Яблонев цвет на крови

"Убейте, украдите, разорите, но теперь — не во имя воинской чести. Не во имя меня. А во имя себя самих! Самая ценная добыча теперь — ваше сердцебиение. Ваша душа в теле. И цена каждого вашего дня на земле будет такова: вы будете искать, метить и приносить нам жертвы. Вместо себя. Моему Дому".

— Ваше дело будет — находить и метить тех, кто уже недалеко от смерти, кто по кромке меж мирами ходит, и отдавать нам, — повторял сбивчивым шепотом, сам того не осознавая, Андрий, слова Домнула, что въелись ему в разум насмерть. — Тex, кто других ущемлял, губил, тех, кто слабых обижали. Как будете это делать — разберетесь, не впервой, да и не маленькие. Ведите свою тихую войну, războinicii mei!

Андрий входил на погост, петляя меж покосившихся крестов, словно влил в себя не чарку, а целую бутыль жгучей горилки. Ноги заплетались, а перед глазами плыли не могильные холмики родителей, а каменный двор замка в Железном Пике.

Он спотыкался о корни и бормотал, захлебываясь позорными, грязными словами — теми самыми, которыми его, как последнюю девку, поливали стригои, пока разрывали на нем в клочья белый шелк девичьего платья, вместе с его кожей. Каждое слово било как стрела в грудь, возвращая его в ясный, чистый день на дворе Дракона, когда из первого красавца деревни его превратили в сломленную «невесту» нежити.

— Curvă... Jertfă... Mireasă spurcată...Шлюха... Жертва... Оскверненная невеста...— вырывалось из его пересохшего горла вместе с хриплым дыханием. На погосте, среди блаженной тишины, его голос звучал чуждо и страшно, бередя вечный покой усопших. Он шел к отцу и матери, неся в себе этот кровавый гнилой яд, память о разорванном шелке в когтях мертвецов, понимая, что никакой молитвой не смыть ту грязь, что въелась в него до последней кости в теле.

Андрий замер, глядя на родительский холмик сквозь марево жаркого майского дня. Теперь он видел то, что скрыто от живых глаз: над могилой, окутанная легкой дымкой пара, что сочился от прогретой добрым солнышком земли, стояла мать. Кругом цвели невинные весенние цветы, а она, призрачная и прозрачная, оперлась на деревянный крест и беззвучно плакала.

— А тату где? — хрипло спросил Андрий, не в силах отвести взгляда от родного лица.

Мать лишь молчаливо покачала головой, с такой невыразимой печалью, что Андрий все понял без слов. Его старика Тараса здесь не было — дух не нашел дороги назад или не захотел смотреть на то, во что превратился его сын. Мать же притянула сюда одна лишь нерастраченная любовь к нему, единственному их дитя. Прочих схоронили одного за другим, а больше так и не задалось. Один он был, и некому с ним вместе было над могилой по родителям плакать... Но и некому ему в глаза с тоской глядеть, иль насмехаться - Андрий был даже немного рад, что никогда не узнает, какими бы задались его братья, выживи они при родах! Злыми ли, насмешливыми, или дружными и добрыми? Но ни то, ни это ему было сейчас ни на что не надо! Он хотел тащить свою чудовищную службу молча. И ни перед чьими глазами свою правду волчью не выкладывать. И тоску свою поатери с отцом тоже. На мгновение ему представилось, что есть у него брат, что пришел он сюда вместе с ним, вот сидят они, и слезы сами катятся, и Андрий не удержвашись, принимается лить вместе со слезами всю гнилую кровь с души - про «соцула», про белые венки, про столы на дворе на святую Варвару... и там тошно, мерзко ему стало, что отвел глаза, покуда мать по ним не прочитала, не начала рук заламывать - да как же это, сынку?! А Господь где был, как он на это смотрит?

Он хотел что-то сказать, оправдаться или хотя бы окликнуть ее, но не смог выдавить ни звука. Все внутри него выстыло, завязло в липкой тишине позорной памяти о разорванном шелке. Он стоял перед ней — ее «Андрийко», а на деле — оскверненная тень, у которой вместо сердца теперь был только вечный, неутолимый голод и стригойский шепот в ушах.

Андрий понял, что нечего ему здесь делать, и побрел прочь, чувствуя, как тяжесть кладбищенской земли тянет его за собой. Беззвучный плач матери, привязанной к могиле своей неисчерпаемой любовью, лился ему вслед, словно заупокойная молитва. Напоследок она его перекрестила — прозрачная рука дрогнула в солнечном мареве — Андрий ощутил, но даже не обернулся. Он знал: никакое крестное знамение не поможет тому, кто носит в себе ледяную пустоту Железного Пика и чьи губы помнят вкус собственной крови под грязные ругательства стригоев.

Андрий шел прочь от материнских слез, уже предвкушая вечер у околицы, где его будет ждать Пелагея — свежая, румяная и такая же глупая, каким был он сам до того, как война и плен выжги ему все нутро, заполнив гнилой кровью. Его взгляд, ставший хищным и острым, медленно обводил погост, высматривая свежие могилы, где земля еще не слежалась. Андрий искал тех, кто недавно ушел за черту, прикидывая, кто еще сгодится на плату хозяевам за его временный «постой» в мире живых. Ведь за право дышать майским воздухом и шататься по деревне нужно было платить той самой силой, которую его новый князь ценил превыше всего. Чужой, неостывшей жизнью. Новыми поселенцами для Дома Черного Коршуна Градана.

Андрий наткнулся на свежий могильный холмик и замер, прочитавши имя: "Тут покоится раб божий Сергий, сын Евтуха». Побратим Андрия, с которым они делили тягость службы и радости грабежей. Гнев, жаркий и черный, вспыхнул в груди Андрия.

