Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 3)

Закончив, она протянула ещё тёплое от её пальцев перо мне и, уютно уперев подбородок в ладони, устроилась на подоконнике прямо передо мной: — Теперь твоя очередь. Напиши своё самое сокровенное прошение. Кто знает, быть может, Богиня Элария услышит нас на этой высоте, и оно обязательно сбудется!

Я никогда в жизни не верил ни в богов, ни в святых, ни в силу глупых человеческих молитв. Все эти наивные смертные ритуалы с самого детства вызывали у меня лишь презрительную, холодную усмешку, ведь небеса всегда оставались глухи к моим крикам. Однако я безмолвно принял перо, сохранившее нежное, спасительное тепло её руки. Шагнув к чистой, нетронутой стороне пергамента, я обмакнул остриё в чернила и взмахнул рукой — мои строки ложились на бумагу стремительно, властно и остро, размашистыми готическими росчерками, напоминающими удары клинка.

***

Элара Валериус

Я заворожённо наблюдала за его безупречным, точёным профилем, мягко озарённым тёплым сиянием масляной лампы. В этот миг мне показалось, будто мы остались совершенно одни во всей огромной вселенной. В своей прошлой, кошмарной жизни я всем сердцем мечтала разгладить его вечную хмурость и хоть раз взглянуть на праздничные огни вместе с ним, но той иллюзии так и не суждено было сбыться. К счастью, сегодня мне наконец удалось исцелить эту застарелую, кровоточащую рану в своей душе.

Мой взгляд медленно скользнул вниз, на ещё влажные, сочные чернильные письмена, которые только что вывела рука Каллума.

Я всмотрелась в написанные слова — и моё дыхание мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар от подступившего к горлу шока.

То, что вывело его острое перо, вовсе не было жестоким или кровожадным проклятием, каких я подсознательно ждала от будущего Безумного Регента. На светлом пергаменте красовалась твёрдая, решительная строка: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Самая обыкновенная фраза, какую из года в год из вежливости твердят на праздниках. Но оттого, что в этих размашистых готических росчерках его тёмная рука вывела моё тайное детское имя, сплетая его со скрытым, ведомым лишь нам двоим смыслом, эта надпись казалась запредельной, почти священной. Человек, рождённый во мгле и знающий лишь вкус предательства и чужой крови, просил у глухих небес покоя... для меня.

Заметив, что я окончательно погрузилась в свои мысли и не свожу глаз с пергамента, Каллум неторопливо отложил гусиное перо в сторону. — Моя госпожа довольна моим почерком? — негромко спросил он, и в его вкрадчивом голосе проскользнули опасные, вибрирующие нотки.

Я с трудом заставила себя вынырнуть из оцепенения и одобрительно кивнула, стараясь унять трепет в сердце: — Каков человек, таков и его почерк. Разумеется, я более чем довольна.

И это не было пустой уловкой. В обеих моих жизнях почерк Каллума Рейна оставался неописуемо прекрасным — хищным, точным и изящным, словно след от удара королевского клинка.

Каллум издал короткий, пугающе тихий смешок, от которого по моей коже пробежала волна обжигающего холода: — Так что же именно хвалят эти прелестные губы моей госпожи? Меня самого... или всего лишь красивый наклон чернил?

Я повернулась к нему, прямо взглянув в его непроницаемые, глубокие глаза.

— Вейн, посмотри вокруг. Видишь? В этом безумном мире всегда найдутся вещи, способные принести искреннюю радость и мне, и тебе одновременно. Разве я не права?

Я аккуратно подожгла крошечный фитиль внутри пергаментного фонаря. Моя улыбка невольно расцвела, отражаясь в дрожащих, золотистых языках разгорающегося пламени.

Но леденящий ветер на вершине башни был слишком яростным. Налетевший со свистом резкий порыв воздуха едва не вырвал хрупкий ивовый каркас из моих пальцев. Тонкий пергамент угрожающе накренился, готовый вспыхнуть и сгореть дотла в любую секунду. Я испуганно охнула, отчаянно пытаясь удержать фонарь и не дать нашей единственной надежде погибнуть.

