Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 3)

Валерия ответила, сурово нахмурившись: — Кто-то доложил о жестоком убийстве на улице Четырёх ветров. Поскольку в том квартале тайно селятся советники и лазутчики Кронпринца Даэна Рейна, это дело государственной важности. Отец вместе с судьями из Алой Канцелярии немедленно отправился туда для расследования.

При упоминании Восточного Дворца и людей Кронпринца на её лице промелькнуло явное, нескрываемое презрение.

Я мгновенно вспомнила, в каком виде Каллум вернулся на рассвете — как он хладнокровно отмывал руки от чужой крови и менял испачканные одежды. В моей голове всё окончательно встало на свои места, пазл сложился, но я предпочла промолчать, сохранив его тайну.

Я крепко сжала ладонь мамы, не в силах скрыть свою тревогу за её изнемождённый вид.

— Мама, твои глаза совсем покраснели от слёз и усталости. Прошу тебя, иди отдохни.

Мама поправила полы моего халата, нежно пригладила растрёпанные волосы на моих висках и тихо, с глубокой материнской нежностью промолвила: — Спи спокойно, Элли, я побуду рядом с тобой.

Я прижалась головой к её тёплому плечу, чувствуя себя защищённой.

— Если ты не пойдёшь спать, то и я не смогу сомкнуть глаз, мама.

После долгих уговоров мне наконец удалось убедить маму и сестру вернуться в свои покои. Сесилия, однако, никак не могла уйти — терзаемая чувством вины за то, что не уберегла меня, она лично приготовила для меня наваристый мясной бульон и лёгкие закуски, уставив весь столик ароматными блюдами.

Сесилия бережно поднесла к моим губам ложку с тёплым бульоном, ласково улыбаясь. Заметив мой блуждающий взгляд, устремлённый на двери, она ответила на мой немой вопрос: — Я только что видела твоего брата, он стоит на галерее.

Я вспомнила сложное, полное внутренней борьбы выражение лица Юлиана, когда он столкнулся взглядом с Каллумом у повозки, и прекрасно поняла: его голова сейчас забита вопросами, на которые он отчаянно жаждет получить ответы. Некоторые вещи в этой жизни невозможно вечно избегать, да я и не собиралась скрывать правду от отца и брата до бесконечности. Судьба нашей семьи была слишком хрупкой, чтобы играть в секреты.

Закончив с бульоном, я приняла окончательное решение. Откинув лёгкое стёганое одеяло, я поднялась с постели и медленно направилась к открытой галерее.

Как я и думала, Юлиан стоял у самых ступеней, скрестив руки на груди. Его волевые брови были намертво сдвинуты к переносице, а сам он глубоко погрузился в свои невесёлые мысли.

— Брат, — негромко позвала я, подкрадываясь ближе.

Юлиан стремительно обернулся, мгновенно опустив руки: — Элли, почему ты встала с постели? Тебе ведь велели лежать!

Мои напряжённые черты лица расслабились, и я выдавила самую тёплую, безмятежную улыбку: — Мне совсем не спится. Не согласится ли мой дорогой брат составить мне компанию и немного пройтись?

В глазах Юлиана отразилась целая буря сменяющих друг друга эмоций, но в конечном итоге братская нежность взяла верх, и он покорно кивнул.

***

Юлиан Валериус

Лёгкий ветерок доносил приятную прохладу со стороны водного павильона, где среди прозрачных струй гордо и прямо высились изумрудные листья лотосов. Я шёл медленно, намеренно замедляя шаги, и неотрывно смотрел на хрупкую фигуру идущей впереди сестры. В каждом её движении сквозила незнакомая мне ранее, пугающая зрелость — моя маленькая Элли неузнаваемо изменилась, став невероятно, до дрожи проницательной.

Что на самом деле связывает её с этим парнем, именующим себя Вейном Троем? От одной мысли о нём в моей груди закипала глухая тревога. Я отчаянно не хотел, чтобы мою сестру использовали как слепое орудие в чужой, изощрённой и кровавой игре, не хотел оставлять её в неведении перед лицом надвигающейся бури.