— Ах, вот куда ты делся! — прохрипел он, и ненависть к мертвому другу перекосила его иконное лицо. — Сбежал в смерть, пес! Повезло тебе... добежал, спрятался под землю. А я нет. Меня не пустили!

Он тяжело опустился прямо на рыхлую, поросшую веселой зеленой белены и Дурмана землю могилы. Андрий зло и горько усмехнулся — травы безумия, сорные, дурманящие, с липкими листьями и тяжелым, удушливым запахом, про них поговаривали, что те любят селиться на разрытых стригоями могилах... От запаха дурмана кружилась голова, саднящее чувство в горле требовало затянуться едким табачным дымом, но курить было нечего. Вместо этого он снова ощутил во рту вкус того дыма костров Железного Пика, на которых сжигали «некрасивых». Этот запах въелся ему под ногти, пропитал навечно волосы и все еще жег легкие.

Он закрыл глаза, и видение вспыхнуло с новой силой. Он снова видел, как Домнул Градан, повелитель стригоев — медленно шел вдоль строя изможденных пленных, словно покупатель на невольничьем рынке. Градан сам отбирал «красивых», тех, из кого могли получиться достойные «невесты» для его темного двора. Отобранных, среди которых был и Андрий, потащили в подземелья. Там им, дрожащим от ужаса воинам, выбелили лица мелом, выкрасили губы алым соком ягод, превращая их в подобие женщин, и нацепили на головы издевательские цветочные венки. В этих тонких шелковых платьях их вывели на двор. Там уже пылали огромные костры. Тех, кого Домнул отверг как «негодных», живыми бросали в огонь. Андрий видел, как чернела кожа на лицах его товарищей, как они корчились, превращаясь в обугленные деревяшки, пока стригои вокруг смеялись и жадно втягивали сладковатый, сочный аромат жареной плоти. Когда пламя утихало, нежить принималась за свою трапезу, обгладывая кости тех, с кем Андрий еще вчера делил сухарь.

После этого жуткого пира «невест», обряженных и оскверненных, погнали как бессловесный скот на другой двор, где накрыты были столы, украшенные цветами, как для свадебного пира, полные вина и хлеба. Стригои утирали рукавами рожи, запивали поджаренную человечину вином, зубоскалили, обсуждая «невест» последними словами, выбирали и шутливо дрались кому какую. В точности, как сам Андрий и его сотоварищи... его мутило от леденящего ужаса, мечталось умереть до первого касания мертвячьего когтя... А потом началось то, о чем Андрий не смел даже думать вслух. Ему конечно, говорили, зловещим, с издевкой шепотом - смотри, солдат, стригоям попадешься - лучше сам себе вскрой брюхо куцитом, а коль будет нечем, так перегрызи вену на запястье, слей кровь в землю, бог скорее тебя примет самоубиенным, чем стригоем пожранным, запомни! Он плевался и крестился на такие речи, бабии страшилки. Доплевался... и куцит, тяжелый, длиный боевой нож пож рукой не оказался. Ну а может, Андрий просто струсил, сам себя забыл, как звать, когда из тумана выплыли мертвенные, бледные рожи с горящими звериной мертвой злобой глазами.

И теперь он сидел на могиле побратима и остервенело ковырял сапогом землю, словно пытаясь достать счастливчика, которому удалось умереть человеком, а не остаться жить обряженной куклой с мертвой душой. Андрий сплюнул на осевшую землю: для его целей могила побратима была бесполезна. Стригои не жаловали пустую плоть, а здесь уже не осталось даже тени души — человек вышел весь, оставив после себя лишь гнилое мясо, не годное в уплату за «постой» в мире живых.

Ему нужны были те, в ком еще теплился остаток жизненной силы, чей след еще не успел остыть. Он встал, оправляя чужую рубаху, которая все так же давила на плечи, и пошел дальше вглубь погоста, прислушиваясь к запахам тлена и свежевырытой земли. И он нашел то, что искал.

