. Оно стало чужим, тяжёлым, ватным. Он понял, что умирает. Не быстро, не драматично — медленно, по миллиметру, в луже собственной крови и слёз, которые давно высохли.

А потом раздался звук.

Сначала он не поверил своим ушам. Ключ в замке. Входная дверь заскрежетала, защёлкала — кто-то возился с замком снаружи. Артём дёрнулся, попытался сесть, но тело не слушалось. Он издал приглушённый, хриплый звук — что-то среднее между стоном и мычанием. Скотч на губах натянулся, но не порвался.

Дверь открылась.

В проёме стояла женщина. Лет пятидесяти, в дешёвом пуховике и вязаной шапке. В руке — связка ключей и пакет с продуктами. Она сделала шаг внутрь, включила свет в прихожей — и замерла.

Увидела его.

Глаза женщины расширились, пакет выпал из рук, яблоки покатились по линолеуму. Она не закричала. Она открыла рот, но звука не вырвалось — только беззвучный выдох ужаса.

— Господи… Господи Иисусе… — прошептала она наконец. — Кто ты? Что здесь…

Он попытался ответить, но из-под скотча донеслось только нечленораздельное мычание. Женщина отшатнулась, прижала руку к груди. Потом, пересилив страх, сделала шаг, другой. Опустилась на колени рядом с ним. Руки её дрожали.

— Тебе… тебе помочь? Сейчас… сейчас, мальчик, держись.

Она осторожно подцепила край скотча. Артём зажмурился от боли, когда липкая лента отдиралась от разбитых губ, захватывая кусочки кожи. Он закричал — первый нормальный, полноценный звук за два дня. Хриплый, слабый, почти звериный. И тут же закашлялся, задышал ртом, чувствуя, как воздух врывается в пересохшее горло.

— Вода… — выдавил он. Голос был чужим, скрежещущим. — Пожалуйста… вода.

Женщина бросилась на кухню, вернулась с кружкой. Он пил жадно, захлёбываясь, расплёскивая, трясясь всем телом. Потом она перерезала ножницами стяжки. Кровь хлынула в онемевшие пальцы такой острой, обжигающей волной, что он заскулил сквозь зубы.

— Я вызову скорую, полицию, — говорила она, набирая номер трясущимися пальцами. — Кто это сделал? Кто? Я хозяйка квартиры, я сдаю её посуточно… Девочка снимала, молодая, симпатичная… Господи, что же она…

Артём смотрел в потолок. Трещина-река расплывалась в глазах. Он слышал её голос, слышал, как она говорит диспетчеру адрес, описывает его состояние — «связан, избит, не двигается, скорее, скорее». Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью. Но это были не слёзы облегчения.

Это были слёзы потери. Окончательной, невосполнимой.

Скорая и полиция приехали через пятнадцать минут. Врачи наложили шины на вывихнутые плечи, укололи обезболивающее. Кто-то задавал вопросы. Кто-то фотографировал. Хозяйка, закутавшись в пуховик, стояла в дверях и повторяла: «Она показалась мне такой хорошей. Опрятная. Деньги вперёд отдала. И паспорт показала… но, наверное, поддельный, да?»

Артёма погрузили на носилки. Свет фонарей полосовал темноту, мигалки красили стены подъезда в синий и красный. Лица соседей в дверях — шокированные, любопытные, испуганные. Потом холодный ночной воздух, который показался ему сладким после спёртой, пропахшей кровью квартиры. Чёрная пасть «скорой». Каталка. Капельница. Лицо фельдшера над ним, крупное, усталое, человеческое.

— Имя? — спросил фельдшер. — Как тебя зовут?

— Артём, — прошептал он. Губы не слушались.

— Кто это сделал, Артём?

Он закрыл глаза. Перед ним снова возникло её лицо. Не ледяное, из этой квартиры. А то, из кофейни. С тёплой, чуть грустной улыбкой.

— Её звали Алиса, — сказал он.

Машина тронулась, завыла сирена. Артём лежал, глядя в потолок скорой — белый пластик с поручнями, похожими на рёбра какого-то огромного животного. Боль отступала, уступая место леденящему, всепроникающему холоду. Шоку. И внутри, в самом центре его существа, оставалась одна чёткая, холодная, невыносимая мысль.

Они забрали не только деньги. Они забрали у него способность верить. Они оставили его живого, но унесли с собой душу. Он был как тот старик из её книги. Он вытащил из моря иллюзии свою гигантскую рыбу — надежду, счастье, будущее. И всё, что у него осталось на берегу, был окровавленный, воняющий смертью скелет.

Мир потемнел окончательно, но это не был сон. Это было бегство. Последнее, на что у него ещё хватило сил.

ЭПИЛОГ: Картинка

Прошло три месяца.

Физически он почти восстановился. Сломанное ребро зажило, шрам на губе превратился в тонкую белую ниточку, синяки сошли. Деньги… часть их удалось вернуть. Банки заморозили переводы, запутались в цепочках, что-то отыскали. Не всё. Но достаточно, чтобы не думать о хлебе насущном. Он не вернулся на старую работу. Не мог. Код, алгоритмы, экраны — всё это теперь вызывало у него приступы паники, сжатие в груди, как перед ударом током. Он временно, по совету психолога, устроился упаковщиком на складе интернет-магазина. Монотонно, физически, без необходимости думать или кому-то доверять.

Он сидел в кабинете своего психотерапевта и смотрел в окно, выходившее во двор.

— Вы снова избегаете ответа, Артем, — мягко сказала терапевт, женщина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом. — Мы говорим о базовом доверии к миру. Вы сказали, что не можете завести новые знакомства. Почему?

Он продолжал смотреть в окно. На детской площадке девочка лет семи пыталась лепить снеговика. У неё не получалось, снег был рыхлым.

— Потому что каждый человек — это дверь, — тихо сказал он. — А за каждой дверью может оказаться та комната.

— Не каждая дверь ведёт в комнату с пригоревшим соусом, — парировала терапевт, но без иронии. С участием.

— Вы не понимаете, — он наконец повернулся к ней. Его глаза были пустыми, выгоревшими. — Дело не в комнате. Дело в том, что… прежде чем открыть дверь, ты видишь картинку. Красивую, тёплую, идеальную. Ты в неё веришь. Ты входишь. А потом картинка гаснет. И ты остаёшься один в темноте. И понимаешь, что верил не в человека, а в пиксели. Я не могу… я не хочу больше видеть картинки. Лучше уж темнота. Она хоть честная.

Он прошёл все стадии горя: отрицание, гнев, торг, депрессию. И застрял где-то между депрессией и… пустотой. Не было даже сил ненавидеть её. Была только тихая, всепоглощающая тоска по призраку. По той Алисе, которая никогда не существовала, но которая была самым реальным, что с ним случилось.

Полиция вела дело вяло. Квартира — арендована на поддельные документы. Деньги ушли через криптообменники в неизвестность. Фоторобот Алисы висел в деле, но он был бесполезен. Она была мастером превращений. Артем понимал, что её где-то «делали». Учили говорить о Хемингуэе, узнавать, какие цитаты тронут душу уставшего IT-шника, как смеяться, как показывать уязвимость. Это был конвейер. А он — просто один из винтиков, который нужно было обобрать.