Невеста безумного тирана: Спасти злодея (книга 3)

Я подошёл вплотную, почти лишая её воздуха, и неторопливо поднял руку. Мои пальцы коснулись её макушки, тщательно, резким движением стряхивая невидимые пылинки — я буквально выжигал, стирал чужой, оскверняющий след с её волос. Всё, чего касались другие, мгновенно становилось для меня грязным.

— Что не так с моими волосами? — в замешательстве спросила Элара, удивлённо приподняв руку и ощупывая собственную голову.

Она наивно заозиралась по сторонам, решив, должно быть, что пока спускалась по старой башне, зацепила волосами паутину или на неё посыпалась вековая пыль. Эта её трогательная слепота к моим истинным мотивам заставила мою губу дрогнуть в усмешке.

— Моей госпоже стоит считать себя величайшей счастливицей из-за того, что я прямо сейчас нахожусь в исключительно благодушном настроении, — я лениво щёлкнул ногтем по изящным шпилькам в её причёске, заставив их тонко звякнуть, и небрежно добавил: — В следующий раз я могу оказаться далеко не так снисходителен к чужим прикосновениям.

— И как долго продлится это твоё «настроение» до следующего раза? — Элара весело прищурилась.

По её торжествующему лицу я без труда прочитал её наивные, глупые мысли. Моя маленькая госпожа решила, что раз уж она так долго позволяла мне «тиранить» себя на вершине башни и даже одарила поцелуем, то этого сладкого откупа мне гарантированно хватит на полгода, а то и на целый год вперёд. Какое восхитительное, глупое заблуждение.

Заметив этот её мысленный триумф, я скользнул взглядом по её лицу и лениво, с явной издёвкой произнёс:

— О, моя госпожа слишком многого требует от такого непостоянного и капризного человека, как я. Не стоит надеяться, что я смогу держать себя в руках дольше, чем до завтрашнего утра. Если только...

Я многозначительно опустил взгляд ниже, на её всё ещё припухшие, восхитительно розовые губы, и моя улыбка стала хищной и обещающей. Если она хочет покоя, ей придётся платить за него каждый день. И плата эта будет очень личной.

***

Евнух Северус

В замке Императорского дворца Башня Лазурного Небосвода была окружена тройным кольцом гвардейцев, сквозь которое не могла бы пролететь и птица. Я замер в густой тени у расколотых лунным светом колонн, превратившись в безмолвное эхо, и со страхом наблюдал за разворачивающимся спектаклем.

Императрица Беатрис, облачённая в тяжёлое, расшитое золотыми нитями парадное одеяние с узором феникса, стояла подле правителя. Вместе они созерцали, как за высокими окнами в чернильном небе Остерии медленно рассеивались далёкие воздушные фонари. Тонкие, бледные пальцы её величества мерно и мягко массировали напряжённые плечи монарха, словно убаюкивая дремлющего в нём зверя.

Наконец, тяжёлый, давящий взгляд Императора обратился к лицу супруги. На её коже не было кричащих белил или вычурных румян — она сохраняла своё естественное, строгое и благородное величие, не пытаясь молодиться или отчаянно вымаливать крохи монаршей милости. Я знал, что эта холодная, безмятежная красота пробудила в израненной заговорами душе повелителя редкие, призрачные воспоминания об их далёкой юности. Насмотревшись за долгие годы на слащавое лицемерие фальшивых наложниц и удушающие амбиции знатных родов, стареющий Император с каждым годом всё сильнее ценил эту леденящую, покойную сдержанность своей супруги.

Суровые, изрезанные глубокими морщинами черты его лица смягчились. Повелитель накрыл ладонью бледную руку Императрицы и глухо выдохнул: — Кронпринц Даэн столь бездарен и слаб... Это доставляет тебе слишком много хлопот, Беатрис.

— Это мой долг перед Остерией, Ваше Величество. Каким бы тяжким ни было моё бремя, оно никогда не сравнится с той сокрушительной ношей, что лежит на ваших плечах, — лицо Императрицы оставалось безупречной фарфоровой маской. Она продолжала растирать его плечи с выверенным, усыпляющим бдительность давлением. — Даэн до глубины души почитает своего отца, просто этот глупый мальчик совершенно не умеет выражать свои чувства. Вчера он сокрушался и говорил, что как только объявятся хоть какие-то вести о местонахождении Седьмого принца, у него наконец появится верный соратник, способный разделить с ним заботы о благе Вашего Величества.

При этих словах у меня, затаившего дыхание в углу зала, судорожно дёрнулась бровь. Сердце испуганно пропустило удар, а по спине покатился леденящий пот.

Неужели Императрица сошла с ума? В какую бездну она толкает нас всех?