Глава 6: Мариуца

У самой ограды, в стороне от освященной земли, чернел свежий холмик. Девка молодая, всего два дня как прикопали. Неотпетая, неприкаянная — такая, чья душа еще мечется рядом, не зная, куда приткнуться.— Что надо, — прохрипел Андрий, и в его выжженых глазах блеснул мертвенный огонек.Неплохая плата для Домнула Градана. За такую добычу стригои могли простить ему еще несколько дней под этим постылым солнцем, позволяя и дальше носить шкурку «первого красавца» и мучить Еленку, чей клок волос все так же жег ему кожу за поясом. Андрий повалился на свежий холмик, как в мягкую перину, закинул руки под голову и уставился в бесконечную синеву неба. День разгорался, щедрый на тепло и свет, и в этом ослепительном мареве Андрий заговорил с той, что лежала внизу — ласково и вкрадчиво, будто со своей молодой женой.— День-то какой хороший, милка моя. — прошептал он, чувствуя под спиной податливую, еще не осевшую землю. Память тут же подкинула картинку из прошлой жизни: вот так же они с Еленкой лежали в высокой траве. Тогда они были уже честно женаты — до свадьбы он ее пальцем не тронул, не из благородства, а просто не хотел... не любил ее никогда. Но в те редкие мгновения после любви, когда тела еще были горячими и жадными до жизни, они смотрели в это самое небо, и мир казался понятным, родным и распахнутым — бери, что хочешь!А что теперь... теперь под ним было не живое тепло, а холодный, затихающий след человеческого существа, неотпетая девка, чья плоть скоро станет достоянием червей, а остатки души — жратвой для стригоев.— Будешь моей женой, как тебя там? — Андрий едко, по-змеиному рассмеялся, и этот звук разорвал тишину погоста. — Вот тебе и постелька наша брачная. Считай, сговорились!Он закрыл глаза, впитывая хребтом могильный холод, который был ему теперь ближе, чем солнце. Он уже представлял, как передаст эту добычу Домнулу, оплачивая свое право и дальше носить эту кожу, в которую так глубоко въелись позор, белила и румынская брань его хозяев. Андрий не открывал глаз, но ясно чуял, как на край могилы осторожно опустилась мертвечиха. Она была безголосой, лишенной права на девичий смех и стон, неспособной даже на предсмертный хрип.— Стонать, стало быть, подо мной не станешь, — ядовито упрекнул ее Андрий. — Так себе баба! Ладно, скажу я тебе, чего делать. Не знаешь небось? Рядом ложись.Она послушно и робко легла на рыхлую землю рядом с ним. Андрий все так же не открывал глаз, впитывая ее холодное присутствие, которое мешалось с запахом яблоневого цвета на крови.— Как звать-то? — бросил он в пустоту.— Мариуца... — прошелестело имя, точно сухой лист проскрипел по песку.— М-м, — отозвался он, кривя губы в усмешке. — Целовать не стану, целована уже небось без меня!Через это призрачное касание он вдруг все понял. Учуял ее позор, как чуял запах пепла в Железном Пике. Обрюхатилась девка, испугалась «добрых людей» и попыталась извести дитя в утробе, да только саму себя извела. Потому и за оградой лежит, потому и не отпевали ее, бросив гнить неприкаянной. Он сплюнул в сторону тягучую, горькую слюну. В памяти всплыло, как он и его побратимы портили девок в разоренных избах, как продавали их и бросали корчиться в грязи, не оборачиваясь на плач. Теперь он, оскверненная «невеста» стригоев, смотрел на эту жертву и видел в ней отражение своих же грехов.— Знать, Бог видит немножко, раз наказал, — сказал он самому себе, а не ей.Андрий нащупал в воздухе невидимую, неощутимую для живых девичью руку и сжал ее своими помертвелыми холодными пальцами. Он «отметил» ее собой, поставил незримое клеймо слуги стригоев, от которого теперь не укрыться ни в земле, ни за ее пределами.— Сегодня жди, нарядись к полуночи, — проговорил он ей, прямо в пустую тишину майского дня, и улыбнулся. Хотя улыбаться было нечему — ни тепла, ни радости, только хищный оскал человека, который сам стал товаром и теперь торгует другими. Он знал, что в полночь, когда тени станут гуще и воздух запахнет пеплом Железного Пика, за ней придут. Мариуца станет частью той бесконечной жатвы, которую вел Домнул Градан, а Андрий получит свою кровавую отсрочку. Он поднялся с могилы, отряхнул чужую рубаху от прилипшей кладбищенской земли и, не оборачиваясь на призрачную девку, побрел к выходу с погоста. Впереди был вечер, полный стылой ненависти к самому себе и Еленке, да ожидание часа, когда яблоневый цвет окрасится кровью.