Яблонев цвет на крови

— ...да говорю тебе, Христя, чисто растворилась! — махала руками толстая кума в черном платке. — Постель холодная, сундуки заперты, а девки и след простыл! Отец с братьями всю ночь по лесу с факелами так и рыскали, думали, может, волки, да только ни одежки порваной, ни кровиночки на траве!

— Ой, лихонько, — подхватила другая, прижимая ладони к щекам. — Не иначе как нечистый утащил. Она ж в последнее время сама не своя ходила, бледная, как покойница, будто из нее жилы кто тянул. Настоящая невеста смерти! Уж не стригои ли за ней приходили?

— Цыц ты, дура полошная! — прикрикнула на нее старшая. — Не поминай к ночи... то есть к утрене, этих тварей под божьим домом! Сбежала, небось, с каким заезжим кметником, грех на душу взяла. А отец теперь срам прикрывает.

Андрий слушал этот гомон, и внутри него сладко журчала сытость. Пусть ищут, пусть гадают, строят домыслы про волков да заезжих ухажеров. Им ни за что не догадаться, что их Пелагея, уже обернувшаяся мавкой, сейчас прыгает от радости под руку с упырем по дороге в Железный Пик, навстречу своему венцу в бесовой щели.

Когда священник затянул первый псалом и народ повалил в душные, пахнущие старым деревом сени храма, Андрий протиснулся внутрь вместе со всеми. Он встал у самой двери, уставился на лик святого Николая и принялся мысленно отсчитывать часы до наступления новой ночи, когда Одарка снова придет караулить своего «страдальца» к тыну. Андрий не сразу приметил Еленку в толпе прихожан. Она стояла у самой стены, в самом темном углу, куда едва долетал свет от восковых свечей. Была она до того омертвелая, до того сливалась с серыми, закопченными бревнами церкви, что казалась не живой бабой, а безмолвным изваянием, забытым со времен великого мора. На ней был повязан темный, глухой платок, из-под которого виднелось лишь бескровное, осунувшееся лицо с застывшим, невидящим взглядом. Из нее точно выпила все соки та утренняя скверна, которой он накормил ее на глазах у икон.Когда служба кончилась и народ с тихим гомоном повалил на залитый солнцем погост, Андрий двинулся к выходу следом за ней. Перед самым порогом, где толпились кумушки да степенные старики, он догнал жену и, мягко улыбнувшись одними губами, подал ей руку. На людях надо быть тихим. Эту заповедь он усвоил крепко. В селе никто не должен был догадаться, какой волк поселился под его крышей, какая черная бездна клокочет в его груди. Пусть видят заботливого, испереживавшегося на войне мужа, который бережно ведет свою приболевшую от тоски жену под локоть. Еленка вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись ее предплечья. Она не отпрянула — на это у нее просто не осталось сил, но вся сжалась, затрепетала, как пойманная в силки птица.

— Пойдем, Леночку моя, пойдем, милая, — негромко, ласково проговорил он, так, чтобы шедшая рядом кумушка Христя обязательно услышала. — Совсем ты у меня прихворала, лица на тебе нет. Дома чаю на травах заварю, отдохнешь.

Бабы за спиной тут же зашептались, закивали головами:

— Ишь, как заботится, сокол... Привез ласку с чужбины, не очерствел сердцем на войне-то... А девка-то, гляди, едва ноги волочит, видать, сглазил кто по весне!Андрий шел ходко, бережно поддерживая Еленку, а сам чувствовал, как через ткань рубахи ему передается ее мелкая, судорожная дрожь. Ему было любо смотреть, как Одарка, стоявшая у калитки с подругами, проводила его ревнивым, полным жгучей обиды взглядом. Ловушка работала как надо: пусть Одарка думает, что он привязан к этой своей «умирающей» жене, пусть злится и ищет встреч пуще прежнего.Они вышли на пыльную деревенскую дорогу, прочь от святого места. Андрий сжимал локоть Еленки все крепче, и под его личиной благочестивого мужа уже просыпался сытый, довольный оскал хищника, который точно знал: едва за ними закроется дверь хаты и исчезнут чужие глаза, эта покорная тень снова станет его послушной игрушкой.