Вдруг Элли остановилась. Она опустила взгляд на лениво плавающих в прозрачной воде золотых рыб, и сама пошла в атаку, заставив моё сердце пропустить удар: — Брат, ты ведь уже догадался, кто стоял за теми наёмниками на ночной улице, верно? Кронпринц Даэн Рейн органически не способен терпеть род Валериусов. Даже если он не уничтожит нас прямо сейчас, взойдя на трон, он всенепременно двинет силы против нашей семьи, чтобы избавить себя от малейшей угрозы своей абсолютной власти. Если отец и ты будете покорно ждать этого момента, то станет слишком поздно.

Я замер, чувствуя, как внутри всё переворачивается от её горьких, безжалостно точных слов. Справившись с нахлынувшими эмоциями, я заставил себя остановиться и улыбнуться — ласково, но с нескрываемой грустью. Я покровительственно потрепал её по голове, отчаянно пытаясь вернуть то время, когда мог защитить её от любой беды.

— Все эти дворцовые интриги и грязные игры — забота отца и моя, Элли. Молодая благородная леди не должна забивать свою прекрасную голову подобными ужасами.

Она резко повернулась ко мне, и я встретился с её ясным, решительным взглядом. Моя маленькая сестра заглянула мне в самую душу, и её ответ прозвучал подобно удару обнажённого клинка: — Когда безжалостные убийцы пытаются вырезать меня и твою невесту прямо посреди столичной улицы, это перестаёт быть делом только тебя и отца. Это вызов, на который вынужден отвечать весь наш род Валериусов. Брат, ты ведь и сам уже ищешь выход. Иначе зачем бы ты тайно расследовал местонахождение и связи Седьмого принца?

Я удивлённо взглянул на неё. Каждое её слово било наотмашь. У меня самого в голове был заготовлен целый ворох тяжёлых вопросов, я шёл сюда с твёрдым намерением устроить ей строгий допрос, но в итоге сам оказался намертво загнан в угол её пугающей проницательностью. Между членами семьи Валериусов никогда не должно быть лжи. Я не стал ничего отрицать. Лишь тяжело опёрся ладонью о резные перила мостика, признавая её право знать правду.

— Искать выходы на других принцев Империи — это лишь создание запасного варианта, не более. Мы ещё очень далеки от окончательного выбора стороны в этой грядущей бойне за престол. Но вот ты, Элли... Кажется, ты стала непозволительно близка с этим Вейном Троем.

В моём голосе, как бы я ни силился скрыть это за строгим тоном командира, сквозила глубокая, щемящая тревога за её судьбу. Я смотрел на неё и отчаянно боялся, что её чистое сердце станет разменной монетой в руках безжалостного игрока.

— Я знаю, о чём ты хочешь спросить, брат, — тихо произнесла Элли.

Летний ветер мягко колыхал полы её бледно-зелёного платья, словно пытаясь утихомирить нависшее над нами напряжение. Она повернулась и посмотрела на меня с такой абсолютной, пугающей искренностью, что у меня на мгновение перехватило дыхание: — Оглядываясь назад, на все те смертельные ловушки, в которые я попадала за последнее время, я каждый миг мысленно благословляю тот день, когда решила оставить Вейна Троя подле себя. Кем бы он ни был на самом деле, какую бы маску ни носил, он уже бесчисленное количество раз спасал мою жизнь от неминуемой гибели.

— Ни один мужчина в Остерии не станет делать что-либо, не преследуя собственной выгоды, Элли, — хмуро процедил я. — Тебе кажется, что он благороден и не требует платы за спасение, но откуда тебе знать, что его истинная цель — нечто куда более масштабное и ценное?

«Например, ты сама», — пронеслось в моих мыслях. Стоило жизни и сердцу моей маленькой сестры оказаться в руках человека с настолько пугающими, бездонными планами, как весь наш род Валериусов оказался бы намертво пойман за своё самое уязвимое место. Я просто не имел права допустить подобного.

Но Элли лишь мягко покачала головой. В её глазах вдруг зажегся нежный, но абсолютно непоколебимый, зрелый свет. Этот взгляд заставил меня потесниться в моих подозрениях и ощутить глухую беспомощность.

— Я верю ему, — твёрдо ответила она. — И я прошу тебя, брат, доверься мне хотя бы один-единственный раз.

Я пристально вгляделся в её лицо, тщетно пытаясь отыскать в нём прежнюю, наивную Элли, но передо мной стояла решительная девушка, готовая к борьбе. Я тяжело, сокрушённо вздохнул, понимая, что мои попытки оградить её от жестокого мира рушатся на глазах.