Андрий вошел в хату, принеся с собой запах кладбищенской земли и тот могильный холод, от которого не спасало даже разгоревшееся солнце. Он остановился в дверях и с нескрываемой, черной ненавистью уставился на Еленку. Она, почуяв беду, замерла у печи, не зная, куда деться от этого взгляда — пустого, выжженного, точно чужого. Его бесило в ней все: то, как она робко поправляла платок, как поджимала губы от страха, как светилась ее кожа в лучах полуденного света. Каждый волосок в ее тугой русой косе доводил его до бешенства, напоминая о том вырванном клоке, который он все еще сжимал за поясом, как метку своей ярости. Он ненавидел жену так сильно, что убил бы тут же, на месте, как резал бывало коров, в бытность пастухом. Если скотина пала, ее ведь хошь как хошь, а надо успеть прирезать, кровь в землю спустить, иначе накликаешь нечисть. А теперь этой нечистью накликанной смотрел на жинку сам Андрий, и думал, как отправил бы ее стригоям как ту Мариуцу, которую он только что «отметил» на погосте. Он сам не знал, за что именно карает Еленку — за ее преданность, за то, что она ждала и молилась, или за то, что он сам больше не был тем Андрием, который мог ее бы однажды ее полюбить.— Чего застыла, икона? — прохрипел он, и в голосе его снова зазвучал тот звериный тон, от которого у тетки Мирцы в прошлый раз выпало полотенце из рук. — А ну, подавай обедать! Да смотри, чтоб не пересолено было, а то живой не выйдешь!Еленка метнулась к столу, стараясь не задеть его даже краем джерги, а Андрий сел, буравя ее затылок глазами, в которых отражались только костры Железного Пика и позор разорванного белого шелка. Он сидел за столом, буравя взглядом миску, но злоба душила его сильнее голода. Еленка робко примостилась на самом краю скамьи, не смея прикоснуться к еде. Она сидела неподвижно, сложив руки на подоле джерги, и эта ее тихая покорность бесила его еще больше.Он смотрел на нее и вспоминал, кем она была до того, как он втащил ее в свою тьму. Дочь зажиточных родителей — ее отец держал мельницу на три постава и владел лучшими покосами у реки, а мать заправляла маслобойней. Еленка в родительском доме гречаного теста сроду не ела, привыкшая к белым калачам и достатку. Она могла выбрать любого парня в селе. За ней ухлестывали самые завидные женихи: Степан, сын старосты, у которого коней в конюшне было больше, чем пальцев на руках, крутился и грозился утопиться, коль откажет, а она лишь весело смеялась. Писаный красавец, чернобровый Василь, младший сын богатого пасечника, чей мед возили в город самому воеводе, задаривал подарками, но Еленка их не носила, брала только чтоб отстал. А Петро-то, племянник зажиточного корчмаря, парень крепкий и при деле, гарбуза получил и горько пил неделю. Все они хотели ее, а Андрий... он ведь тогда чуть не на спор ей подмигивал на гуляньях. Ему было забавно, как быстро эта недотрога сдастся перед его статью. Он кичился своей красотой, тем самым «иконным» лицом, которое открывало ему любые девичьи сердечки.Андрий криво усмехнулся, вспомнив тот свой азарт. Куда теперь завела его эта красота? В Железный Пик, в разорванный белый шелк и к позорным румынским словам, что до сих пор жгли слух. Теперь он сидел здесь, отмеченный печатью дракона, и вместо любви к жене чувствовал лишь желание разбить ее жизнь в щепки, как стригои разбили его собственную. Избить ее снова казалось мало — эта тихая, затаенная в глазах Еленки боль не утоляла той ярости, что клокотала в его груди после возвращения из преисподней. В нем не осталось ничего от прежнего Андрия, кроме выжженной пустоты и ненависти к самому ее существованию рядом.Одним резким движением он смахнул со стола всю посуду. Глиняные миски, в которых еще дымился злеб из того самое гречаного теста, с грохотом полетели на пол, разлетаясь на острые осколки.— Убирай! — прорычал он, глядя, как жена вздрагивает всем телом. Еленка медленно опустилась на колени, точь-в-точь как Андрий перед своим «соцулом» в удушливом подземелье, и принялась дрожащими руками собирать черепки. Андрий смотрел сверху вниз на ее затылок, на ту самую косу, из которой он выдрал клок волос, и чувствовал, как ему режет разум наука Домнула Градана — что красота и покорность существуют лишь для того, чтобы их осквернять. Он хотел увидеть сам, как эта чистая душа захлебнется в его злобе, утонет в его кровавой грязи.Еленка ползала по полу, собирая осколки разбитых мисок, и острые края глины то и дело впивались в ее нежную кожу, оставляя кровавые росчерки. Она роняла слезы, которые мгновенно впитывались в подол джерги, но не издавала ни звука. Андрий смотрел на нее сверху вниз с холодной отстраненностью. «Ничего, — мелькнула у него паскудная мысль, — бабы умеют кровь застирать так, что и не пронюхаешь». Он вспомнил, как в деревнях годами скрывали то, что творится по темным углам, как девок зажимали по конюшням и сеновалам, а они потом выходили на свет, и бровью не вели, неся свою ношу молча.— Как вы, бабы, боль эту таскаете? — хрипло и глухо спросил он, и в этом вопросе прорезался голос человека, который сам познал позор и осквернение. Еленка подняла на него глаза, застланные слезами, в которых плескалось не только страдание, но и необъяснимая, пугающая его преданность. Не вставая с полу, она рванулась к нему и крепко обняла его колени, прижимаясь мокрым лицом к грубой ткани его штанов.