Андрий закрыл задвижку на двери, отсекая их от солнца и от людских глаз. В хате воцарился душный, весенний полумрак. Он подвел Еленку к столу и бережно, почти нежно усадил на лавку. Сам сел напротив, оперся локтями о неструганое дерево и заглянул ей в глаза. В его зрачках, глубоких и неподвижных, не осталось и капли того тепла, с которым он только что вел ее мимо кумушек.

— Ну что, Леночек... — начал он вкрадчиво, почти шепотом, и этот шепот показался ей страшнее громового раската. — Хочешь знать, где твой венчанный муж три года пропадал? Какую славу казацкую нашел? Слушай. Я расскажу тебе все. С самого начала.

И он начал изливать. Подробно, грязно, смакуя каждое слово, точно выплескивал на чистый стол ведро тухлой болотной жижи. Андрию хотелось мучить ее. Видеть, как от его слов у нее подгибаются плечи и рвется изнутри душа, было так же пьяняще и сладко, как пить горячую кровь Грицька под плетнем.

— Попался я как дурак, — цедил он, кривя губы в издевательской усмешке. — Не в честном бою саблей скосило, нет. Нас, троих голубчиков, стригои Градана в овраге, как сонных тетеревов, голыми руками взяли. Я на коленях ползал, Еленушка. В грязи лицом лежал, сапоги их вонючие лизал, чтобы железом по горлу не полоснули. Куда только девалась гордость-то казацкая? Канючил, как побитая собака.

Еленка зажмурилась, заткнула бы уши, да руки точно налились свинцом, не поднялись. А Андрий подался вперед, обдавая ее своим мертвенным дыханием:

— Привели нас в Железный Пик, в ту самую клятую яму. Думаешь, там воины? Там скотобойня, draga mea! Нас раздевали догола на глазах у этих тварей. Стригои стояли вокруг, ржали, пальцами в нас тыкали, как в жирный скот на ярмарке. А Домнул Градан... он сидел на своем каменном троне и выбирал. Ce crezi despre ăsta, voievodule? Îți place? Părul îi e ca smoala, ca aripa de corb... (*Про этого что думаешь, воевода? Нравится? Волосы как смоль, вороново крыло...) Так вот он сказал, про Олеся... помнишь, небось? Вместе уходили мы с ним. Вместе и туда... пошли. Нас ломали, Леночка. Медленно, с хрустом. Помнишь, каким я франтом уходил? А там я выл, захлебываясь собственными слюнями, пока меня на столах раком ставили да потешались.,Ei, mireasă dragă, o să ne plângi de milă? Te mărităm cu Doru, e băiat bun, tocmai ce a terminat-o de mâncat pe ultima nevastă. (*Что, невестушка, жаловать будешь? Отдадим тебя за Дору, он хороший у нас, как раз последнюю жену доел). Это вот уже про меня, будто я скотина бессловесная. Бесправная... Дору. Соцул мой, Еленушка, чтоб знала ты. Добрый такой, не жадный совсем, с брательниками поделился мной. Каждый сустав мне вывернули, каждую жилку перетерли, пока я человека из себя не выплюнул.

Он видел, как Еленка начала тихонько качаться из стороны в сторону, как белели ее губы, но останавливаться не думал. Позор витязя, его самое глубокое падение, превратился в его руках в каленый нож, которым он пластал ее живое сердце.

— Меня там жрали, — шептал он, и глаза его дико, голодно блестели. — По капле цедили, как недоенную корову. А я терпел. Я на все согласен был, лишь бы дышать. Продал я и Бога твоего, и землю нашу, и тебя со всеми твоими молитвами за одну чарку их поганого пойла. Так что не сокола ты из церкви привела, Леночка. Куклу ты привела. Выпотрошенную.

Андрий замолчал, откинувшись на спинку лавки, и залюбовался делом рук своих. Еленка не плакала — у нее просто не осталось слез. Она сидела перед ним, раздавленная этим грязным, чудовищным откровением, бледная, как та покойница Мариуца в гробу, и только мелко-мелко дрожала, умирая внутри с каждым его вздохом. Стук его пальцев по неструганому дереву стола был сухим и размеренным, точно комья земли падали на крышку гроба. Тук. Тук. Тук. Андрий чуть подался вперед, сузив глаза, и в этой хитрой, змеиной щурости проглядывало что-то совсем чужое, выпестованное под холодными сводами Железного Пика.

— А вот что думаешь, жинка моя? — голос его упал до вкрадчивого шепота, от которого у Еленки перехватило дыхание. — Должна ли ты с мужем разделить судьбу до самого донышка? А? По закону божьему, чай, венчаны. И в горе, и в радости...