— Элли, ты идёшь по самому краю бездны, ты слишком сильно рискуешь, — вырвалось у меня из самой груди. — Неужели ты настолько хорошо знаешь, кто он такой, раз считаешь, что он заслуживает твоего безграничного доверия?

— Да, я знаю, — тихо, но совершенно непоколебимо отчеканила она.

В её голосе и затаившейся на дне зрачков скорби проскользнуло нечто такое, от чего мне стало по-настоящему не по себе. Словно она знала о Вейне Трое то, чего не ведал весь остальной мир. В её хрупкой осанке сквозила дикая, ошеломляющая готовность поставить на карту абсолютно всё. Элли выглядела так, точно собиралась во что бы то ни стало защитить наш род от неминуемой гибели и вырвать этого таинственного слугу из лап какого-то ведомого ей одной безумия.

Я посмотрел на сестру, и окончательно осознал, в какую грандиозную, смертельно опасную партию ввязалась эта хрупкая, казавшаяся такой нежной и беззащитной девушка. Моя маленькая Элли вела игру на равных с сильнейшими и самыми жестокими фигурами Империи.

— Ещё после весенней охоты я предупреждал тебя, что Вейн Трой — далеко не простой человек, — негромко произнёс я, внимательно следя за её реакцией.

Но Элли даже не дрогнула. В её облике не было ни капли девичей робости, когда она тихо, но совершенно отчётливо повторила: — Я всё знаю, брат.

На мгновение я потерял дар речи от её поразительной стойкости. Значит, её сближение с ним — это не слепая случайность, а осознанный шаг?

— Но тогда же, на мосту, — напомнил я, и мой голос приобрёл строгие, испытующие нотки, — ты уверяла меня, что способна чётко разделять обычную благодарность за спасение жизни и истинные сердечные чувства. Твои прежние слова всё ещё в силе, Элли?

Сестра слегка застыла, словно мой вопрос застал её врасплох и ударил по самому сокровенному. Это короткое, едва заметное замешательство, проскользнувшее в её глазах, не укрылось от моего пристального взгляда. Сердце болезненной хваткой сжала тревога: она уже переступила эту черту, сама того не замечая. Она впускала этого человека в свою душу.

Я помолчал, собираясь с мыслями, а затем принял тяжёлое решение. Чтобы спасти её, я должен был открыть ту жуткую правду, которую мы с отцом так тщательно скрывали от посторонних ушей. Она обязана понять, с кем имеет дело.

— Знаешь ли ты, почему мы с отцом до сих пор колеблемся и не решаемся сделать окончательный выбор в пользу кого-то из наследников? — я выдержал паузу, всматриваясь в её бледное лицо, и заговорил ещё тише, отчего мой голос сделался глухим: — Жена покойного принца Оливера Рейна была признанной красавицей Империи и приходилась нынешнему Императору Октавиану Рейну невесткой. Позже, когда Его Величество взошёл на престол, принц Оливер скоропостижно и весьма загадочно скончался. Император Октавиан безжалостно забрал вдову своего брата, запер её в дальних, охраняемых покоях внутреннего дворца и силой заставил родить ему ребёнка... Этим самым ребёнком и стал Седьмой принц, Каллум Рейн.

Элли резко вскинула голову, уставившись на меня с неподдельным шоком и абсолютным неверием в широко распахнутых глазах.

— К несчастью, владыки Остерии ветрены и безжалостны, — с горькой, циничной усмешкой продолжил я, раскрывая перед ней самые грязные тайны правящей династии. — Женщину, которую нынешний Император с таким остервенением отнимал у мертвеца, через несколько лет пресыщения просто выбросили, словно старое, поношенное платье.

Мой голос упал до зловещего шёпота, обнажая перед сестрой всю суть чудовищного происхождения её «слуги»: — Седьмой принц — плод запретного, постыдного союза между повелителем и его невесткой, рождённый в промёрзших стенах Холодного дворца. С самого первого дня своего появления на свет Каллум Рейн не знал ни признания, ни родительской любви, ни благословения этого мира. Он вырос в кромешной, ядовитой тьме, Элли.

Я тяжело вздохнул.