В то же мгновение Каллум резко шагнул вперёд, выходя из тени. Он вскинул обе руки, накрывая мои дрожащие пальцы своими широкими, горячими ладонями, и властно выровнял балансирующий над бездной фонарь. Наши руки сплелись, безумные тени от пламени свечи укутали нас с головой, и я оказалась полностью зажата, поймана в кольцо его собственнических, удушающе тесных объятий. Я спиной вжалась в его грудь, чувствуя, как его размеренное, тяжёлое дыхание опаляет мою шею и щёку возле самого уха...

От этой внезапной, сокрушительной близости мои пальцы судорожно дрогнули. Пергаментный фонарь окончательно выскользнул из моих ослабевших рук и, покачиваясь на ветру, стремительно взмыл вверх, уносясь в чернильную высь ночного неба. Наша общая тайна превратилась в ещё одну далёкую, недосягаемую звезду.

Однако Каллум позади меня даже не подумал разомкнуть свои руки и отпустить меня на волю. Он плавно и тяжело опустил обе ладони на каменный подоконник по обе стороны от моего тела, по-прежнему удерживая меня в этой нерушимой, сладостной клетке своего тела. У меня не оставалось ни единого шанса на побег.

— В этом мире могли бы случиться вещи... куда более радостные, — выдохнул он мне в самую шею, и от его низкого, бархатного шёпота у меня окончательно перехватило дыхание.

Глава 5

Элара Валериус

— Более радостные вещи? — переспросила я едва слышно.

Моё положение — спиной к его широкой груди, полностью зажатой между его телом и каменным подоконником — было слишком опасным, уязвимым. Сердце испуганно колотилось где-то у самого горла. Не выдержав этого удушающего, сладкого напряжения, я медленно развернулась в кольце его рук, лицом к нему. В полумраке башни его безупречное лицо было окутано тусклым, янтарным сиянием масляной лампы. Каллум тихо выдохнул низкое, согласное «Ммм», но ладоней от подоконника так и не убрал, окончательно запирая меня в ловушке своего тела.

Его глаза, глубокие и бездонные, ловили тончайшие отсветы и тени, напоминая блуждающие осколки далёких звёзд, затерянные среди грозовых туч. В этот миг моё сознание словно оказалось в плену. На секунду я застыла, внезапно осознав поразительную вещь: когда Каллум не был занят безжалостными убийствами или плетением кровавых заговоров, его глаза могли сиять вот так — чистым, завораживающим светом.

Ночной ветер уносил в поднебесье тысячи праздничных фонарей Остерхольда, и вдруг тень у самого входа на лестницу едва заметно качнулась. Каллум медленно поднял правую руку и властно, но в то же время невероятно бережно обхватил затылок моей головы. В его жесте сквозила такая непривычная, дурманящая нежность, что я на миг окончательно потеряла связь с реальностью.

— Теперь моя очередь возвращать долги, моя госпожа, — тихо произнёс он.

Он лениво, хищно наклонил голову набок. Когда его горячее дыхание коснулось моих губ, я неосознанно широко распахнула глаза. От неожиданности я совершенно забыла, как нужно дышать. Во-первых, потому что Каллум почти никогда не проявлял инициативы в подобных вещах. За обе мои жизни, прошлую и нынешнюю, он решился на это лишь однажды: в том сыром, проклятом амбаре, до краёв заполненном удушливым ароматом Пыльцы Слепого Искушения. Но даже тогда его поцелуй был ледяным, жестоким, лишённым и капли истинного чувства. Во-вторых, меня до глубины души потряс обжигающий, неистовый жар его губ — ведь обычно они были холодными, словно зимний лёд.

Внезапно со стороны лестничного пролёта донёсся едва слышный звук — сухой щелчок, будто кто-то случайно выронил вещь на каменный пол. Мои ресницы испуганно дрогнули, и я инстинктивно попыталась обернуться на шум, но Каллум властно перехватил мой подбородок пальцами, заставив повернуться обратно. Он не позволил мне отвлечься ни на секунду, требуя моего полного, безраздельного внимания.

***

Каллум Рейн

Я коснулся её мягких, трепетных губ, сперва утончённо, почти благоговейно очерчивая их контур кончиком языка, а затем резко, жадно приоткрыл рот, полностью затягивая её в этот глубокий, ошеломляющий поцелуй. Я смаковал её медленно, каплей за каплей, словно изнывающий от жажды путник, добравшийся до редчайшего, изысканного нектара.

