Яблонев цвет на крови

Глава 8: Так не хлеб...

У воды было прохладно. Мавки, почуяв своего, скользнули из камышей бледными тенями. Они обступили его, беззвучно смеясь, и принялись отмывать его волосы своими длинными, холодными пальцами. Целовали в лоб и в щеки, нежно, как сестры, не страшась того морока, что шел от него.

— Ты бы поел, Андрийко, — прошелестела одна, прижимаясь мокрой грудью к его плечу. — Совсем осунулся, лик твой почернел, как старая доска.

— Не идет мне и хлеб, — глухо отозвался он, глядя в темную гладь воды, где вместо звезд виделись ему огни преисподней. — Тошнит меня от него, точно от полыни.

— Так не хлеб, — пропела другая, щекоча его ухо распущенными волосами.

— А что? — Андрий замер, и сердце его, уже почти мертвое, глухо стукнуло о ребра.

— Знаешь ведь сам, Андрийко... — мавки враз замолкли, только глаза их сверкнули недобрым, фосфорным светом.

Он знал. Слишком хорошо знал вкус того, что подавали на тех «свадьбах». Человечья еда больше не грела его нутро, не давала сил. Ему нужно было то, что струилось сегодня из Пелагеи, когда ее мяли костлявые лапы стригоя. Ему нужно было живое тепло, чтобы не превратиться окончательно в камень из стены Железного Пика.

— Знаю, — выдохнул он, закрывая глаза.

Мавки обняли его крепче, увлекая в воду, и на мгновение ему почудилось, что в этой холодной бездне ему будет легче, чем под крышей родной избы, где на подоле сидит покорная, избитая Еленка, ожидая его возвращения.

Ночь быстро перетекла в предутреннее марево, и над озерной гладью поплыл густой, одуряюще сладкий аромат яблонь и прибрежной мяты. Андрий, мокрый и выстуженный мавкиными ласками, поплелся к селу. Совет «поесть» не просто свербил в груди — он грыз его изнутри, точно голодный волк, запертый в тесной клетке.

У самой окраины на него наткнулся Грицько. Мальчишка совсем, подрос, в плечах раздался, пока Андрий гнил в чертовой дыре. Грицько был пьян в дымину, ноги его заплетались, а глаза горели бестолковым восторгом.

— О, Андрюха! Красавец наш воротился! — закричал он, размахивая сулеей. — Выпей со мной, не побрезгуй!

Сели под плетень, в густую тень лопухов. Горькая горилка обожгла горло, но не согрела. Грицько, привалившись к плечу Андрия, канючил, требуя рассказов о геройствах, о саблях да о славе.

— Славы хочешь? — Андрий усмехнулся, и в предрассветных сумерках лицо его стало похожим на бледную рожу стригоя. — Слушай тогда! Был бой под крепостью, где кровь по щиколотку стояла. Видел я, как казаку пулей челюсть снесло, а он все пытался кричать, да только пузыри кровавые пускал, пока его лошади в грязь не втоптали. А еще видел, как пленных живьем в бочки с гвоздями заколачивали, и они там неделю выли, пока в кисель не превратились. Вот тебе и вся война, Грицько!

Парень потемнел лицом, хмель на миг отступил перед этим жутким холодом, но тут же навалился с новой силой. Голова его затяжелела, веки смежились. Горилка довершила свое дело, и Грицько повалился на бок, бесчувственный и обмякший.

Андрий огляделся. Деревня спала мертвым сном и он решился, наконец. Тяжело дыша, уложил грузное тело парня себе на колени, лицом вниз, так, чтобы затылок и шея были открыты. Пальцы зарылись в густые, пахучие дорожной пылью и табаком волосы Грицька. Под ними была горячая, влажная от пота кожа. Андрий приник к загривку, чувствуя, как под языком пробуждается то самое, звериное, чему его научили у Черного Коршуна Градана. Зубы легко нашли мягкое место у самого основания черепа. Сперва проступил вкус соленого пота и горькой шерсти, а потом, наконец-то, пошла она. Густая, обжигающе горячая кровь толчками принялась вливаться в его пересохшее горло. Андрий впился мертвой хваткой, жадно глотая этот живой сок, чувствуя, как чернота в его жилах начинает медленно отступать, сменяясь страшной, пьянящей силой, которой не купишь ни за какое золото Железного Пика.

