Верховный Маг

И всё же он продолжал пытаться, поскольку всё ещё чувствовал поток магии, идущий от него к камину, что делало это хорошей тренировкой для расширения его чувства маны и дальности.

Единственным недостатком всех этих тренировок было то, что Лит быстрее становился голодным. К счастью, он был не первым обжорой у Элины, и у неё не было недостатка в молоке.

Прошёл ещё месяц, и Элина начала отлучать его от груди.

Это событие было значимым по двум причинам. Во-первых, Лит заметил, что еды в его доме не было в изобилии, поэтому, даже имея ограниченный словарный запас, он мог читать беспокойство на лицах родителей каждый раз, когда его нужно было кормить.

Несмотря на то, что в глубине души он оставался хладнокровным, циничным мизантропом, Лит не мог не чувствовать себя виноватым.

Они любили его как своё дитя, в то время как он считал их не более чем носителями, словно паразит. Исключением были только Элина и Рена, его старшая сестра, единственная, кто, помимо матери, заботилась о нём.

Своей постоянной любовью, нежностью и заботой они сумели пробить брешь в его стене эмоциональной защиты. Чем больше времени он проводил с ними, тем больше считал их частью своей настоящей семьи, а не просто людьми, которых он водил за нос.

Он начал ограничивать свои тренировки, чтобы не превышать то количество еды, которое они могли себе позволить.

Даже это потребовало немало попыток, чтобы найти правильное количество, поскольку слишком малое вызывало бы даже больше беспокойства, чем слишком большое.

Второй причиной стали открытия мирового масштаба.

Вынужденный как можно реже тренироваться в магии, Лит получил свободное время, которое посвятил практике техники дыхания, названной им «Аккумуляция».

Таким образом, его внутренняя энергия, которую он давно прозвал «ядром маны», росла быстрее, пока не упёрлась в узкое место.

По-видимому, его тело не было достаточно большим, сильным или и тем, и другим одновременно, чтобы вмещать неограниченное количество маны. Лит никогда не замечал этого раньше, потому что его младенческое тело быстро росло, и у него было не так много времени на расширение ядра маны.

Так что, сам того не осознавая, его тело и ядро маны развивались вместе.

Но теперь баланс был нарушен, и практика Аккумуляции заставляла болеть каждую клеточку его тела, поэтому он был вынужден остановиться.

К счастью, его всё ещё хорошо кормили, и он быстро развивался, поэтому, несмотря на неспособность выполнять какие-либо физические упражнения, эти узкие места не задерживались надолго.

Второе открытие стало результатом того, что он был вынужден не практиковать магию и не использовать Аккумуляцию.

Изучая это узкое место, он обнаружил, что можно изменить технику дыхания, убрав этап задержки дыхания. Таким образом, мировая энергия просто протекала сквозь его тело, наполняя его энергией, словно хороший ночной сон.

Лит назвал эту новую технику «Бодрость».

После нескольких попыток он обнаружил, что мана мира может позволить ему бодрствовать несколько дней подряд, но не бесконечно.

Каждый раз, когда он использовал Бодрость, бодрящий эффект длился всё меньше, и только сон восстанавливал её эффективность.

Но самое важное открытие, как это почти всегда бывает, было сделано случайно.

После того как Лит скорректировал потребление пищи, его величайшим врагом стал голод. Не тот лёгкий голод, который можно утолить конфетой, и не желание перекусить после хлопотного утра.

Это был тот голод, который никогда не проходит, всегда таится где-то рядом, даже сразу после еды. Хотя Лит не голодал, это было то, чего он никогда прежде не испытывал.

Среди всех неурядиц его первой жизни еда никогда не была проблемой. Он всегда мог есть до отвала, даже позволяя себе быть привередливым в еде.

Но теперь он был так голоден, что съедал каждую порцию до последней крошки, и, если бы его тело позволяло, он бы без колебаний облизал тарелку дочиста.

В хорошие дни, когда порции были больше, это было похоже на белый шум – раздражающий, но легко игнорируемый. Однако в плохие дни, либо потому, что порции были меньше, либо потому, что он увлекался практикой магии и потреблял слишком много маны, голод становился занозой в голове.