Он замолчал, давая тишине навалиться на избу, сгуститься до того самого сладковато-гнилостного марева, что преследовало его со вчерашней ночи.

— Что, если стригой в наш дом заглянет? — Андрий резко перестал стучать, ладонь его тяжело легла на стол, пальцы скрючились, как когти твари упомянутой. — Придет к калитке, поскребется ногтями в окошко, позовет хозяина... Ляжешь под мертвечину вместо меня, Леночка? Подставишь шею под его клыки, чтоб меня не тронул? Отдашь им свою теплую, чистую шкурку, как те «невесты» отдавали?

Еленка отшатнулась, вжавшись спиной в бревенчатую стену хаты. На ее лице, застывшем маской смертного ужаса, чистым золотом горел лучик солнца, пробившийся сквозь щель в ставнях — такой неуместный в этой преисподней, которую устроил ее любимый муж.

— Молчишь... — Андрий довольно выпрямился, и в синих глазах его вспыхнул тот самый хищный азарт, что владел им на первом поле брани. — Боишься. А ведь придется, коли Домнул прикажет. Спаситель твой с иконы не сойдет, вилы против них не удержат. Сама пойдешь, еще и радоваться будешь, как Мариуца на погосте, прыгать в их чертовой дыре станешь.

Он поднялся, нависая над ней всей своей тяжелой, налитой чужой кровью статью, и ласково, едва касаясь, провел костяшками пальцев по ее мертвенно-бледной щеке.— Думай, жена, думай. До ночи время есть!

Оставив ее одну подыхать от страха, Андрий не спеша направился к сеням. Ему нужно было проверить тын — Одарка, небось, уже всю косу истрепала, выглядывая его из-за огородов. Настоящая, сытная забава только начиналась.

Глава 10: Нечистая свиданка

Андрий шел вдоль огородов, лениво вышагивая по сочной майской траве. Одарка и впрямь была там — чуть не скакала у повалившегося плетня, то и дело вставая на цыпочки и вытягивая шею, чтобы разглядеть его среди яблоневых посадок. Она извелась вся за день, истомилась от той ядовитой приманки, которую он так ловко забросил ей в душу.Проходя мимо старого дерева, Андрий небрежно, на ходу, сорвал ветку с едва зацветающим яблоневым цветом. Плотный, тугой бутон еще не раскрылся до конца, стыдливо пряча розовую сердцевину, но аромат от него поплыл такой густой и приторно-сладкий, что у Андрия аж зубы сводило от глухой, злой судороги.

Этот запах белых лепестков разом рванул его память назад. Там, в черных залах Железного Пика, точно такими же весенними цветами стригои украшали головы своих «невест». Живые, пахнущие медом венки натягивали на мертвенно-бледные, исцарапанные в кровь лбы перед тем, как пустить «девок» по кругу на пирах у Домнула. Белый цвет, мешающийся со смрадом разложения и сырой плоти, вот какая «свадьба» стояла у него перед стылыми глазами.

Андрий сжал ветку в кулаке так крепко, что сок брызнул на пальцы, заглушая весеннюю свежесть запахом раздавленной зелени. Ему стало тошно от этой чистой красоты, но лицо его осталось прежним — спокойным, затуманенным поддельной, тоскливой думой.

Он вышел из-за кустов малины прямо к Одарке. Она вспыхнула, как сухая солома от искры, подалась к нему всем своим крепким телом, карие глазища заблестели в наступающих сумерках.

— Насилу дождалась, Андриюшко... — горячо прошептала она, прижимая ладони к груди. — Думала, не придешь, с женой останешься.

Андрий остановился в двух шагах, пряча хищный оскал за личиной робкого влюбленного. Он медленно поднял руку и протянул ей раздавленный бутон яблони, глядя прямо на ее горячую, пульсирующую жилу на шее.

— Для тебя сорвал, краля, — тихо, с хрипотцой проговорил он, чувствуя, как внутри просыпается упырь. — Думал о тебе весь день! Одна живая ты среди этого мертвечества...

Одарка схватила измятый цветок, прижала к губам, не замечая, что пальцы Андрия холодны, как могильная земля, а взгляд его обводит ее лицо так, будто он уже примеряется, где сделать первый, незаметный надрез. Забава продолжалась, и сладость грядущей охоты вытеснила из его мыслей даже душную копоть "свадьбы».