Андрий оторвался от горячей шеи, сглотнув последнюю вязкую каплю. В голове прояснилось, а в теле разлилась такая легкость, какой он не чувствовал с самого дня, как ушел на войну. Он аккуратно поправил ворот рубахи на Грицьке и прислонил его, обмякшего, к тыну. Пусть лежит. Утро уже близко, проснутся бабы, погонят коров — найдут. Кто ж на Андрия подумает? Скажут: «Пьянь беспросветная, до дому не дошел». А что рожа у хлопца белее полотна да руки дрожат — так то с похмелья, дело житейское. С кем не бывает после доброй кварты горилки?

— Спи, соколик, — прошептал Андрий, вытирая губы тыльной стороной кисти. — Зато жив остался, не то что те, кого зверью поганому на столы кладут.

Он поднялся, расправив плечи. Сил привалило столько, что казалось — сожми сейчас дубовую плаху, и та в щепки разлетится. Андрий был доволен собой. Как ловко все вышло! Не убил, не наследил, а свою утробу, источенную голодом преисподней, напитал досыта.

Теперь и домой идти не страшно. Теперь он придет в избу не бледной тенью, а хозяином! Пускай Еленка накрывает стол, пускай застирывает свои тряпки — он больше не чувствует того сосущего страха перед тишиной собственного дома. Кровь Грицька, молодая да хмельная, разогнала морок, и Андрий шел вдоль пробуждающейся улицы, чеканя шаг, будто снова был тем первым красавцем на деревне, а не подстилкой для стригоев.

Он уже предвкушал, как войдет в хату и посмотрит на жену. Теперь в его глазах горел не только холод Железного Пика, но и хищный блеск того, кто наконец-то узнал вкус настоящей, безнаказанной власти.

Еленка уже была на ногах. В утренних сумерках, едва разбавленных серым светом, она стояла на коленях перед образами, и губы ее мерно шевелились в беззвучной молитве. Она просила за него, за их дом, за ту искру Божью, что когда-то светилась в очах ее Андрийки.

Андрий вошел бесшумно, как тень, как тать ночной. В груди его еще кипела горячая кровь Грицька, требуя не просто сытости, но власти. Вид жены, смиренно склоненной перед Богом, которого он сам проклинал каждый день, каждую ночь, вызвал в нем не жалость, а глухую, черную ярость. Ему до боли, до хруста в костях захотелось растоптать эту ее святость, вытравить из хаты запах церковоного воска и чистоты.

Он не произнес ни слова. Просто подошел сзади, намотал ее русую косу на кулак и дернул так, что голова Еленки запрокинулась, а молитва оборвалась на полувздохе. Прямо там, на глазах у строгих икон, не давая ей подняться с колен, он взял ее — грубо, с холодным расчетом, стремясь унизить так, как унижали его самого на камнях двора Железного Пика. Он явственно чувствовал леденящую боль в коленях, мерзкое удушение, тошнотную горечь, когти на затылке...

Он хотел, чтобы она захлебнулась этим позором, чтобы ее вера разбилась о его мерзкую, приобретенную в поганом месте волю. Чтобы иконы видели: нет здесь больше ни мужа, ни защиты, а есть только выжженное нутро прислужника нечистых.

Еленка только мычала, вцепляясь пальцами в его бедра, а слезы ее снова капали на пол, в пыль, где еще вчера лежали осколки. Андрий смотрел на лик Спасителя и издевательски усмехался. Он доказывал грязным делом, что теперь здесь нет иного закона, кроме того, что он вынес из своего ада.

Когда все было кончено, он оттолкнул ее, и Еленка повалилась лицом к подножию красного угла.

— Молись, — хрипло бросил он, оправляя одежду. — Молись крепче. Может, твой Бог и расслышит тебя сквозь то дерьмо, в которое я тебя окунул.