Он был так голоден, что весь день испытывал головные боли, часто чувствуя головокружение и будучи неспособным сосредоточиться. Еда была единственным, о чём он мог думать или мечтать.

Конечно, он был не единственным голодающим в семье. Помимо Элины, кормить его поручали только его брату и сестре – Орпалу и Рене.

И если у Рены было большое сердце, и она стремилась быть похожей на мать, то Орпал с каждым днём становился всё злее и голоднее. Он часто мечтал о тех днях, когда он и его сестра-близнец были единственными детьми в доме.

Теперь ему приходилось каждый день бороться не только за внимание родителей, но и за еду и одежду.

Когда-то у него была своя собственная комната, но теперь ему приходилось делить её с Трионом. Это был лишь вопрос времени, когда Лит придёт, чтобы отнять то немногое личное пространство, что у него ещё оставалось.

Орпал не мог понять, почему такая бедная семья, как его, продолжает заводить детей.

Была зима, поэтому работы было немного. Следовательно, было не так много возможностей пополнить запасы еды, и их должно было хватить до весны.

Это было самое тяжёлое время года для всех крестьянских семей, поскольку еда предназначалась не только для людей, но и для скота.

Орпала тошнило от вида того, как Лит пожирает всю еду, до такой степени, что он прозвал его «Пиявкой».

Поэтому, когда наступала его очередь кормить маленького паразита, он съедал несколько ложек сам, но Лит был не из тех, кого легко обидеть.

Как только он замечал, что ложка направляется не к нему, он начинал отчаянно плакать, и Элина прибегала к нему, срывая план Орпала.

Лит никогда не плакал, если только его не нужно было покормить или сменить пелёнки. Это делало их родителей одновременно очень счастливыми и параноидально встревоженными. Поскольку он никогда не поднимал тревогу зря, они воспринимали каждый его вопль очень серьёзно.

Тот день был для Лита очень плохим. Он умирал с голоду из-за скачка роста, и настала очередь Орпала о нём заботиться.

Обоих родителей не было дома. Одна из коров, похоже, страдала от обморожения.

Орпал взял тарелку с густым кремовым супом для ребёнка и проглотил полную ложку.

Лит тут же заплакал, но услышать его было некому.

– Плачь, сколько влезет, Пиявка. – Лит теперь мог понимать большинство обычных слов, включая насмешки Орпала. – Сегодня только ты и я. Мамочка в сияющих доспехах не придёт тебя спасать. – Сказав это, он проглотил ещё одну ложку.

Лит чувствовал, что сходит с ума. Он снова был беспомощен. Его так называемая магия оказалась бесполезной в трудную минуту. Что он мог сделать, кроме как раскрыть себя?

Обдуть его ветром? Облить его водой? Использовать огонь было слишком опасно. Одна порция еды не стоила того, чтобы сжечь дом.

Голод пожирал Лита изнутри, из-за чего его ярость превзошла всё, что он когда-либо считал возможным.

«Ублюдок! – мысленно завопил он. – Крутым себя почувствовал, обворовывая ребёнка?»

Затем он увидел, как третья ложка движется к самодовольному лицу Орпала. Добрая половина его еды, считай, пропала.

Гнев Лита достиг нового пика, его ненависть пылала, как огонь.

«Ты мне не брат! – мысленно кричал он. – Ты просто грязный вор. Мразь!»

И тут, вместо щелчка, он почувствовал, как что-то внутри него сломалось, словно плотина, больше не способная сдерживать бушующие воды.

«НАДЕЮСЬ, ТЫ ПОДАВИШЬСЯ ЭТОЙ ЛОЖКОЙ, ДЕРЬМО!» – Лит взмахнул рукой в сторону Орпала в последнем усилии, и это случилось.

Лит почувствовал, как мана, излучающаяся из его тела, достигла ложки, уже бывшей во рту Орпала, и с силой толкнула её вглубь.

Орпал начал задыхаться и, вытащив ложку из горла, его вывернуло наизнанку.

Лит был так ошеломлён, что почти забыл и о ярости, и о голоде.

Он открыл для себя нечто чудесное – силу, которой, казалось, не было ни у кого другого в его семье.