Андрий стоял неподвижно, заложив руки за спину, ловя каждый вдох влюбленной дурочки. Черный волк в его груди довольно урчал: девка была теплая, спелая, кровь в ее жилах от волнения бежала ходко и шумно — он слышал этот стук так отчетливо, как если бы уже распорол ей грудь и склонился над юбющимся сердцем. От этой картины его крупно передернуло, аж зубы скрипнули. Но спешить было нельзя. Самая сладкая плоть — та, что истомилась в ожидании.

Одарка прижала надломленный яблоневый бутон к груди, шагнула еще ближе, так что у Андрия перед глазами заколыхалась ее тугая черная коса. Она заглянула ему в лицо, и в карих глазах мелькнула бабья, упрямая ревность:

— А что же жена твоя, Андрюша? — тихо, с придыханием спросила она, дернув полным плечом. — В селе болтают, ты из церкви ее чуть не на руках нес. Совсем к ней присох? Меня ласкаешь, а в хату к ней воротишься?

Андрий не шелохнулся, но внутри него все так и зашлося злым, издевательским смехом. «К ней ворочусь, — подумал он, — к тени ее, к костям, которые сам же и ломаю». Однако лицо его вмиг переменилось. Он изломал брови, опустил голову и страдальчески, тяжело вздохнул, будто на плечи ему навалилась вся сырая земля с могилки Мариуцы.

— Не говори мне про нее, Одарка... — выдохнул он, и голос его дрогнул так искусно, что девка сама подалась вперед, готовая утешать. — Не мила она мне больше. Как отрезало. Ходит по избе как чужая, бледная, мертвая... Глаза выплаткала, а душу мою согреть не может.

Он поднял на Одарку свой "влюбленный» взгляд, в котором горел лихорадочный блеск — точь-в-точь как у чахоточных перед кончиной.

— Одна ты у меня на сердце осталась, краля. Как солнце среди туч. Только о тебе в мыслях и держусь, чтоб окончательно в уме не повредиться с войны-то...

Одарка аж затрепетала от этих слов. Простушка деревенская, она и подумать не могла, что этот «страдалец» меряет ее взглядом не девичьей красы ради, а как рысь примеряет, как половчее в загривок вцепиться. Ей казалось, что она спасает героя от нелюбимой жены, а на деле — сама, шаг за шагом, спускалась в ту самую преисподнюю, откуда Андрий черпал свою черную силу.

— Андриюшко... — прошептала она, протягивая к нему дрожащую руку.

Андрий позволил ей коснуться своего плеча, но сам отступил на полшага назад, в глубокую тень вербы. Пусть помучится еще. Пусть эта ночь прогорит в ее мыслях бесплодным пожаром. Живой кувшин должен наполниться до краев ее собственной тоской, прежде чем он сорвет с него крышку.

Андрий взял Одарку за плечи и почти силой развернул в сторону ее хаты. Пальцы его сжались на ее предплечьях так крепко, что завтра наверняка проступят темные отметины, но девка лишь сладостно зажмурилась. Он встряхнул ее, веля смотреть на себя, и сам смотрел ей прямо в глаза — лихорадочно, тяжело, дыша часто и обрывисто, будто удерживал в себе дикого зверя последним усилием воли.

— Иди... ради всего святого, иди, — вытолкнул он сквозь зубы.

Одарка, хмельная от этой показной страсти, послушно побрела огородами, то и дело оглядываясь на его высокую фигуру. Стоило ей раствориться в темноте, как личина страдальца мгновенно слетела сАндрия. Взгляд потух, став холодным и мертвым, как колодезная вода. Сытый покой, подаренный кровью Грицька, весь вышел. испарился. Нутро отравленное его снова начало гореть и требовать своего. Живые люди с их никчемными чувствами, пирогами и коровами вызывали у него теперь только глухое омерзение. Андрия потянуло туда, где пахло привычным, едва ль не единственно правильным для него нынешнего — тленом, сыростью и безнадежностью.

Он пошатался прочь от обитаемых изб, за окраину, прямиком на старое сельское кладбище. В темноте белели покосившиеся кресты, похожие на кости, торчащие из брюха земли. Андрий безошибочно нашел развороченную, выпотрошенную могилу — ту самую, откуда девку забрали в стригойский дом.