В нем не осталось ни капли раскаяния. Только тяжелое, свинцовое удовлетворение: теперь они оба были в грязи, и никакая молитва не могла смыть вкус той ночи, что навсегда поселилась в его горле и горела под языком.

Андрий лежал, закинув руки за голову, и слушал. Сон его был чутким, звериным, выпестованным в кровавом подземелье, где тишина всегда сулила удар. Он слышал каждый вздох Еленки, каждый всхлип, который она судорожно давила в горле, боясь лишним звуком потревожить своего мучителя. Она неприкаянно ходила по хате, тихая, точно тень самой себя. Андрий чувствовал, как с каждой минутой из нее утекает та светлая девичья сила, что так бесила. Убивать ее красоту, видеть, как тускнеют глаза и опускаются плечи, было сладко — это была его единственная победа над той поганой долей, что досталась ему у стригоев.

— Иди сюда, — не открывая глаз, позвал он. Голос его был вкрадчив, как шелест змеи в сухой траве.

Еленка подошла, покорная и надломленная. Он взял ее за руку, медленно поглаживая ладонь, будто ласкал, но пальцы его были холодны, как камни двора Градана. Притянув ее ближе, Андрий прижался губами к ее уху и принялся шептать гадости на языке своих хозяев, от которого у него самого стыла кровь:

— Ești doar o bucată de carne murdară, Elenka... (Ты лишь кусок грязного мяса, Еленка...) — выговаривал он, смакуя каждое слово. — O gaură neagră pentru scârba mea. În groapa blestemată, erai vândută cu un pumn de arginți, dar aici te am degeaba. (Черная дыра для моей мерзости. В клятой яме тебя бы продали за горсть серебра, а здесь ты у меня задарма).

Он видел, что она не понимает слов, но чует их гнилой смысл, их трупный яд.

— Mirosi a moarte, nevasta mea. O să te înghit încet, cum m-au înghițit pe mine. (Ты пахнешь смертью, жена моя. Я проглочу тебя медленно, как проглотили меня).

Он сжал ее запястье сильнее, любуясь тем, как бледнеет ее кожа. В этот миг он чувствовал себя самим Домнулом, великим и страшным в своей злобе.

— Что, не нравится песня? — перешел он на родную речь, издевательски усмехнувшись. — Это у Дракона вместо колыбельной поют. Привыкай! Скоро и ты по-ихнему заговоришь, когда от твоей души ничего не останется.

Он отбросил ее руку, точно грязную тряпку, и отвернулся к стене. Свинцовый сон наконец-то накрыл его, а в ушах все еще звучал его собственный шепот, превращающий уютную избу в застенок того самого ада, из которого он так и не сумел выбраться.

Андрий вынырнул из сна, как из омута, наполненного густой, несвежей кровью. Рубаха прилипла к лопаткам, в ушах еще стоял гул стригойских голосов, а во рту — привкус меди. Он встал, зачерпнул ковшом воды из кадки, но вода показалась ему безвкусной, пустой, точно талый снег. Она не давала жизни, не грела нутро, истерзанное нечистью.

Андрий вышел на двор, щурясь от наглого утреннего солнца. И тут заприметил ее. По улице, покачивая бедрами, шла девка — из тех, на кого засматриваются даже глубокие старики. Крепкая, статная, глазища карие, огнем горят, а коса черная, толщиной в кулак, на грудь перекинута.

«Еда...» — шепнуло что-то внутри, и Андрий невольно сглотнул.

Он двинулся вдоль забора, бесшумно, точно кот на охоте, пригибаясь за лопухами да малинником. Девка приметила его сразу — такие все видят затылком. Она лукаво улыбнулась, поправила корзину и свернула за огороды, туда, где тын пониже и заросли бурьяна надежно скрывают от лишних глаз.

— Защитник наш вернулся, — пропела она, когда они поравнялись, голосом сочным, грудным. — Хочешь пирогов, Андрюша? От бабки иду, напекла она лишка, домой несу, еще горячие.

Андрий остановился. Он изломал свое лицо в своей самой «иконной» улыбке, что когда-то сводила с ума полсела. Это была нехорошая забава, старая память о временах, когда он еще не знал вкуса стригойских надругательств.