Всю свою жизнь я находил извращённое, упоительное удовольствие в том, чтобы созерцать безуспешные попытки моих жертв спастись из расставленных сетей. Я никогда не упускал ни единой судороги боли, ни единого проблеска искажённого страдания на лицах тех, кто стоял на самом краю гибели, — их агония была для меня высшей сладостью. Но сейчас... сейчас мои обычно холодные, ясные очи были полуприкрыты, затягивая меня самого в тёмную, покорную бездне страсти, похожую на бушующий водоворот. Я тонул. И только её сладость, её безоговорочная, трепетная капитуляция могли заполнить ту пугающую, некогда пустую бездну, что годами зияла в моей израненной душе.

Я теснил её всё сильнее назад, пока она окончательно не упёрлась поясницей в холодный, жёсткий камень подоконника башни. Её растрёпанные волосы чёрным шёлком взлетали от порывов буйного ночного ветра, переплетаясь перед моим затуманенным, одержимым взором. Старый восьмиугольный фонарь под навесом крыши изливал на наши головы призрачное, размытое сияние, но для меня весь мир сузился до размеров её хрупкого силуэта. Я чувствовал, как её сердце бьётся так неистово, словно готово было пробить грудную клетку и упасть прямо в мои ладони. Она мёртвой хваткой вцепилась в каменный выступ подоконника, отчаянно боясь сорваться в бездну... боясь раствориться без остатка в плену моих безжалостных губ.

Из моей груди вырвался глухой, тихий смешок — интимный, собственнический и абсолютно торжествующий. Одной рукой я намертво, железной хваткой зафиксировал её тонкую талию, прижимая к себе, а второй — властно перехватил её ладони, судорожно цеплявшиеся за холодный камень. Я силой оторвал их от подоконника и заставил её обвить мою шею, увлекая за собой. Лишившись прежней опоры, она была вынуждена обрести её во мне. Её грудь медленно, мучительно тесно прижалась к моей, и я почувствовал, как она с дрожью опустила веки, полностью отдаваясь на волю этого безумия.

На самой вершине башни воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Яростный вой ночного ветра больше не пробивался сквозь плотную стену нашей близости — в целой вселенной существовало лишь наше переплетённое, горячее и прерывистое дыхание.

Когда наши губы наконец нехотя, мучительно медленно разъединились, она выглядела так, будто только что очнулась от дурманящего, сладкого сна, оставившего после себя томительное послевкусие.

***

Элара Валериус

Так вот что для него значили «более радостные вещи» ...

Совершенно лишившись сил, я беспомощно прижалась к его широким плечам, судорожно ловя ртом воздух. Было такое чувство, словно меня только что чудом вытащили из глубокого, удушающего омута, куда я едва не канула с головой. Каллум же, напротив, оставался пугающе спокоен и собран, хотя я всем телом чувствовала, какой неистовый пожар бушует под его кожей. Лишь его обычно бледные губы теперь горели сочным, непривычно алым румянцем. Слегка охрипшим от нахлынувшей страсти голосом он тихо выговорил с лукавой, дразнящей усмешкой: — Моей госпоже явно нужно попрактиковаться в дыхании.

Его невыносимое высокомерие мгновенно укололо моё самолюбие. Желая хоть как-то наказать его за эту дерзость и сбить спесь, я сердито ухватилась пальцами за жёсткий воротник его светлых одежд и прерывисто, с вызовом выдохнула ему в лицо: — Прекрасно. Завтра же найду кого-нибудь, с кем смогу попрактиковаться.

Стоило этой глупой угрозе слететь с моих губ, как рука Каллума, до этого лениво покоившаяся на моей талии, мгновенно и больно сжалась, едва не ломая мои хрупкие рёбра. От этой внезапной, первобытной ярости, вспыхнувшей в его облике, у меня окончательно перехватило дыхание.

Каллум властно приподнял мой подбородок двумя пальцами, грубо заставляя меня запрокинуть голову и встретиться с ним взглядом.

— Что за глупости говорит моя госпожа? — он пристально вглядывался в моё лицо, опасно сузив свои потемневшие глаза. — Моя госпожа столь капризна и разборчива в поцелуях. Сильно сомневаюсь, что кто-то другой в этом подлунном мире окажется к вам настолько же внимателен и предупредителен, как я.