Он сел на самый край провесшей могилы, вытянув ноги. Сгреб пятерней жирную, холодную землю с могильного холма, сунул в рот и принялся жадно жевать ее, глотая горькие, пахнущие гробовой сыростью комья. Земля хрустела на зубах, но только она немного унимала подлый стригойский зуд в деснах.

— Ну что, сестрица Мариуца... — глухо заговорил он, глядя в черноту земли, будто видел сквозь нее разрытую домовину. — Хорошо тебе там, в Железном Пике, под рукой у Домнула? Венцы-то яблоневые не жмут?

Он сплюнул черную слюну и обхватил голову руками, изливая свою черную душу той, кто уже никогда не вернется к крещеному миру.

— Хреново мне, Мариуца... Зубы сводит, выть хочется. Тошно среди них. Ходят, молятся, молоком парным воняют... Не понимают, твари, каково это — когда тебя на столе по кускам пересобирают. Для них я герой, защитник. А я червь, Мариуца. Такой же, как те, что твой саван сейчас доедают. Никто ведь не поймет... Только ты да Градан знаете, какая во мне пустота сидит.

Он жалобился ей, как родной, всхлипывая без слез, размазывая могильную грязь по своему красивому, изможденному лицу.

Вдруг за спиной хрустнула сухая ветка. Андрий махом подобрался, зашипел, оборачиваясь с сухим оскалом. Из-за старого раскидистого клена вышла баба. Старая, сгорбленная, с лицом, похожим на печеную попку. Местные знали ее как ведьму, что по ночам свиньей оборачивалась да коров на пастбищах портила. В руках старуха тащила грязный холщовый мешок.

Она не испугалась Андрия. Напротив, зыркнула на него своими маленькими, свиными глазками и понимающе, беззубо ухмыльнулась. Ведьма пришла сюда за тем же — за погостной землей с мертвецкой могилы, чтобы кормить своих запечных бесов и варить зелья для черных дел.

— Ишь ты, соколик... — прошамкала она, ковыряя кривым ногтем землю у его сапога. — Тоже к матушке-сырости припал? Не кормит более хлебушек-то, а? На румынскую кашку потянуло?

Андрий смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как от этой старой падали веет той же самой бесовой щелью, из которой он сам едва выполз. Две твари встретились на разрытой могиле под полной луной, деля один позор на двоих.

Старуха со стоном опустилась на корточки прямо напротив Андрия, у самого края развороченной ямы. Издав утробный, похожий на свиное хрюканье звук, она запустила костлявые, черные от грязи пальцы в разрытую могилу Мариуцы.

— Хороша земля, свежая, соками исходит... — прошамкала она, скаля желтые пеньки зубов.

Андрий завороженно смотрел, забыв сплюнуть могильную грязь. Старуха пригоршнями выгребала жирные, влажные комья и с лихорадочной жадностью принималась пихать их себе прямо за пазуху, под засаленную холщовую рубаху. Она размазывала погостную землю по сухой коже груди, шеи, втирала в иссохшие, похожие на коряги руки.

И тут началось нечто жуткое. Ведьма обтиралась могильной грязью, точно душистыми маслами для панночек, и молодела прямо на глазах у Андрия. Под черными разводами грязи ее сгорбленная, высохшая спина с хрустом выпрямилась. Дряхлая, покрытая старческими пятнами кожа на шее натянулась, наливаясь неестественной, мертвенной белизной. Сухие, редкие патлы, выбивавшиеся из-под платка, разом темнели, наливаясь тяжелой, вороной силой. Глубокие морщины на лице разглаживались, будто их стирала невидимая ладонь самого Домнула. Еще мгновение — и перед Андрием на краю могилы сидела уже не немощная карга, а статная, сильная девка с хищным лицом, чьи груди высоко вздымались под грязной рубахой. Только маленькие, глубоко посаженные глазки остались прежними — свиными, злыми, светящимися тем самым болотным огнем, который Андрий видел в глазах мавок Градана при его замке. Баба провела длинным, розовым языком по пухлым, внезапно налившимся кровью губам и хрипло, сочно рассмеялась. Голос ее больше не шамкал — он вибрировал темной, бесовской силой.

— Что вылупился, красавчик? — протянула она, вальяжно откидываясь назад и опираясь на сильные молодые руки. — Думал, один ты с Того света гостинцы носишь? Земелька молодой мертвячки — она ведь целебная.