Лит открыл для себя магию духа!

Глава 4. Понимание магии духа

В это время Элина и Рааз (отец) возвращались в дом. Услышав отчаянные крики Лита, они прибежали проверить, что с ним случилось.

Обнаружив на полу блюющего Орпала, они поняли, что произошло. У них и раньше были подозрения, так как всякий раз, когда Орпал кормил Лита, тот оказывался голоднее обычного.

Теперь у них было доказательство. В луже рвоты отчётливо виднелся непереваренный сливочный суп.

Рааз побагровел от гнева.

– Ах ты, маленький…! – но ему пришлось замолчать, так как вернулись и остальные его дети.

– Я очень разочарована в тебе, Орпал, – сказала Элина, видя, что её муж слишком зол, чтобы говорить.

– С этого момента Лита будет кормить Элина. А ты возьмёшь на себя все её смены в конюшне. Не думаю, что даже ты станешь есть сено.

– Но, мама… – попытался защититься Орпал. Он ненавидел коров и их запах.

– Никаких «но», молодой человек! – прорычал Рааз. – И этого наказания недостаточно! Элина, смело готовь для Лита ещё одну миску, и возьми еду из порции Орпала! Он должен усвоить, что у плохих решений есть последствия!

Они говорили слишком быстро для Лита, и в их речи было слишком много незнакомых слов, но Орпал только что побледнел. Значит, это были хорошие новости.

Орпал начал плакать и извиняться, но Лит постарался плакать громче. Рааз и Элина проигнорировали мольбы Орпала и отправили его ухаживать за животными.

Получив щедрую порцию супа с молоком, Лит наконец смог сосредоточиться на том, что произошло. После нескольких дней экспериментов методом проб и ошибок он постиг основы своей новообретённой способности и получил гораздо более глубокое понимание магии.

Лит обнаружил, что когда он применял стихийное заклинание, оно на самом деле состояло из трёх этапов. Сначала он испускал ману, затем ему нужно было смешать её с мировой энергией, которой он пытался манипулировать. Последний шаг был самым трудным – контроль над заклинанием и его эффектами.

Магия духа пропускала второй шаг. Она использовала только его собственную силу, не заимствуя стихийную энергию. Это делало её сложнее любой магии, которую он практиковал до сих пор, и более затратной по мане.

Она также требовала гораздо большей концентрации по сравнению с обычной магией. Чистая мана не имела физической формы, поэтому он не мог полагаться на свои глаза для управления её эффектами.

Всё зависело от его силы воли и воображения. Чем чётче был мысленный образ действия, которое он хотел заставить ману исполнить, тем лучше был результат.

Радиус действия магии духа также был очень ограничен, едва достигая метра (3,28 фута).

Несмотря на все её строгие ограничения, Лит начал практиковать только магию духа. Главным открытием в ней стало то, что каждое его достижение в магии духа также передавалось и на все остальные виды магии.

Ему больше не нужно было распределять практику между ними, так что по сравнению с прежним его прогресс пошёл семимильными шагами.

Время от времени он использовал случайное стихийное заклинание, чтобы проверить свой прогресс, достигая нового понимания истинной природы той или иной стихии.

Достигнутый Литом прогресс позволил ему также улучшить свои дыхательные техники.

С помощью Аккумуляции он теперь мог не только воспринимать, как его ядро маны меняется в размерах с практикой, но и примерно понимать количество маны в своём теле.

Используя Аккумуляцию, он питал своё ядро маны мировой энергией, позволяя ему расшириться с размера булавочной головки до стеклянного шарика.

Как только ядро маны вырастало до размера шарика, дальнейший прогресс становился возможен лишь тогда, когда физическое тело насильно сжимало ядро маны обратно до размера булавочной головки.

Лит понятия не имел, как работал этот феномен, и не нашёл способа его обойти. Развитие ядра маны и тела должны были идти рука об руку, коротких путей не существовало.

Узкие места возникали, когда Лит пытался использовать Аккумуляцию, в то время как ядро маны всё ещё было на пике своего размера. Мировая энергия отвергалась ядром маны, диким потоком проносясь по его телу и повреждая его.