— Не пирогов я хочу... — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, с той самой опасной хрипотцой, которая чаровала девок, слаще пенья соловья.

— А чего же? — она прыснула в рукав, кокетливо поводя плечом.

Андрий не ответил. Он выразительно уставился на ее полную шею, туда, где под тонкой кожей билась жилка, а потом ниже, на высокую грудь. Схватил ее за руку, сдавив запястье — не больно, но властно.

— Как тя звать, краля?

— Одарка... — ответила она, и дыхание ее перехватило.

Андрий на показ прикрыл глаза, будто смакуя само созвучие.

— Одарка... — повторил он медленно, перекатывая имя на языке, точно каплю той самой крови, что пил ночью.

Девка аж за грудь схватилась, рот приоткрыла, глядя на него завороженно. Простенький, топорный заигрыш, сдобренный мрачной силой, сразил ее махом. Она уже была готова бросить и корзину, и бабкины пироги, лишь бы этот страшный красавец не отпускал руки.

Но Андрий резко отступил. Он усмехнулся, развернулся и ушел огородами назад к хате, не оборачиваясь. Пусть томится. Пусть горит и ждет. Он знал: когда солнце сядет и проклятые тени снова потянутся к нему, ему нужна будет свежая еда. И Одарка сама придет к нему под тын, ведомая этим гибельным зовом.

Андрий шел по селу, и каждый шаг его отдавался в земле тяжелым, гулким ритмом. Он свернул к хате двоюродной сестры. Ее муж, Степан, встретил его на крыльце. Хромой, с лицом, изрезанным морщинами-шрамами, и волосами, прихваченными ранней сединой, он выглядел вдвое старше своих лет. Степан не стал лезть с расспросами или радостными кличами. Он просто подвинулся, освобождая место на нагретых солнцем досках.

Они сидели плечом к плечу — два пса, опаленных одним огнем. Степан кивнул жене, и та, тихая и понятливая, быстро набила им люльки крепким самосадом.

Дым поплыл над двором сизыми кольцами. Андрию стало на удивление покойно. Тишина со Степаном не была пустой — она была наполнена тяжестью пережитого, тем самым железным привкусом, который понимает только тот, кто сам по локоть опускал руки в красную жижу. Им не нужны были слова, чтобы обсудить преисподнюю, в которой каждый из них оставил кусок души. Здесь, на этом крыльце, морок будто немного отступил, присмирел.

Но внутри Андрия, под этим временным миром, уже расцветала новая гниль. Мысли об Одарке грели его нутро лучше любого табака. Он представлял, как выведет ее в заросли за огородами, как будет медленно, с расстановкой пытать ее этой своей новой, черной любовью. Он видел, как она будет извиваться в его руках, теряя волю, как ее карие глаза затуманятся не похотью, а тем самым священным ужасом, что он видел у «невест» Дракона. Он заставит ее саму тянуться к его губам, саму подставлять шею, умоляя, чтобы он взял ее силу, выпил ее жизнь до капли.

Степан тяжело затянулся, выпустив облако дыма, и Андрий едва заметно улыбнулся.

— Хороший табак, — глухо произнес он, а сам подумал: «Сладкая будет кровь. Сладкая и хмельная, как майский мед».

Он чувствовал себя пауком, который уже накинул первую нить на яркую, сильную муху. И эта нить тянулась прямиком из той каменной пыточной, где он перестал быть человеком.

Андрий переступил порог калитки, так и не обернувшись на зов сестры, которая звала его в хату к горячему борщу. Он не обнял ее, не сел по-людски за стол, не преломил хлеба — в его отравленном чреве для простого хлеба места больше не было.

Степан, тяжело оперевшись о косяк, долго смотрел ему в затылок. Ветеран войны, видевший смерть в лицо, почуял за плечами Андрия не просто запах гари, а смердящий нечистый холод. Когда Андрий уже выходил на дорогу, зять медленно, с нажимом перекрестил его спину, будто ставя заслон между своим домом и тем мраком, что притащил с собой родич.