— Связать судьбу нашего рода с подобным принцем... — я горько покачал головой, чувствуя, как леденеет кровь от одной лишь мысли о таком союзе. — Это значит не просто вступить в опасную политическую игру, Элли. Это значит открыто и безоговорочно пойти против всех законов морали, священных устоев и добродетели, которым веками учил нас этот мир. В глазах всей Остерии он — ходячее проклятие, рождённое в грехе, и любой, кто рискнёт встать под его знамёна, неизбежно будет признан отступником и уничтожен вместе с ним.

***

Элара Валериус

Моё сердце затопила глухая, невыносимая боль, словно в самой груди бесконечно расширялась ледяная пустота, сквозь которую завывал нещадный зимний ветер. Теперь я наконец поняла, почему в своей прошлой жизни, как бы ни пыталась, не сумела отыскать ни единого упоминания о происхождении Каллума Рейна. Он был несчастным плодом императорского насилия и коварства, рождённым с первородным грехом, который клеймом выжгли на его судьбе.

В той, прежней реальности он безжалостно пролил кровь своего брата и отца. Но разве у него оставался выбор? Кронпринц Даэн Рейн жаждал его смерти и гибели его матери, а собственный лицемерный родитель наградил его самой грязной, безумной кровью в этой Империи. Глаза обожгло непролитыми слёзами.

Юлиан медленно повернулся ко мне и тихо, со скрытой грустью спросил: — Теперь... тебе страшно, Элли?

Я отрицательно покачала головой. Страх? Нет. Единственное, что разрывало мою грудь в этот миг, — это всепоглощающая, щемящая скорбь.

— Человек не властен выбирать своё рождение, и в этом нет его вины, — я сглотнула подступивший к горлу горький комок, а мой взгляд наполнился ярким, решительным светом. — Если я отрекусь от всего, что он сделал для меня, лишь из-за его проклятого происхождения, это докажет, что он роковым образом ошибся во мне. Что я недостойна его защиты. Я верю, брат. Верю, что он сумеет подняться вопреки любому шторму и однажды станет править этим миром.

Это было единственное знание, в котором я никогда не сомневалась.

Юлиан всегда был честным, благородным и невероятно проницательным воином. Даже понимая, какого опасного человека я укрыла под крышей нашего дома и какую безумную партию затеяла, он не стал винить меня.

— Я знаю, что ты отчаянно ищешь спасения для рода Валериусов, Элли, и я обещаю тщательно обдумать твои слова, — спокойно, с истинно братской мягкостью произнёс Юлиан. — Но ты должна уяснить: раз я сумел докопаться до подлинного имени Вейна Троя, рано или поздно это сделают и другие. Самое страшное препятствие на твоём пути — это вовсе не я. Ситуация при дворе меняется со скоростью молнии. Брат просит тебя лишь об одном: не позволь этому кровавому водовороту затянуть тебя на самое дно. Никогда.

***

Летние ивы колыхались, точно зелёный шёлк, полуденный ветер покрывал водную гладь пруда мелкой рябью, а безжалостное солнце рассыпало по воде слепящие искры. После ухода Юлиана я ещё долго стояла в полном одиночестве на деревянной галерее. Облокотившись на резные перила, я бездумно всматривалась в мерцающую поверхность воды, полностью потерявшись в лабиринте собственных мыслей.

Внезапно со спины раздались неторопливые, тихие шаги. Мгновением позже на зеркальной поверхности пруда проступило безупречно красивое, но холодное отражение Каллума. Под широкими листьями лотосов испуганно брызнули в стороны пёстрые карпы, и этот прекрасный, похожий на лик божества образ в воде разбился на осколки.

Я резко обернулась, всматриваясь в его точёный профиль.

— Каллум? — сорвалось с моих губ. — Почему ты здесь?

Всякий раз, когда чувства переполняли меня через край, я невольно называла его по настоящему имени, напрочь забывая про вымышленное имя слуги.

— Я позабыл отдать молодой госпоже её снадобье, — Каллум лениво покрутил в ладони маленькую баночку с мазью. Он долго, не мигая, в упор рассматривал моё лицо, а затем его красивые брови недовольно сошлись у переносицы. — Отчего у моей госпожи такой сокрушённый вид? Неужели кто-то посмел обидеть вас?

В его голосе проскользнула едва уловимая, но смертельно опасная угроза. Если Юлиан позволил себе сказать лишнее и ранить меня, Каллум не колеблясь пустил бы в ход клинки.