— Андрюша... — прошептала она, и в этом звуке было столько же боли, сколько в беззвучном плаче его матери на погосте. Он замер, чувствуя ее дрожь, но рука его невольно потянулась к поясу, где все еще был спрятан клок ее русых волос. Его ненависть никуда не ушла, Андрий глядел на нее, и в груди его что-то ворочалось, тяжелое, как мельничный жернов ее отца. Она, дочь мельника, что привыкла к белым калачам да мягким перинам, теперь обнимала его колени, пачкая лицо в пыли и крови. Хорошо. Хорошо-то как...— Андрий — выдохнула она, и в этом вздохе почудился ему шелест той самой травы, в которой они лежали когда-то, еще горячие и жадные. Он не оттолкнул ее, глядел только, как она содрогается, и чудилось ему, что вся женская доля в их краях — это один бесконечный плач, запертый в горле. Как они это тащат? Как не кричат на все село, когда их, чистых да звонких, мужья в навоз втаптывают? А они вот кричали, еще как, так, что кровь из горла шла, радуя стригоев, «громче, что так тихо воешь, красопета?» — хрипло ржали они, смахивая брызги удушливой, липкой крови, слизывая вместе со слезами и пудрой со щек...— Молчи, — хрипло отозвался Андрий, и голос его прозвучал так, будто в колодец пустой камень бросили. Рука его, загрубевшая и меченая позором, легла ей на голову, не лаская — придавливая. Он чувствовал под пальцами тугую косу, что бесила его до смерти. Ему хотелось вырвать ее с корнем, чтобы не напоминала она ему о тех днях, когда он еще смел подмигивать красавице у колодца, кичась своей «иконной» статью.— Бог видит, Еленка, — пробормотал он, глядя куда-то поверх ее головы, в темный угол, где вместо икон чудились ему тени стригоев. — Бог-то видит, да только молчит! Видать, и Ему от нашего позора тошно!Он вспомнил Мариуцу, ждущую его на погосте. Та тоже молчала, и эта тоже Все они, и живые, и мертвые, сговорились, что ли, против него своим молчанием?— Убирай, говорю, — повторил он, но уже без ярости, а с какой-тосмертной тоской. — Скоро полночь! Мне уходить надобно...Он подпер голову кулаком, раздумывая: сегодня отдаст Мариуцу Домнулу, а завтра? Завтра, может, и за этой придут, если стараниями Андрия не найдется крови достаточно, чтобы насытить хозяев. Глядя на жену, он понимал: нет ей спасения, как нет его и ему самому, скованному кровавой присягой и черным мороком Железного Пика.Андрий молчал, и молчание это было тяжелым, точно могильная плита, придавившая избу. Еленка, чуя его недобрый дух, убирала черепки торопливо и чисто, боясь лишний раз звякнуть обожженой глиной. Он смотрел на ее макушку, и рука сама собой потянулась к косе. Сжал ее, намотал на кулак русый шелк, и эта чужая боль вдруг отозвалась в его собственных волосах. В глазах помутилось: почудилось, будто он снова там, на «свадьбе», где мертвые руки, холодные и цепкие, точно так же тянули и рвали его пряди, швыряя его на каменные столы в угоду смеющимся стригоям.— Думаешь, спряталась за иконами? — прохрипел он, дернув голову жены назад так, что шея ее хрустнула, как сухая ветка. — Думаешь, отмолишь?Он чувствовал ее дрожь, смотрел в ее красивое, порченное глухой, покорною тоской лицо, и думал - не спасает красота-то! Его вот собственная красота, которой он прежде кичился перед пасечниками да мельниками, теперь была лишь личиной святочной, присохшей к лицу позорными белилами.— Там, у Дракона, — Андрий склонился к самому ее уху, обдавая холодом, — никто не плачет. Там только рвут. И волосы, и душу!Он разжал кулак, и Еленка повалилась на пол, Андрий встал, оправляя рубаху. Пора было идти на погост, Мариуца ждала своей участи, а Домнул Градан — своей добычи. Андрий стоял посреди избы, и чудилось ему, что стены ее раздвигаются, превращаясь в те самые своды, где он оставил свою честь и свою душу.— Иди к себе, — бросил он жене, не глядя, как она сжимается в комок.Он вышел на крыльцо. Воздух майский, сладкий, дышаший яблоневым цветом, казался ему теперь приторным, тошнотворным. В клятой яме, где он гнил заживо, воздух пах только застарелой кровью да холодным камнем. Там, в этой преисподней, Домнул Градан со своими прихвостнями вытравил из него все человеческое, оставив лишь пустую оболочку с «иконным» ликом.Вспоминалось, как его, статного красавца, за которого любая девка в селе поша бы не глядя, бросали на те самые столы в чертовой дыре. Как смеялись над его криками, называя «милкой» и «невестой». Эта поганая обитель выпила его досуха, и теперь он сам, точно упырь, шел забирать чужую жизнь, чтобы хоть на день продлить свое призрачное существование.Андрий сплюнул на землю голодную, густую слюну. Пора! Мариуца на погосте поди-ка, заждалась! Скверно под землей ей, с червяками обниматься холодно! — Скоро, — прошептал он в сумрачную соловьиную темноту, — скоро все вы там будете, где я был! Хлебнете своей кровушки!