Андрий почувствовал этот жест кожей, как ожог или укус насекомого. Он лишь качнул головой, и его густые волосы рассыпались по плечам, закрывая шею. В груди его клокотал беззвучный, злой смех. «Крести, Степанко, крести...» — подумал он, прибавляя шагу.

Для Андрия небеса давно стали пустыми, как выеденное яйцо. Нет больше Бога, нет Его заступничества над этой землей. Если бы Он был, Он бы не допустил того, что творилось на «свадьбе», где Андрия ломали хуже чем на дыбе и выворачивали наизнанку.

Теперь в его мире был только один господин — Домнул Градан. Тот, кто дал ему силу вместо души, кто научил брать свое, не спрашивая дозволения, и кто открыл ему истинную правду: жизнь — это лишь кровавый стол для голода мертвецов.

Глава 9: Как раз последнюю жену доел

Андрий шел по залитой солнцем улице, но видел лишь тени. Одарка, небось, уже извелась вся, поглядывая на дорогу. Он чувствовал, как внутри него просыпается зов Железного Пика, требующий новых жертв для его маленького ада. Он был теперь сам себе законом, и никакое крестное знамение не могло остановить его. Андрий умыл лицо холодной водой, с горьким удовольствием ощущая пальцами колкую, жесткую щетину. Эта колючая поросль на подбородке и щеках была для него единственным осязаемым доказательством того, что под кожей еще теплится подобие жизни. Как приятно было чувствовать эти признаки мужчины, эту грубую мужскую породу, которая снаружи делала его неотличимым от тех, кто еще ходит под Богом. Он долго разглядывал свое отражение в неверной глади кадки. Красив, подлец! Лицо чистое, иконное, а за ним — пустота, выжженная до самого дна. Пусть хоть личина светит, раз уж больше ничего в нем не осталось от прежнего Андрийко. От того парня, что умел радоваться солнцу, осталось только имя да эта красивая, обманчивая оболочка. Все остальное — нутро, сердце, самая суть — давно превратилось в прах под сапогами стригоев. Он был как тот самый гроб Мариуцы: снаружи обит атласом, а внутри — только тлен и эхо хриплого грязного смеха со «свадьбы».

— Хорошая харя, — прошептал он, вытирая лицо жестким полотном. — Самое то, чтобы Одарку в овраг заманить.

Ему нравилось это притворство. Нравилось знать, что никто в селе не видит за этой мужской статью того урода, которым он стал в поганой дыре. Он надевал свое тело, как нарядный кафтан, готовясь к вечернему выходу. В голове снова зазвучал голос Градана, тихий, вкрадчивый: «Вот этот хорош! Глянь, какой, ух, ресницы-то! Va fi о fată dulce!» (*Сладкая девчонка выйдет). И языком поцокал так... змеиным своим, раздвоенным. Длинные пальцы впились в подбородок, острые черные когти царапнули. Слизал каплю крови с когтя, и глазами изумрудными, раскосыми пристально глядел так, что кровь сворачивалась в венах от ужаса. Домнул любил красивых слуг. Красота — это ведь тоже оружие, им удобнее вскрывать людские души, прежде чем впиться в горло.

Андрий встряхнулся сгоняя морок, и леденящее ощущение руки Дракона на своих волосах, что трепали их, со смешочком таким, хитрым, лукавым, будто жестокий, безалаберный дитенок кукле, вот-вот голову оторвет, за забор бросит... Он судорожно вздохнул, потер лицо, расправил плечи и вышел на порог, щурясь на закатное солнце. Личина была готова. Теперь оставалось дождаться, когда сумерки окончательно сотрут границы меж мирами света и тьмы.