Благодаря постоянным циклам расширения и сжатия его объем маны уже был несравним с тем, каким он был при рождении.

Открыв для себя и начав практиковать магию духа, Лит получил гораздо более тонкий контроль над своей маной, как внутри своего тела, так и снаружи.

Ему удалось изменить Технику Бодрости так, что, вдыхая мировую ману, он объединял её со своей собственной, временно превышая свои пределы.

Затем он расширял получившуюся энергию, направляя её от солнечного сплетения наружу, пока даже волосы на его теле не переполнялись маной.

С тех пор как он изобрёл Бодрость, он заметил качественные изменения в своём теле. Теперь Лит лучше переносил холод и жару. Он почти никогда не болел.

Когда вся его семья подхватывала простуду, он либо справлялся с ней до проявления симптомов, либо выздоравливал за несколько дней.

«Если это не безумное совпадение, то улучшение Бодрости – единственный доступный мне способ закалить тело. Если я прав, то смогу использовать её как костыль, пока не стану достаточно большим для физических нагрузок», – подумал он.

«Надеюсь, это также поможет мне быстрее преодолевать периоды узких мест. Это рискованно, но вреда принести не должно. Кроме того, будучи семимесячным младенцем, я мало что могу поделать с голодом и узкими местами».

Что касается его семейной жизни, то в последующие месяцы в ней тоже произошли некоторые изменения.

После инцидента с супом между Орпалом и Литом пролегла пропасть. Лит по натуре был мстителен, как и его брат.

Иногда, когда Орпал злился, он называл его Пиявкой вместо Лита, поскольку мысленно всегда его так и звал.

Каждая оговорка стоила ему серьёзной взбучки, а когда это происходило во время ожесточённого спора с родителями – то и хорошей порки.

Орпал винил Лита во всех своих несчастьях. Мелкий паршивец всегда хихикал, когда ему приходилось туго.

Отношения же Лита с родителями, наоборот, становились всё лучше и лучше.

Он уже начал лепетать, обязательно говоря «Мама», когда Элина обнимала его, и «Папа», когда к нему подходил Рааз.

«Если этот мир хоть немного похож на земное Средневековье, лучше быть у старика на хорошем счету, пока я не стану самостоятельным», – так рассуждал Лит.

Он всё ещё очень боялся отцовских фигур, да и отношения у них и так были не самыми лучшими. Рааз постоянно был чем-то занят, позволяя жене и старшей дочери проводить с младенцем больше всего времени.

В его защиту стоит сказать, что он просто ошибочно полагал, будто Лит слишком мал, чтобы что-то замечать, и что у них будет время наверстать упущенное в будущем, как это было с другими его сыновьями.

Рааз действительно любил его, а Лит не переставал его изумлять. Он не мог припомнить, чтобы тот плакал без причины, даже когда у него резались зубы.

Если кто-то задевал его колыбель или повышал голос, пока Лит спал – или, по крайней мере, притворялся спящим, – он не издавал ни звука, а лишь осматривался, прежде чем снова уснуть.

Лит всё больше привязывался к Рене. Она была для него скорее любящей тётей, чем сестрой. Он видел в ней себя, заботящуюся о своём младшем брате так же, как он когда-то заботился о Карле.

Он бы с радостью выразил эту привязанность, но всё, что он мог, – это улыбаться и смеяться, как только видел её, и называть её «Лала». Она, по сути, была единственной, помимо родителей, кто удостоился от него лепетного имени.

Это было немного, но для неё это значило целый мир.

Так шло время. Через шесть месяцев после своего появления Лита впервые опустили на пол, и он начал ползать под строгим присмотром. На девятом месяце он начал ходить и перешёл от лепета к настоящим словам.

В день своего рождения, обнаружив, что в новом мире тоже существуют дни рождения, он позволил себе использовать простые фразы и начал задавать вопросы, чтобы пополнить свой словарный запас.

Ничего не зная о младенцах, он испытывал сильный стресс, подбирая подходящее время для каждой мелочи. К счастью, Лит всегда мог схитрить, чтобы узнать, когда ему пора «научиться» что-то делать. Он уже был способен понимать большую часть услышанного, поэтому всегда был открыт для «подсказок».