Глава 7: Дрэгуцо

Он двинулся в сторону кладбища, и тени деревьев казались ему длинными, костлявыми пальцами, тянущимися из той самой сырой стригойской дыры, чтобы затащить его обратно.Ему страсть как охота было поглядеть на Мариуцу — не просто так, а чтобы разузнать: каково оно, когда забирают тех, кто и так уже в земле сгнил? Как там, в поганом месте, обходятся с мертвым товаром? Будет ли она так же кричать, как кричал он сам или смерть — надежный щит от упырьей ласки?Но прежде чем вести мертвечиху к хозяевам, надобно было Андрию повенчать со смертью ту, в которой еще теплилась глупая жизнь. Он двинул сперва за околицу. Там, в густых зарослях, где тени ложились черными полосами, он назначил быть Пелагее. Дурища, видать, уже и очи все проглядела, поджидая своего «красавца».Стемнело быстро, точно кто-то накрыл мир тяжелым пыльным рядном. Андрий шел, и сапоги его бесшумно давили молодую траву. В голове все крутилось: «Нарядись к полуночи». Он и сам не знал, во что наряжают невест для преисподней, но чувствовал, что Палашке этот наряд не понравится.Она показалась у старой вербы — робкая, дышащая часто, точно птица под ястребом.— Пришел, Андрюша! — шепнула она, подаваясь вперед всей своей молодой, горячей силой.Он глянул на нее, и в глазах его сверкнуло что-то такое, от чего Пелагея невольно отшатнулась. Это был взгляд не любовника, а мясника, присматривающего место, куда всадить нож поладнее.— Пришел, — отозвался он, и лизнул губы, точно змей, пригубивший воздух на вкус. — Пойдем, девка. Пора тебе узнать, каково оно — за Драконом замужем быть!Он схватил ее за руку, сдавив запястье так, что она пискнула, и потащил в сторону погоста. Там, за покосившимися крестами, уже ждала неприкаянная Мариуца, а за ней — сама бездна той каменной могилы, что звала Андрия обратно каждую ночь.Андрий замер на самом краю погоста, где вековые кресты врастали в землю, точно зубы в десну. Пелагея обмерла, дыша часто и мелко, как загнанная в силки перепелка. Она пыталась было вывернуть руку, но так слабо, так покорно, что в Андрии снова вскипела та самая давящая злоба. Он повернулся к ней, вглядываясь в побледневшее лицо. — Что, батькой бита? — прохрипел он, и на губах его зазмеилась недобрая усмешка. — Ага, вижу. Не дергаешься, приучена. А ведь сан носит, благочестивый человек... Ну, ты ж посмотри, какая покорность!Он покачал головой, и тут же под языком, прямо в кости подъязычной ощутилось движение — знакомое до омерзения, липкое и чужое. Он кожей чувствовал, как колышется воздух, как дышит отродье той клятой ямы, в которой он сам потерял имя. Андрий слишком много ночей провел с ними в обнимку, прислуживал им днем, пока пот застилал глаза, а во рту стоял привкус гнилой меди. Он знал этот запах — холодный, сладковатый запах звериного тлена, который не вытравить никаким ладаном.— Че замялся, женишок? — крикнул Андрий в глухую, шевелящуюся тьму. Голос его сорвался на лай. — Развод тебе дать? На! Вот твоя новая невеста!И он с силой пихнул девку прямо в костлявые, невидимые простому глазу в темноте лапы стригоя. Девка еще была живой, горячей, но в глазах Андрия она уже сравнялась с Мариуцей — считай, мертвая, уже меченная. Тьма впереди чавкнула, принимая дар, и Андрий жадно впился глазами в пустоту, желая видеть, как чертово отродье забирает свою жатву.Морда стригоя медленно поднялась из майской густой темноты, высунувшись из-за покосившегося креста бабки Мирофанши. Хорошая была бабка, добрая, померла совсем уж дряхлая — всем бы такую жизнь долгую да спокойную, а не лежать по соседству с этим лихом! Андрий замер, сложив руки на груди и не мигая глядя прямо в харю своего «бывшего» мучителя. Злобой горели глаза урода, желтым тлели в ночи, да только что он сделает? Андрий знал: Градан трогать его не велел, строго-настрого запретил, пока он, Андрий, исправно служит воле Домнула.А девка в траве билась, как зарезанная телка, захлебываясь немым криком. Костлявые пальцы стригоя уже впивались в ее живую плоть, пробуя на вкус тепло, которого они были лишены в своем мерзком «смертовании» - подобии жизни после смерти. Не было душ в их телах, так, остатки. И двигались они одной лишь волей Домнула да тем, что живая, теплая кровь даст. — Ешь, ирод, — сквозь зубы бросил Андрий, и в голосе его не было ни капли жалости, только сухая, мертвая пустота. — Ешь, да помни, кто тебе стол накрыл!Он чувствовал, как под языком снова заворочался тот самый кровавый привкус меди и гнили, напоминавший о каждой минуте, проведенной под тяжкой тушей этой недомертвой твари. Смотреть на то, как дочку поповью уволакивают в тени, было почти так же сладко, как видеть осколки на полу в собственной избе.— Ну что, Мариуца? — крикнул он уже тише, оборачиваясь к свежему холмику. — Видишь, какой наряд я тебе справил? Не одна пойдешь в новую свою хату, а с подружкой!Стригой дернул Пелагею на себя, и треск рвущейся сорочки смешался с хрустом веток. Андрий стоял неподвижно, «иконный» лик его был бел, как мел, а в душе разливался черный морок Железного Пика, выжигая последние следы того парня, что когда-то умел просто любить и кому слезы девичьи горчить могли полынным соком. Девка в траве лишь глухо, удушенно замычала, когда костлявая лапа притиснула ее лицо к сырой земле. Для Андрия в этот миг все смешалось в один липкий ком: и то, как он сам душным маем зажимал девок по сеновалам, и то, как ему самому затыкали рот тяжелой, пахнущей мертвечиной лапой. Он слишком хорошо, до тошноты в горле знал, от чего именно так хотят кричать — истошно, на весь мир — да не могут, захлебываясь собственным бессилием.Стригой же, почуяв безнаказанность, не только жрал живую силу, впиваясь в шею, но и начал вливать свой гнилой, черный яд девке между бедер. Этот яд, принесенный из самой преисподней, жег сильнее огня, выжигая в Палашке все то чистое, что берег ее отец-священник. Это-то Андрий распрекрасно знал. Он глядел на это, и в груди его не шевельнулось даже тени жалости. Он видел в этом лишь справедливость — ту самую, которой его обучили в Железном Пике. Раз его, «икону», осквернили и вывернули наизнанку, то пусть и эта «благочестивая» дрянь узнает вкус чертовой дыры.— Пей, девка, — прошептал он, и глаза его сверкнули темным золотом. — Пей до самого дна. Это твое венчание! Теперь она не пойдет жаловаться отцу, не посмотрит в глаза подругам. Яд стригоя сделает ее частью их общего морока, еще одной тенью в свите Дракона.