Я смотрела на него с искренним раздражением, всем сердцем злясь на эту безграничную, подавляющую самоуверенность. Мой прекрасный, опасный Регент... Сначала сам безжалостно терзает мои губы, а теперь смеет обвинять меня в излишней капризности! Он мог злиться сколько угодно, мог душить меня своей собственнической ревностью и прожигать леденящим взором, но горькая и одновременно сладкая правда заключалась в том, что в обеих своих жизнях я уже была обречена.

Я прекрасно знала, что этот безумец никогда, ни за что на свете не отпустит меня от себя. Но самое страшное — я и сама больше не искала спасения, добровольно повесившись на этом проклятом дереве и навеки привязав себя к его тёмному шторму.

***

За огромным окном, один за другим, в тёмно-синее ночное небо взмывали воздушные фонари желаний. Легендарный ветер Остерхольда качал их, рассеивая по небесному полотну тёплый оранжево-жёлтый свет. Среди тысяч этих сияющих точек теперь было невозможно определить, какой именно фонарь уносил ввысь нашу тайну — ту самую пергаментную полосу, на которой размашистым, хищным почерком Каллума было выведено: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».

Мои мысли, подхваченные порывами ветра, уносились вслед за ними в бескрайнюю небесную высь. Я невольно подумала, что Сесилия, пожалуй, была абсолютно права в своих недавних словах о природе чувств.

— Знаешь, как называется то, что сейчас происходит между нами? — тихо спросил Каллум. Его бледно-алые губы изогнулись в едва заметной, опасной усмешке. — Запретная близость.

Я на мгновение опешила от такой дерзости, но затем упрямо вскинула брови и мягко парировала: — Запретная — признаю. Но до близости мы ещё не дошли.

***

Каллум Рейн

На этот раз замер уже я. Спустя секунду из самой глубины моей груди вырвался тихий, едва слышный смешок; я отчётливо ощущал, как под её маленькими, тёплыми ладонями мягко вибрирует моя плоть. Я бережно, точно величайшую ценность во всём подлунном мире, запер внутри себя это мимолётное веселье. Её дерзкие, колкие слова в сочетании с пугливой, беззащитной мягкостью её сердца тронули во мне то, что я сам давно считал выжженным и мёртвым.

Я дорожил ею так отчаянно, так исступлённо, что эта внезапная одержимость пугала бы любого нормального человека. Мне до судорог хотелось навсегда вырвать её из этого ничтожного мира, спрятать в самом глубоком, потайном уголке своей тёмной души, чтобы этот чистый, ослепительный свет её прекрасных глаз принадлежал безраздельно и только мне одному. Чтобы ни одна живая душа больше не смела даже смотреть в её сторону.

— Что ж.… это моё упущение, — я лениво поднял руку и нежно разгладил выбившийся локон у её виска, наслаждаясь тем, как она трепещет и замирает от этого обжигающего прикосновения. Мой низкий, хрипловатый голос был до краёв полон скрытого, тёмного удовольствия. — Обещаю, в следующий раз, погожим днём, в уединённой, красивой обстановке и на просторной, мягкой постели... я непременно исполню это желание моей госпожи.

***

Элара Валериус

Тяжёлые деревянные ставни окна надрывно заскрипели под натиском разбушевавшегося ветра. Этот резкий звук мгновенно отрезвил меня, возвращая из сладкого, дурманящего забытья в суровую реальность. Придя в себя, я поспешно упёрлась ладонями в его твёрдую, как гранит, грудь и слегка оттолкнула его назад.

— Пусти, нам пора спускаться.

Если Юлиан заметит моё долгое отсутствие и заподозрит неладное, меня совершенно точно ждёт ещё один пристрастный и изнурительный допрос. А мой брат умеет быть невыносимо дотошным и подозрительным, когда дело касается Каллума.

Каллум равнодушно, словно бы невзначай, посмотрел леденящим взглядом на тёмный лестничный пролёт, на мгновение задержавшись на пустом пространстве у самого пола, а затем глухо обронил: — Хорошо.

Он на удивление послушно и плавно разомкнул свои тесные, стальные объятия. Я видела, что в его голове в эту секунду явно роились какие-то свои, мрачные и потаённые мысли, но сейчас он предпочёл явить редкую, обманчивую покорность.