Если Элина до смерти хотела, чтобы он наконец сказал «Мамочка» вместо «Мама», он ждал пару дней, прежде чем исполнить её желание. Если Рааз радовался, когда Лит бежал к нему, он бежал.

Настоящая проблема заключалась в том, чтобы обращать внимание на всё, что говорили Рааз, Рена и Элина, и при этом казаться совершенно невосприимчивым к их словам.

Другая проблема заключалась в том, что, как только ему позволили свободно передвигаться по столовой, ему также дали маленькие деревянные игрушки, ожидая, что он будет играть и исследовать окрестности.

Лит уже знал столовую как свои пять пальцев, да и смотреть там, в общем-то, было не на что. Тем не менее ему приходилось изображать любопытство.

Это было самое трудное, что ему приходилось делать с тех пор, как он стал младенцем, и это пугало его до смерти. Он понятия не имел, как ребёнок будет исследовать такую унылую обстановку, а паранойя, что его раскроют, заставляла его обливаться холодным потом.

Увидев в их глазах ожидание, он начал с ближайшего объекта – камина. Огонь в нём не горел, поленья были холодными и покрытыми золой.

Когда он подошёл ближе, Рааз остановил его.

– Это камин. Сейчас он безопасен, но огонь – это плохо. Огонь делает больно. Не трогай его, никогда.

Лит посмотрел на него с видимым замешательством, прежде чем попытаться сунуть руку в золу. Рааз схватил его за руку, преграждая путь.

– Огонь – плохой. Не трогай. Никогда, – повторил его отец.

Лит уставился ему в глаза, словно погрузившись в глубокие раздумья, а затем спросил: «Огонь плохой?»

– Да, очень плохой, – ответил Рааз, кивая.

– Хорошо, – Лит отошёл от камина и подобрался к столу. Когда он попытался залезть на стул и чуть не упал вместе с ним, Элина бросилась к нему на выручку.

– Добрые боги, этому малышу явно нравятся опасности, – видя их всё более обеспокоенные лица, Лит решил, что нашёл выход из своих мучений.

Он продолжил подвергать себя опасности, пытаясь залезть на стол или пробраться на кухню, чтобы порыться в кастрюлях и ножах.

Они быстро решили, что время его приключений подошло к концу. Его усадили на старую ткань, расстеленную на деревянном полу, и дали игрушки, чтобы он играл, пока они оправятся от стресса.

У него была маленькая деревянная лошадка, какая-то повозка и нечто странное, похожее на собаку. Играть ему было гораздо проще. Литу не нужно было придумывать истории или объяснять, что он делает.

Он мог просто использовать игровое время для практики магии духа. Лит на самом деле никогда не двигал игрушки руками, заставляя их парить как можно ближе к его пальцам.

Он по-настоящему наслаждался этими моментами. Лит наконец-то мог открыто радоваться, визжать и смеяться всякий раз, когда совершал новое открытие или прорыв, а всё, что видели его родители, – это счастливого ребёнка, ушедшего в свои фантазии.

– Кто бы мог подумать, что у такого тихого паренька может быть такое живое воображение, – сказал Рааз с широкой, гордой улыбкой на лице.

– Посмотри на него. У него всего лишь несколько старых игрушек, а выглядит так, будто он держит в ладонях целый мир.

Глава 5. Боли роста

Последующие годы дались Литу нелегко.

Ему наконец-то разрешили задавать много вопросов, и он заполнил большинство пробелов в своем словарном запасе, начав наконец узнавать о своей семье и новом мире.

Он узнал, что они живут в деревне Лутия, которая является частью графства Люстрия, в свою очередь входящего в состав Королевства Грифон.

Его родители знали о соседних странах лишь понаслышке. Они ничего не знали о том, что происходит за пределами деревни, да и не интересовались этим.

В их глазах король был кем-то вроде мифического зверя, тогда как все свои надежды и заботы они возлагали на графа Ларка. Он не только вершил правосудие и собирал налоги в графстве, но и всегда принимал участие в весеннем фестивале Лутии в качестве почетного гостя.

Родители никогда не рассказывали своим детям ничего о магии, войнах или истории. Они лишь рассказывали им сказки, которые даже в этом новом мире можно было с лёгкостью счесть за выдумки на ночь.