Мертвое принадлежит мертвым, если вовремя перехватить и богу не отдать то, что на пути к нему споткнулось. Живых, здоровых и полных теплого, сладкого здоровья девок да баб Домнул жестко запрещал трогать, они сами охотно к нему прибегали, в мавки просились. Их там не то, трогать — глазеть гнилую варежку раззявив запрещалось, одно слово жалобы Градану — и обнаглевший стригой заколачивался в гроб, сверху камнями закидывался, гнить заживо, пока не истлеет совсем. А вот коли девка умирает, коли ей одна дорожка осталась из всех — на тот свет, то такую у смерти воруют из-под носа и «пользуют» — выпивают, потрошат последние живые силы, меняют на мертвые, но в оплату дают ей место среди мавок в Железном Пике. Получив все эти наставления от новых покровителей, Андрий ничуть не удивился — все, как у людей. Только лучше. У людей-то справеливости не дождешься! Стригои — и те честнее. — Ну что, наелся, пес? — Андрий сплюнул, глядя, как стригой затихает, жадно припав к своей жертве. — Пора делом заняться! Мариуца сама из земли не вылезет, помогай давай.Он двинулся к свежей могиле, чувствуя, как холод из каменной могилы Железного Пика тянется за ним следом, замораживая даже самую майскую ночь. Стригой поднялся, нехотя поправляя штаны, и с мерзким хлюпаньем сплюнул на раздавленную, изломанную жертву. Пелагея едва шевелилась, загребая пальцами рыхлую кладбищенскую землю, а в глазах ее уже застывал тот самый остекленелый холод, что сам Андрий нес в глазах своих. Та сила исцеления, что была дана ей прежде в долг, чтобы превозмочь лихорадку, теперь утекала из нее вместе с последним теплом. Она умирала медленно, мучительно, навсегда застревая в тех серых сумерках, что лежат между миром живых и преисподней. Теперь не было ей пути ни в Царствие Небесное, о котором пел ее батюшка, ни в сырую землю к покою — она обращалась в вечную невесту кровопийцы, обреченную на вечный голод и мавочий морок. Андрий глядел на ее судороги и чувствовал, как внутри него ворочается тяжелое, злое удовлетворение. — Вот и повенчались, — прохрипел он, подходя к могиле Мариуцы. — Будешь теперь, как я, на поводке у чертова отродья бегать.— Не боись, обижать не буду, frumoasa mea, красавица, — с кривой усмешкой, хрипло проговорил ей стригой, садясь с ней рядом на корточки: — Обидел разок, да и ладно... Nu purta pică, în curând totul se va uita. Vom pleca în curând, îți voi arăta noua ta casă...(Зла не держи, скоро все забудется. Пойдем скоро, дом твой новый покажу...)Андрий пнул сапогом лопату, оставленную у креста. — Хватит лизаться, ирод! — крикнул он стригою, который все еще жадно принюхивался к обмирающей девке. — Берись за дело! Нам еще покойницу доставать, пока петухи не запели.Стригой злобно зарычал, обнажая клыки, бросил ему «Du-te-n mă-ta!», грубо послав к такой-то матери, но послушался, чувствуя волю Домнула, что стоял за словами Андрия. Они вдвоем принялись разрывать свежую землю, и над погостом поплыл тяжелый, сладковатый душок тлена, смешиваясь с ароматом цветущих яблонь. Глядя, как костлявые лапы выкидывают комья земли, Андрий думал лишь о том, что скоро в преисподней Железного Пика станет еще теснее от душ, которые он туда затащил.— Ну что, за упокой? — Андрий стоял на самом краю разрытой ямы, откуда с глухим стуком летели тяжелые комья земли и щепки гнилых досок. Один обломок пролетел у самой щеки, оцарапав кожу до крови.Стригой вскинул харю из глубины ямы, злобно скорчив красивое когда-то, а теперь жутко-бледное, острое лицо и раздувая ноздри. Запах свежей крови, сочившейся из царапины, такой знакомой на вкус, ударил ему в голову, дурманя сильнее хмеля. Он зарычал, со всем бешенством поганого места, откуда он явился.— Скучал, соколик ты мой? — Андрий издевательски ухмыльнулся, глядя сверху вниз на беснующееся в разрытой могиле отродье. — Такую невестушку потерял... Разлучили нас вороги, по разным углам раскидали!Капля крови сорвалась с подбородка Андрия и упала прямо на искаженную рожу стригоя. Тот дернулся, когтистые лапы впились в края могилы, он рвался к живому теплу, желая перегрызть горло обидчику, но не мог. Незримая цепь, выкованная волей Градана, держала его крепче железных оков. Нельзя!Андрий напоказ тронул скулу и глядя в глаза упырю, облизал пальцы - медленно, дразливо. Бледный черт дернулся и фыркнул. Андрий запрокинул голову, подставляя лунному свету свою шею — тонкую, белую, сладкую до скрипа клыков у стригоя. Он хохотал в голос, и этот смех, злой и надрывный, разлетался по погосту, заглушая шорохи ночи. Он издевался с наслаждением, зная, что он теперь сам себе хозяин. — Гляди, тварь, гляди! — хрипел он сквозь смех. — Помнишь, как меня лапали? А от выкуси теперь! Вынимай Мариуцу, да поживее, не то сам в эту землю ляжешь навеки!Андрий подобрал скользкий обрывок атласной обивки, вылетевший из ямы вместе с землей, и небрежно утер окровавленную щеку. От клочка так и тянуло сыростью, застоявшимся ладаном и тем густым, тяжелым духом прелых цветов, что всегда стоит в хате покойника. Но он вдыхал этот запах без омерзения и уж тем паче без страха. Брезгливость человеческая, звериный страх живого перед тленным - все это давно отмерло, выветрилось под ледяными сводами. Что ему эта могильная сырость? Столы в залах стригоев, где они справляли свои бесовские пиры, смердели куда страшнее. Там вонь разложившейся плоти мешалась с кислым запахом страха и застарелой, веками несмываемой боли. А те ночи, когда уроды драли своих «невест», выкручивая им руки и души? Постели в той преисподней источали такое гнилье, такую гадкую, черную кровь, что на их фоне гроб бедной девки казался просто старой кладовой.— Всего-то два дня, — пробормотал он, глядя на обрывок в своих руках. — Чистая еще! Почти и не пахнет по сравнению с вами, тварями.Он бросил тряпку обратно в яму, прямо на голову стригою.— Шевелись, падаль! — гаркнул он, и в голосе его прорезалась властность самого Домнула. — Доставай ее. Посмотрим, как Мариуца на свет божий выйдет, уж больно интересно, как оно происходит.— Ce-mi poruncești tu mie? Sictir! - глухо окрысился стригой. (Что ты указываешь мне? Отъебись!)Внизу что-то хрустнуло — верно, крышка гроба не выдержала напора когтистых лап. Стригой вдруг замер, прядая острыми, кожистыми ушами, и завыл — тихо, тягуче, будто почуял нестерпимое горе. Андрий лишь едко усмехнулся, сплюнув в разрытую землю: он-то знал, что эти изрыгания ада жалости не знают. В их пустых утробах нет места ничему, кроме вечного голода да смрадной похоти. Тварь, не обращая внимания на его глумление, усадила девку прямо в гробу. Стригой принялся что-то бормотать ей на самое ухо, баюкая и обнимая ее, точно самую дорогую любовницу. И Мариуца ответила: она распахнула глаза.