Андрий сел на пороге, вытянув длинные ноги, и смотрел с прищуром на отгорающее, багровое солнце. Он не шевелился. Еленка, затаив дыхание, наблюдала за ним из угла двора: ее охватил мертвенный ужас, когда она заметила, что муж даже не моргает. Глаза его были сухими, неподвижными, точно у чертовой куклы, сделанной безумным мастером. В этом взгляде, устремленном на закат, не было ничего человеческого — так смотрят твари, выжидающие свою добычу впотьмах. Еленка до боли сжимала тяжелый, полный подойник. Парное молоко, пахнущее травой и теплом, казалось ей сейчас непозволительной, живой роскошью в этом зачумленном доме. Она долго не могла решиться просто пройти мимо мужа, войти в избу — ноги не слушались. Пряталась в душном, темном хлеву, прижимаясь лбом к холодному боку коровы и молясь, чтобы он ушел. Когда она все же набралась духу и сделала шаг к порогу, Андрий медленно повернул к ней свою «иконную» голову. Не говоря ни слова, он тяжело, с презрением сплюнул прямо в белую пену молока. Встал, выпрямляясь во весь свой немалый рост, и страшно, хищно зыркнул на нее из-под густых бровей — так, что у несчастной бабы подкосились колени. Развернувшись, он пошел со двора прочь, направляясь туда, где за огородами уже густели майские сумерки. туда, где его ждала Одарка. Еленка, ведомая остатками прежней, отчаянной любви и бабьей долей, бросила ведро и побежала за ним до самой калитки.

— Куда ты, Андрий?! Куда же ты на ночь глядя?! — загалдела она, срываясь на вой. Он даже не обернулся. Его широкая спина быстро растворялась в сизом мареве наступающей ночи, будто он возвращался туда, откуда пришел таким, зверским, поломанным. Ее руки бессильно повисли вдоль тела. Опустив взгляд на пролитое у порога молоко, Еленка обомлела: оно потемнело, свернулось и скисло аж до густого, смердящего творога прямо у нее на глазах, тронутое тем горьким мраком, что теперь источал ее муж. Баба медленно, дрожащей рукой перекрестилась на пустую дорогу и тихо, безнадежно заплакала в грязный рукав рубахи, понимая, что ее Андриюшко уже не вымолить никакими слезами.

Андрий остановился у раскидистого куста сирени, скрывавшего его от первых звезд. Неторопливо, с расчетливой вальяжностью он пригладил ладонью густые волосы, но одну прядь намеренно оставил вольно свисать у самого лица, оттеняя белизну лба и хищный разлет бровей. Он знал эту науку назубок еще с прошлых времен: девкам такая небрежность пуще всяких речей ум туманит.

Одарка, разумеется, ждала. Она стояла у покосившегося плетня за огородами, то и дело поправляя на груди бусы и кусая губы, чтобы казались ярче. Но Андрий не бросился к ней, как сделал бы голодный зверь, или дорвавшийся до девичьей ласки шалый не стріляний горобець. Нет, ему нужно было изображать истомленного парня, который сохнет не от жгучего кровяного голода, а от тайной, робкой любви. Чтобы она сама, дуреха, додумала то, чего в его выжженном нутре и в помине не было. Он подошел тихо, почти бесшумно, остановившись в шаге от нее — так, чтобы она почуяла его, но не испугалась мертвенного холода, что веял от его кафтана.

— Пришла-таки... — тихо, чуть слышно выдохнул он, и в этом вздохе Одарке почудилось робкое восхищение. Он уставился на нее своим затуманенным взглядом. Смотрел долго, неотрывно, будто боялся спугнуть видение, но стоило ей вскинуть на него свои карие глазища, как Андрий смущенно, по-мальчишески отвел глаза в сторону, уставившись на мыски своих сапог. Этот сдержанный, полный поддельной робости маневр ударил Одарке в самое сердце. Она сама шагнула ближе, шумно вздохнув. Тогда он позволил себе первое касание. О, это было сделано мастерски! Он не схватил ее за руку, как давеча утром. Его пальцы, длинные и сильные, едва прикоснулись к ее обнаженному локтю — легко, как пролетавший мимо ночной мотылек. Он лишь провел подушечками пальцев вверх к плечу, заставив кожу девки покрыться крупными мурашками, а затем тут же отнял руку, будто испугавшись собственной дерзости.

— Нельзя мне здесь с тобой... — хрипло прошептал он, заглядывая ей в лицо. — Сгорю ведь, Одарушка! И тебя погублю.