Я осторожно коснулась своих всё ещё слегка онемевших от его поцелуя губ. Меньше всего мне хотелось, чтобы Каллум заметил мою позорную слабость и полыхающие пунцовым румянцем щёки, поэтому я поспешно опустила голову и быстрым шагом направилась к выходу из павильона.

Но у самого начала винтовой лестницы я резко, как вкопанная, замерла. На каменном полу, прямо в глубокой полутьме у входа, лежал оброненный изящный кулон. Моё сердце пропустило удар. Я хорошо знала этот кулон. Адриан Август. Он стоял здесь всего мгновение назад. Он видел всё.

Прежде чем тяжёлые, бесшумные шаги Каллума приблизились со спины, я судорожно сжала губы и, не раздумывая ни секунды, стремительно шагнула вперёд, наступив на драгоценный камень подошвой своей туфельки. Я присела и подняла его. Я полностью скрыла улику от его проницательных глаз. Если этот безумец поймёт, что за нами шпионили, Остерхольд захлебнётся в крови ещё до наступления рассвета.

***

Адриан Август

Я стоял на мосту, оцепенев от разрывающей грудь боли и глядя вверх, на бескрайнее, равнодушное ночное пространство. У моих ног лежал незажжённый воздушный фонарь желаний — символ надежды, которая для меня мертва. Праздничный Остерхольд внизу ликовал, рассыпаясь миллионами огней, но для меня весь мир в одночасье погрузился в ледяную, непроглядную тьму.

Элара тихо вошла в крытую галерею. Я почувствовал её приближение ещё до того, как услышал лёгкие шаги. С трудом сдерживая рвущееся наружу отчаяние, я судорожно отвернулся к ночному небу, отчаянно пытаясь скрыть исказившееся от невыносимой муки лицо. Я чувствовал себя жалким, беззащитным и бесконечно одиноким в своём горе.

А там, в самом конце длинного коридора, на верхних ступенях лестницы, застыл призрачный тёмный силуэт. Вейн Трой. Этот безжалостный монстр, скрывающийся под личиной скромного гвардейца Вейна Троя, стоял во весь рост, вальяжно скрестив руки на груди. Даже на расстоянии я кожей ощущал его удушающий, торжествующий взгляд. Он наблюдал за нами, точно жестокое, злобное божество, забавляясь моим падением. В его глазах горел порочный, хищный интерес — он пробовал на вкус эту ситуацию, выжидая, как поступит Элара. И я прекрасно понимал: если её действия не удовлетворят этого безумца, он без колебаний шагнёт из тени и устроит здесь кровавую бойню. В его груди не было сердца, и никакие слёзы мира не заставили бы его пощадить меня.

Но моя леди сделала свой шаг. Из широкого шёлкового рукава своего платья она медленно достала кулон из безупречного белого нефрита и протянула его мне.

— Адриан, ты выронил своё украшение, — её голос прозвучал удивительно мягко, сокрушая остатки моей выдержки.

В мою душу ворвался леденящий ужас. Земля ушла из-под ног. Она знала... Знала, что я поднимался на самую вершину башни. Знала, что я видел её там, в удушающих, греховных объятиях этого чудовища.

Я принял кулон, мои пальцы судорожно сжались, а костяшки побелели от дикого напряжения. Внутри меня бушевала яростная буря, но я заставил себя проглотить, выжечь дотла любые грязные слова о «тайной интрижке», что готовы были сорваться с языка. Элара, моя чистая, драгоценная Элара... Даже в мыслях я не мог позволить осквернить её имя подобной грязью.

— Спасибо, — выдавил я, не смея поднять на неё глаза. Мой обычно чистый, уверенный голос сорвался на жалкий хрип.

Безумная, ядовитая злость на этого фальшивого стража душила меня, подступая к горлу горьким привкусом крови. Обманул ли этот демон мою Элару? Заставил силой? Запугал? Она была моей заветной мечтой, моим личным солнцем, которое я бережно оберегал и боготворил целых десять лет! А теперь этот монстр так безжалостно, так оскверняюще коснулся святыни... От одной мысли об этом моё сердце обливалось кровью.

— Это я должна благодарить тебя, — её слова потекли, как чистый горный родник, смывая остатки моих иллюзий. В её тоне не было страха, лишь тихая, глубокая решимость. — Спасибо за твоё благородство. За то, что не стал разрушать то мгновение красоты.