Все их басни были наполнены прекрасными принцессами, доблестными героями и злодейскими тиранами.

Лит был крайне недоволен таким скудным количеством информации. Он хотел знать название планеты и какой стадии научного развития достигла человеческая раса.

Он хотел узнать об истории магии, преданиях, легендах – обо всём, что могло бы дать ему хоть какую-то подсказку о том, чего ожидать от его новой жизни.

К сожалению, было ясно, что они знают немногим больше сплетен. Что еще хуже, он не мог задавать вопросы, о которых ему даже не полагалось думать.

По крайней мере, его семейное древо было довольно простым для понимания. Элина и Рааз поженились очень рано, даже по деревенским меркам, когда им едва исполнилось шестнадцать.

Будучи единственным ребенком, Рааз унаследовал ферму своего отца, где они сейчас и жили. Элина забеременела вскоре после свадьбы, родив близнецов Рену и Орпала.

Затем она беременела каждые два года. Это означало, что Раазу и Элине сейчас было по 25 лет, Рене и Орпалу – по 8, Триону – 6, Тисте – 4, и, наконец, Литу – 2 года.

На самом деле, большую часть этой информации он выудил из вопросов своих братьев и сестер. Сам Лит в основном ограничивался вопросами в духе: «Что это? А почему так?».

Проводя все больше и больше времени с остальными членами семьи, он также выяснил, почему, несмотря на то, что его отец владел такой хорошей фермой с собственным амбаром и курятником, у них было так много проблем с тем, чтобы прокормить семью.

Тиста родилась с врожденным заболеванием, которое не позволяло ей переносить какие-либо физические нагрузки, а также делало ее склонной к болезням.

Даже быстрой ходьбы было достаточно, чтобы у нее перехватило дыхание. Время от времени она кашляла, а когда состояние ухудшалось, кашель становился мучительным.

В такие моменты одному из родителей приходилось бежать в деревню, чтобы Нана пришла и вылечила ее. На самом деле она не могла ее излечить, а лишь облегчала симптомы и возвращала Тисту в ее обычное состояние.

Хотя осмотр стоил недорого, лечение было дорогим. К тому же, даже если Рааз сам забирал Нану и потом отвозил ее домой, это все равно стоило дополнительных денег.

Поездка туда и обратно означала, что она теряет клиентов, поэтому она требовала компенсацию.

Именно постоянная потребность в услугах целительницы так сильно давила на их бюджет.

Литу было очень ее жаль. Несмотря на то, что он не так много времени проводил с Тистой, она была дорога и Элине, и Рене, а этого было более чем достаточно, чтобы она стала дорога и ему тоже.

Он чувствовал себя беспомощным, проклиная свою неспособность практиковать магию света и тьмы. Для магии света требовался пациент. Пока он не получит четкого представления о том, как она работает и какова анатомия человека в этом мире, он не осмелится подвергать чье-либо здоровье риску.

С магией тьмы все было иначе. Лит видел ее лишь однажды, и никто в его семье ею не пользовался. В тот единственный раз, когда он видел ее в действии, он отчетливо ощутил заключенную в ней разрушительную силу.

Кроме того, он был предвзят к ней, поскольку на Земле темная магия всегда ассоциировалась со злыми ритуалами и нежитью, так что у него не было никакого желания связываться с чем-то потенциально ужасающим.

Литу оставалось лишь жить дальше, надеясь в конце концов получить какое-то обучение магии, и терпеть безумие, которое он уже привык называть семейной жизнью.

Он должен был быть живым, но не слишком. Любопытным, но не слишком. Он должен был бегать по дому, но никогда не выходить за дверь.

Его родители никогда не были довольны. Если он пытался сидеть в углу и медитировать, они беспокоились, что он слишком тихий или слишком ленивый. Если он пытался двигаться или помогать им, его ругали за то, что он путается под ногами.

Они отказывались учить его бытовой магии (так назывались простейшие заклинания, которые они использовали в повседневной жизни) и запрещали ему изучать ее.

Лит не мог выходить на улицу без сопровождения, не мог подходить к камину и не мог задавать слишком много вопросов.