— Со мной и моими близкими всё в порядке, не смей говорить в таком тоне, — я строго посмотрела на него, но мой взгляд тут же невольно смягчился. Моё сердце вновь заныло от тупой боли при мысли о том ужасающем прошлом, которое ему пришлось пережить.

Каллум никогда не дорожил собственным телом, не ценил свою жизнь, а его безразличие к себе граничило с изощрённым самоистязанием. Мне казалось, что будь у него выбор, он предпочёл бы вовсе не являться в этот порочный мир ради бесконечных страданий.

— Какая жалость, — тихо вздохнула я, чувствуя, как печаль сдавливает грудь. — Тот виноградный творог, что я купила для тебя вчера…, всё пропало во время ночной суматохи.

Каллум лишь пренебрежительно усмехнулся, дёрнув уголком губ: — Пропал так пропал. Стоит ли так убиваться из-за подобной чепухи?

Я медленно покачала головой: — Я убиваюсь вовсе не из-за сладости.

Я просто до безумия хотела, чтобы он попробовал хоть каплю чего-то по-настоящему сладкого в этой жизни. Его ожесточённое сердце испило слишком много горечи.

Густые листья лотосов у самого мостика шумно колыхались от порывов ветра. Пытаясь отвлечься, я протянула руку, намереваясь сорвать ближайший листок лотоса. Но моё левое плечо всё ещё было изранено, и неосторожное движение неминуемо отозвалось резкой болью. Стоило мне сдавленно охнуть и приподняться на цыпочки, как из-за моей спины протянулась длинная, изящная рука Каллума. Раздался звонкий щелчок, и он без труда сорвал для меня тяжёлый изумрудный листок лотоса.

Каллум легонько коснулся прохладным стеблем моего лба и насмешливо, с привычной ледяной укоризной произнёс: — Неужели моя госпожа так страстно желает, чтобы её рана никогда не затянулась?

Я забрала листок лотоса из его пальцев, сорвала лотосовую коробочку и, облокотившись на узорчатые перила, принялась сосредоточенно очищать семена. Мои пальцы на фоне изумрудной зелени казались ещё бледнее, чем сами сердцевины лотоса. Бережно очистив несколько круглых семян, я выложила их на чистый лист и протянула Каллуму: — Это тебе. Ешь.

Холодная улыбка мгновенно исчезла с его лица. Каллум долго, не отрываясь, всматривался в мои глаза, словно искал в этом простом жесте скрытый подвох. Наконец он взял одно семечко и отправил его в рот, тщательно разжёвывая даже самую горькую зелёную сердцевину.

— Сладко? — тихо спросила я, придерживая края листа.

Каллум замер, смакуя первозданную сладость, смешавшуюся с едва уловимой травянистой горчинкой на языке. Он опасно сузил свои янтарные глаза и хрипло ответил: — Сладко.

Я мягко улыбнулась и вернулась к своему занятию. Оказалось, что даже без ядовитого воздействия Пыльцы Слепого Искушения, вот так просто стоять рядом и молча наблюдать за ним — это ни с чем не сравнимое блаженство.

— Отчего моя госпожа сегодня так заботлива ко мне? — внезапно спросил Каллум.

Я не стала поднимать головы, очищая очередное семечко, и лишь едва слышно обронила: — Потому что ты этого заслуживаешь.

Каллум издал короткий звук, похожий на тихий смешок, и добавил со своей привычной, пугающей небрежностью: — В таком случае моей госпоже придётся всегда быть ко мне доброй. Если наступит день, когда я вам наскучу или вы решите отвернуться от меня, я убью...

Он опять принимался за свои безумные, кровожадные речи. Я недовольно фыркнула, прерывая его на полуслове: — И кого же ты убьёшь?

Каллум тихо, низко рассмеялся — в этом смехе сквозило пугающее торжество и ненасытная, болезненная жадность. Он взял с листа ещё одно семечко, неторопливо отправил его в рот и принялся медленно раскусывать, глядя на меня с такой щемящей, почти пугающей нежностью, от которой перехватывало дыхание: — Вас убить у меня ни за что не поднимется рука, моя госпожа. Так что в этот день мне придётся убить самого себя.

Плюх.

Наполовину очищенное семечко выскользнуло из моих онемевших пальцев. Оно глухо стукнулось о деревянный настил галереи, покатилось к самому краю и с тихим всплеском кануло в бездонную глубину пруда.