Девка от этих слов аж затаила дыхание, губы ее безвольно приоткрылись. Обычный парень давно бы уже потащил ее в бурьян, но Андрий нарочно держал между ними шаг. Он сплетал вокруг нее невидимую паутину из недосказанных вздохов, полунамеков и горячечного, лживого трепета. Он заставил ее поверить, что он борется с собой, со своей безумной, запретной страстью к ней. Ему нужно было растянуть эту забаву. Исчезновение поповой дочки и так наделает шуму в селе, а если разом пропадут две красавицы — люди живо почуют неладное и поднимут вилы. Одарка должна остаться в деревне. Она должна сама, по доброй воле, бегать за ним, искать его взгляда, караулить у калитки и выть под луной от неразделенной тоски. О, в этом деле Андрий теперь был истинным мастером, лучшим учеником собственного соцула. Ему не нужна была ее любовь, плевать он хотел на ее девичьи мечты. Девчонка была для него лишь живым, полным, пышущим здоровьем кувшином с парной кровью. Он заманит ее так глубоко в этот омут, что потом сможет потихоньку, ночь за ночью, приходить к этому «кувшину» за огороды и отпивать по паре глотков, продлевая свою жуткую сытость и подкармливая черного волка в груди.

— Иди домой, краля, — тихо проговорил он, делая шаг назад, в темноту. — Не трави мне душу.

Одарка сделала движение вперед, протягивая к нему руки, готовая сама умолять его остаться, но Андрий лишь горько улыбнулся напоказ и окончательно растворился в тени старой вербы. Ловушка захлопнулась. Теперь она была его пленницей, даже не подозревая, что ее «страдающий влюбленный» уже примеривается к ее беззащитной шее.

Утренний благовест поплыл над селом, лениво разгоняя остатки ночного тумана. Наступило воскресенье. Андрий, нацепив чистую рубаху и зачесав волосы так, чтобы злополучная прядь по-прежнему манила девичьи взгляды, нарочно двинулся к церкви. Идти туда, где пахло ладаном и воском, было противно — нутро, отравленное, протестовало, но расчет был превыше брезгливости. Ему нужно было своими глазами увидеть, кто из мужиков уцелел и вернулся в село, прикинуть, сколько в деревне осталось девок, сочных, налитых силой, готовых стать его новыми «кувшинами». И, главное, пустить ухо по ветру — послушать, что бабы болтают про исчезнувшую попову дочь.У крыльца церкви уже толпился народ. Андрий шел не спеша, опустив глаза, напустив на себя вид благочестивого, истомленного мыслями воина. Мужиков после войны осталось — кот наплакал. Кой-кто, как Степан, вернулся калечным, другие вовсе в сырой земле сгнили, а те немногие, что топтали погост, были либо стариками, либо совсем еще зелеными юнцами вроде Грицька, который сегодня стоял у притвора, держась за шальную голову, бледный и пришибленный ночным «похмельем». Андрий мазнул по нему быстрым взглядом и сыто затаился. Хлопец даже не смотрел в его сторону, силясь просто устоять на ногах. Мужской силы в селе почти не осталось, защитить этих баб было некому. Село было открыто для него, как брошенный курятник для лисицы. Зато девки... Девки расцветали, несмотря на лихолетье. Андрий стоял в тени раскидистой липы, прищурив глаза, и, словно заправский мясник на ярмарке, оценивал товар. Вот прошла Маринка, круглолицая, с тяжелым шагом — в этой крови хватит на троих. Вот младшая сестра Одарки, Параска, еще угловатая, но уже наливающаяся тем самым соком, который так любят в вотчине Дракона. Каждая из них была лишь сосудом, ждущим своего часа. Сама Одарка стояла чуть поодаль среди подруг. Заметив Андрия, она тут же переменилась в лице, потеряла нить разговора и принялась судорожно терзать край своего платка. Глаза ее горели тем самым чадным, тоскливым огнем, которого он так искусно добивался вчера за огородами. Она уже была на крючке, томилась, и Андрию стоило большого труда удерживать на лице постную мину, чтобы не оскалиться в хищной усмешке.А у самого входа, сгрудившись в кучу, сошлись бабы. Судачили вполголоса, испуганно крестясь и оглядываясь на дорогу. Андрий притиснулся ближе к стене, обратившись в слух.