Мерзкая, уже тронутая серым тленом, она поглядела на своего "спасителя» и вдруг широко, страшно улыбнулась. Из ее рта выпал зуб, и по подбородку потекла темная, густая жижа. Когда стригой припал к ее губам в поцелуе, слизывая гнилую кровь, Андрий скривился, но тут же запричитал, издеваясь на весь погост:— Ой, ой, люди добрые! — он широко развел руками, будто призывая всех покойников из их ям поглядеть на это непотребство. — Глядите, чего деется! Какая любовь неземная в нашей бесовой щели завелась! Совет да любовь, голубчики!Девка начала карабкаться вон из могилы, цепляясь за корни и камни. Андрий, пересилив брезгливость, протянул ей руку. Ощущение было мерзкое, скользкое — будто он коснулся не плоти, а подгнившего потроха. В голове тут же зашумело, как на поле брани: вспомнились кровь, предсмертный гомон и тот жуткий лязг железа и глумливый смех, что сопровождал стригойскую «свадьбу».— Ну, вылезай, невестушка, — прошипел он, рывком вытягивая ее на траву. — Заждались тебя! Наряды готовы, столы накрыты, а жених твой, Граданушка, уж заждался, небось, все когти обточил!Он отпустил ее руку и вытер ладонь о штаны, поглядел на Мариуцу, а видел не кладбищенские кресты, а разверзшееся небо над своим первым полем брани. В памяти вспыхнуло то, что он тщетно пытался утопить в вине и блуде.Ужас — первый, холодный, как лед под ребрами, когда понимаешь, что ты не в сказке про героев, а в мясной лавке у Бога. И следом за ним — азарт, дикий, звериный, когда от запаха стали и пота вскипает жила на шее. А кровь... Ее было столько, что целая река могла бы налиться до самых краев, выйти из берегов и затопить прибрежные луга, неся вместо рыбы изрубленные тела. Андрий помнил этот густой, соленый пар над землей, помнил, как сапоги хлюпали в красной жиже, будто в раскисшей колее после ливня.И в ночи, когда он лежал на холодной росяной траве, глядел немигая на звезды, ему вдруг загородили небо желтые глаза. И бледная страшная рожа, что показалась ему ликом ангела смерти, любезно, мирно так, проговорила: Ei, de ce zaci, frumoaso? Să mergem. (Ну, чего лежишь, красивая, вставай, пошли!) Тихим таким, красивым с хрипотцой голосом... Андрию на миг показалось, что он уже мертв и за ним пришли проводить на тот свет. Проводили... он даже сам руку подал, рывком поднял его стригой, обжег запястье ледяной рукой. Но лучше б Андрий в самом деле был уже мертв... Он оглянулся было, пьяный и беспамятный от прошедшей бойни, чуть не оскользнулся в сырой росе, но стригой схватил его и сжал так, что дух чуть не выбил:— Ei, nu, drăguțo, n-o să țipi aici. Hai, îți arăt eu unde-i mai la îndemână!(Э, нет, милашка, кричать не здесь будешь, пошли, покажу где, сподручнее!)И слово это — «дрэгуцо», «милашка», многажды потом звучало там, куда его затащили, и крови было не меньше, но в плену она была застойная, вонючая, выцеженная по капле. А там, в поле — горячая, живая, бьющая фонтаном в лицо.— И ты такая же была, — прохрипел он, глядя на Мариуцу, чье лицо теперь напоминало сырую землю. — Теплая, звонкая... А теперь?Он вспомнил, как впервые вонзил железо в живую плоть. Тогда он думал, что это и есть предел, что страшнее уже некуда. Ох, как он ошибался! Та сеча была лишь крещением перед истинной преисподней. Там он убивал тело, а у Градана научился убивать все, что делает человека человеком.— Ну, будет вспоминать, — оборвал он сам себя, встряхнув головой, чтобы выгнать звон мечей из ушей. — Река та давно высохла, а мы в болоте стоим.Он обернулся к лесу, где затаилась тьма, густая, как та самая кровь из его видений. Пора было вести свой «улов» к Домнулу.А Мариуца и впрямь будто ожила в своих посмертных сумерках. Она скакала чуть не вприпрыжку по росистой траве, прижимаясь к костлявому плечу упыря, точно они не на погосте были, а на первом свидании за селом. Голос ее, надтреснутый и сиплый, выводил старую песню, да так звонко, что у Андрия мороз по коже драл:— Ой, у вишневому саду, там соловейко щебетав... — тянула она, и жижа из ее рта капала на истлевший ворот. Стригой довольно рассмеялся трескучим, лисьим смешком, и шлепнул ее по заднице. Она фыркнула, бесцеремонно подхватила и Андрия под локоть. Рука ее, холодная и липкая, как вытащенная из проруби рыба, жгла его сквозь рукав, но он не отстранился. Для нее, вырванной из тесной дощатой тюрьмы, эта ночь была великим праздником, возвращением к жизни, пусть и такой — кривой да жуткой.А сзади, едва переставляя ноги, плелась Пелагея. Она не пела и не прыгала. Она застряла в том страшном промежутке, где боль уже не человеческая, а смерть еще не приняла в свои объятия. Невеста смерти, она несла в себе стригойский яд и лицо ее в лунном свете казалось личиной из серого воска.На самом краю леса, где деревья сплетались ветвями, точно пальцы грешников, их встретили другие. Из теней высунулись острые уши, сверкнули желтые глаза — целая свора пришла забрать товар.На Андрия вдруг навалилась такая свинцовая усталость, что ноги стали чужими. Пустота в груди заныла сильнее, чем все старые раны. Ему стало все равно: и на Градана, и на бывшего «жениха», и на весь этот морок.— Здравы будьте, уроды, — глухо бросил он, разжимая пальцы и освобождая локоть от хватки Мариуцы.Он повернул назад, к разрытой яме, чувствуя, как за спиной чавкает тьма, поглощая его спутниц. И не повернулся. Вернувшись к могиле, Андрий взялся за лопату. Работал истово, до кровавых мозолей, бросая землю в зияющий зев. Земля проседала, с глухим, костяным стуком осыпалась в пустой гроб, будто сама спешила скрыть следы этого безумия.Когда холмик снова сравнялся с землей, он сел прямо на рыхлую почву. Вокруг пахло весной и нежным цветом яблонь, соловьи очнулись как с пьяну, но для Андрия мир навсегда пропах той бесовой щелью, которую он сегодня помог накормить. Земля на могиле Мариуцы осела некрасивой, голодной воронкой. Гроб принял в себя то, что ему не принадлежало, и теперь могилка подозрительно просела,как примятая. Андрий глянул на это дело, плюнул тяжелой, горькой слюной и, не перекрестившись, побрел к озеру. Домой в могильной персти идти было нельзя. В селе народ глазастый, так засудачат, что враз догадаются, в каких рвах он по ночам рыщет!