Каллум замер, неотрывно всматриваясь в моё лицо, словно пытался запечатлеть в памяти каждую чёрточку моих черт, а затем его красивые губы тронула мимолётная, пугающе беззаботная улыбка.

— Я лишь поддразниваю вас, моя госпожа. Ведь если я умру, кто тогда станет развлекать вас и безропотно сносить ваши капризы?

Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я слишком хорошо знала — в его устах это не было обычной шуткой. В этом безумном, погрязшем во грехе мире не существовало злодеяния, святотатства или безумия, на которое Каллум не осмелился бы пойти. Было лишь то, чего он сам не желал совершать. Его жизнь висела на волоске, и он готов был оборвать её в любой миг, не моргнув и глазом.

— Перестань. Не смей шутить подобными вещами, — я крепче сжала в пальцах наполовину очищенный лотосовый плод, отчаянно пытаясь усмирить внутреннюю дрожь и вернуть себе прежнее самообладание. Посмотрев ему прямо в глаза, я произнесла со всей серьёзностью, на какую была способна: — Нет ничего ценнее и важнее, чем жить. Слышишь? Жить вопреки всему. Забудь эти страшные слова и никогда, слышишь, никогда больше не смей даже думать о смерти.

Каллум притих, неотрывно созерцая мои слегка нахмуренные брови, и на самом дне его тёмных, непроницаемых зрачков, где обычно клубился непроглядный мрак, промелькнула едва заметная, ласковая рябь.

Он медленно перекатил в изящных пальцах глиняную баночку с целебной мазью.

— Как прикажете, моя госпожа. Но тогда и вы никогда не давайте мне повода для подобных мыслей.

Я прекрасно понимала, что не смогу укротить весь тот хаос и безумные помыслы, что ежечасно рождались в его израненной голове. Но пока я жива, пока я стою рядом с ним под этим безжалостным солнцем, я буду раз за разом вытаскивать его из цепких лап бездны.

Успокоив дыхание, я аккуратно дочистила последние лотосовые семена, бережно выложила их на сочный лист прямо перед ним и протянула открытую ладонь: — Лотос — тебе, а снадобье отдай мне.

Каллум послушно опустил взгляд. Его пальцы, лениво вертевшие сосуд, замерли, и он аккуратно переложил прохладную баночку в мою руку. Убирая ладонь, он словно невзначай, едва уловимым скользящим движением коснулся кончиками пальцев моей кожи, оставив за собой шлейф обжигающего тепла.

— Наносить дважды в день, на рассвете и на закате, — его глаза лукаво блеснули, когда он искоса взглянул на меня, добавив с притворной строгостью: — Но, если я буду втирать мазь лично, целебный эффект наступит куда быстрее.

Наш островок тишины укутал густой, освежающий аромат лотосовых листьев, поднимавшийся над зеркальной гладью пруда. Этот чистый запах проникал в самую душу, принося мимолётное умиротворение посреди грядущей дворцовой бури.

— Каллум... — выдохнула я едва слышно, заставив его повернуться ко мне. Я посмотрела на него сквозь пелену подступающих слёз: — Я так давно хотела сказать тебе это... Вместо того чтобы сокрушать этот мир и искать безжалостной гибели ради кого-то, я бы всем сердцем пожелала увидеть, как ты живёшь. Живёшь ради кого-то, бережешь себя и наконец обретаешь покой.

В этот миг во мне вспыхнуло безумное, отчаянное желание: мне захотелось во что бы то ни стало сокрушить всю ту тьму, что сковала его измученное сердце, зажечь в его глазах далёкие звёзды и ясный лунный свет, заставив их сиять чистым, первозданным блеском.

И если этот порочный мир не способен принять и полюбить его, если Остерии суждено содрогнуться от его поступи... Что ж, пусть тогда вся вселенная трепещет и падает ниц от страха перед его абсолютным величием, пока я храню его истерзанную душу.

***

Каллум Рейн

Когда Элара ушла, я остался стоять на деревянной галерее в полном одиночестве. Я поднял оставленное ею семечко лотоса и медленно положил его в рот, бережно — словно величайшую, хрупкую драгоценность — смакуя в мыслях каждое её тихое, нежное слово.

Удивительно, но я совершенно не почувствовал привычной, въевшейся в подкорку горечи лотосовой сердцевины. На языке расплывалась лишь чистая, невозможная ранее сладость.