Красоты? Она назвала этот кошмар, это добровольное падение в бездну к чудовищу — «мгновением красоты»?!

Кулон в моей руке едва не треснул от дикого давления пальцев. Мой мир окончательно рассыпался в прах. Она сделала свой выбор. Она выбрала его.

— Ты слишком юна, Элара, — мой голос дрожал от сдерживаемых слёз, когда я наконец заставил себя посмотреть в её прекрасные глаза. — Пить яд, чтобы утолить жажду — значит разрушить всю свою жизнь. Ты ведь играешь со смертью, Элли!

— Адриан! Элли! — Внезапно из темноты раздался звонкий, весёлый голос Юлиана. Брат Элары бесцеремонно прервал наше тягостное уединение, шутливо воскликнув: — Я обыскал весь замок! Так вот где вы прячетесь!

Я резко отвернулся в сторону, судорожно сглатывая ком в горле и молясь, чтобы Юлиан не заметил моих покрасневших глаз и застывшего на лице отчаяния.

— О чём это вы тут секретничаете? Могу я, как любящий брат, послушать? — Юлиан подошёл ближе, скрестив руки на груди. Его проницательный взгляд метался между нами, и он мгновенно почувствовал, что атмосфера накалена до предела. — Адриан, ты...

Прежде чем он успел озвучить свои подозрения, Элара стремительно шагнула вперёд, буквально заслоняя меня собой от взора брата.

— Ничего особенного, брат. Мы просто любовались огнями праздника, — без запинки солгала она.

Зная мою гордость и не желая, чтобы я окончательно потерял лицо перед другом, Элара бросила быстрый взгляд на рукоять меча Юлиана, где красовался новый изящный темляк, и с мягкой улыбкой перевела тему: — Какая красивая подвеска на твоём мече. Разве ты не должен сделать Сесилии ответный подарок в честь праздника?

Я воспользовался этой спасительной секундой, взял себя в руки и повернулся к Юлиану, вернув лицу привычную маску благородного, мягкого спокойствия.

— В ювелирном доме «Золотой Грифон» сейчас лучшие украшения и румяна во всем Остерхольде. Юлиан, тебе стоит поспешить и выбрать подарок для своей будущей супруги, пока лавки не закрылись.

— Охохо, так отчаянно пытаетесь избавиться от меня? Неужели замышляете что-то недоброе? — весело рассмеялся Юлиан. Он по-братски взъерошил волосы Элары, а затем добродушно повернулся ко мне: — Ладно, приятель, смотри не обижай мою сестрёнку.

Я не стал спорить. Лишь выдавил вымученную, мёртвую улыбку и сам увлёк его за собой, подальше от этого проклятого места: — В таверне «Лунная гавань» подают исключительное сливовое вино. Пойдём, я составлю тебе компанию.

Юлиан с улыбкой закинул руку мне на плечо, и мы начали спускаться по каменной лестнице. Уже у самого низа мои шаги на мгновение замерли. Внутри меня всё было выжжено дотла, но я так и не посмел обернуться назад, туда, где в объятиях сгущающейся ночной тьмы осталась моя Элара.

***

Каллум Рейн

Я стоял в густой, удушливой тени лестничного пролёта, сощурив глаза и не отрывая взгляда от широкой ладони Юлиана, которая только что фамильярно взъерошила шёлковые волосы Элары.

Кончики моих пальцев непроизвольно потёрлись друг о друга, словно сдерживая первобытный импульс сломать эту руку, посмевшую коснуться моего сокровища. Внутри меня заклокотала тёмная, удушливая ярость, и из груди вырвался едва слышный, угрожающий гул. Каждый раз, когда кто-то другой приближался к ней, во мне просыпался зверь, готовый растерзать весь этот мир.

Только после того, как все эти лишние, невыносимо раздражающие люди наконец убрались прочь, освободив моё пространство, я убрал руки за спину и неспешной, ленивой походкой спустился по каменным ступеням.

— Ка... то есть, Вейн, — вовремя поправила себя Элара.

Она обернулась и мягко, лучезарно улыбнулась мне. Её ясные глаза были совершенно чистыми и сухими, в них не осталось ни капли той меланхолии или страха, что окутывали её минуту назад. Эта её способность сиять вопреки всей окружающей грязи одновременно восхищала и злила меня.