Она подмигнула ему, и было в ней столько древней, манящей мерзости, что Андрий невольно подался вперед. Ведьма дышала тяжело, и от ее помолодевшего тела теперь пахло не просто старой падалью, а парным молоком, смешанным со свежей кровью и могильной плесенью. Она была такой же куклой, как и он сам, собранной из гадкого греха и чужой смерти.

И прямо там, на мягкой, осевшей могильной земле, как на пуховой постели, они сошлись, в яростном, голодном хрусте двух тварей, делящих общую мерзость. Ведьма, пахнущая молодой кожей и могильной плесенью, повалила его навзничь, прямо в черную рыхлую осыпь. Ее сильные, внезапно налившиеся животной мощью руки впились в его плечи, разрывая ворот чистой рубахи. Андрий не отпрянул. Напротив, в его отравленных жилах закипела злая, мертвецкая похоть. Он хрипел, вжимая ее в эту развороченную постель Мариуцы, сминая под ними молодую майскую траву и комья погостной земли.

Здесь, впотьмах, среди крестов, ему не нужно было притворяться страдающим влюбленным или примерным мужем. Ведьма принимала его ласку такой, какой она была на самом деле — грубой, калечащей, принесенной со столов стригойских нечестивых пиров. Она выла под ним, выгибаясь всем своим сытым, бесовским телом, и в ее свиных глазках отражалась бледная луна, точно такая же, как над Железным Пиком. Земля забивалась им в волосы, липла к мокрой от пота коже, лезла в рот вместе с хриплыми поцелуями. Это была их чудовищная свадьба, благословленная самим Домнулом Граданом. Андрий брал ее с яростью узника, которому лишь ночь до казни на рассвете осталась, выплескивал всю ту черноту и позор, что копились в нем с самого возвращения в село.

Когда все кончилось, они лежали впотьмах, тяжело дыша, распластанные по остывающей могильной земле. Луна катилась к закату, окрашивая их перемазанные грязью тела в мертвенно-серый цвет, оставив на их губах горький вкус погостной пыли и греха, который уже ничем нельзя было смыть.

Андрий даже развеселился. Впервые с тех пор, как он покинул казематы, в его груди зашевелилось что-то похожее на искреннюю, хоть и черную, радость. Откинувшись на спину прямо в могильную грязь, он дико, в голос расхохотался, глядя на бледные звезды. Ловко ведь все повернулось!

Повернув голову к помолодевшей ведьме, которая лениво вытряхивала землю из ворота рубахи, он с ухмылкой спросил:

— Слышь, кума... А младенцев ты правда ешь, как бабы у колодца шепчут?

Ведьма аж подскочила на месте, замахала руками и принялась неистово плеваться в сторону, едва не задев любовника.

— Очумел, черт косолапый?! — зыркнула она на него своими свиными глазками. — Вот еще придумал, совсем уж с ума спрыгнул! Жрать их — костей не оберешься, да и грех это... Тьфу на тебя, прости Господи, прости корова рыжая!

Андрий хмыкнул, приподнимаясь на локте. Горечь погостной земли все еще оседала на языке.

— А что тогда? Чего из того, что про вас, сук, болтают — правда, а что нет? Расскажи, не чужие ведь теперь.

Ведьма поправила сбившийся платок, села по-турецки прямо на краю разрытого гроба и, криво усмехнувшись, принялась выкладывать ему изнанку своего ремесла.

— Свиньей оборачиваюсь, это не врут, — ухмыльнулась она, поглаживая белое бедро. — Да ты сам видал. Самое милое дело! Бегаешь по чужим огородам, хрюкаешь, никто на бабу не подумает. В таком обличье легче всего к чужой скотине подобраться. Молоко у чужих коров краду, грешна. Заломы на межах ставлю, траву связываю — у соседа корова кровью вместо молока доится, а у меня кадка лопается от жирных сливок. На том и живу!— А метла чего? — лениво покачивая коленом, повернулся к ней Андрий.

— Какая метла, дурень? На помеле только задницу обдерешь. На шабаш мы пешком ходим или в телеге. Да и гора у нас не лысая, обычный овраг за болотом, где бесы в кости играют. А младенев твои, тьфу, типун те на язык, не ест никто! Нам от них только крик да морока. А вот пуповину сушеную или волос первородный у бабки-повитухи выменять для приворота — это мы первые