Третий принц был слабоумен от рождения, Восьмому едва исполнилось два месяца от роду, и только Седьмой принц — проклятый Каллум Рейн — оставался единственным, по-настоящему смертоносным и непобедимым соперником для её собственного сына. Вместо того чтобы безжалостно выжечь любые упоминания о Каллуме и раздавить род Валериусов, Императрица сама, своими руками вкладывала в уши Императора весть о том, что этот монстр всё ещё жив!

— Седьмой принц?

Его седые брови грозно сошлись у переносицы.

— Разве Алая Канцелярия не докладывала мне, что когда госпожа Алаира бежала из дворца, её отряд был полностью уничтожен наёмниками, а Седьмой принц погиб, и не осталось даже тела?

Императрица Беатрис скорбно опустила глаза.

— Алая Канцелярия и впрямь закрыла то дело с таким вердиктом... Однако Генерал Дамиан Валериус ведёт тайное расследование уже так долго, что, полагаю, со дня на день нас ждут весьма поразительные новости...

— Дамиан Валериус? — Император резко перехватил руку супруги, прерывая массаж. Воцарилась удушающая, звенящая тишина, в которой, казалось, застыл сам воздух. — Значит, и этот старый волк Валериус замешан в деле?

Осознав, что «сболтнула лишнее», Императрица Беатрис мгновенно изменилась в лице. В её глазах промелькнул идеально разыгранный, фальшивый испуг. Она поспешно отступила на шаг, шёлковые полы её золотого платья зашуршали по каменным плитам, и она смиренно опустилась на колени.

— Я оговорилась, повелитель, молю о прощении за свой длинный язык! Пару дней назад, когда Даэн приходил выказать мне почтение, я краем уха услышала, будто Генерал Валериус тайно прочёсывает границы в поисках следов Седьмого принца. Я наивно полагала, что Генерал исполняет ваш секретный приказ...

Слушая этот безупречный, ядовитый диалог, я наконец осознал всю гениальность замысла её величества. Даже в моей гнилой, повидавшей виды душе евнуха вспыхнуло искреннее, трепетное восхищение: эта стратегия отвода удара и перенаправления чужого гнева была поистине шедевром дворцового коварства.

Император Остерии был патологически, безумно подозрителен. Стареющий правитель одинаково яростно опасался, как слишком влиятельных министров, чьи ратные подвиги могли затмить блеск короны, так и собственных подрастающих сыновей. В этой империи власть могла быть только милостиво дарована лично Императором — любого, кто дерзал протянуть к ней руки самостоятельно, ждала немедленная смерть. Иначе как, по-вашему, погибли все предыдущие претенденты на престол? Их кости давно сгнили в безымянных могилах.

Всего одной лёгкой, изящной фразой Императрица намертво связала могущественный, командующий армией род Валериусов с изгнанным, смертельно опасным Седьмым принцем. Она с точностью хирурга надавила на самую болезненную рану Императора, пробуждая в его сердце дремавшую тираническую ярость. Теперь Генерал Дамиан Валериус в глазах монарха превратился в государственного изменника, тайно взращивающего себе нового господина.

— Довольно. Поднимись, — глухо бросил Император.

Он принялся медленно, зловеще крутить массивный перстень на большом пальце, погрузившись в тяжёлые думы. Спустя бесконечно долгую минуту он поднялся с кресла и, не глядя на супругу, отрезал: — Я утомлён. Императрице тоже стоит идти отдохнуть.

— Покорная слуга покидает вас, Ваше Величество, — Императрица Беатрис склонилась в безупречном, низком поклоне.

Но когда двери за правителем захлопнулись, и она медленно подняла голову, на её лице не осталось и следа от прежней покорности или страха. По фарфоровой коже разлилось леденящее, пугающее равнодушие, граничащее с абсолютной, безжалостной жестокостью. Паутина была соткана, и жертве оставалось лишь ждать своего палача.

***

Каллум Рейн

Ночью шёл мелкий, затяжной дождь. К утру сизая каменная брусчатка Остерхольда всё ещё оставалась сырой, а в грязных переулках и тупиках столичных улиц сиротливо валялись размокшие ошмётки праздничных воздушных фонарей желаний — жалкие остатки чужих несбывшихся надежд.

Я небрежно крутил в пальцах крупную виноградину с плотной фиолетовой кожицей. Некоторое время я созерцал хмурое небо Остерии, а затем с холодным презрением обронил: — Бран, в следующий раз выбери для продажи другой товар. Этот виноград слишком кислый.

Заметив мой непредсказуемый настрой, Бран внутренне содрогнулся — я буквально кожей ощущал его растущую растерянность. Он-то наверняка считал свой выбор верхом гениальности. Эти кислые, незрелые ягоды он отбирал специально: будь виноград в его корзине сладким и спелым, толпа обывателей мигом раскупала бы его, а это мешало бы незаметно обмениваться тайными посланиями с нашей шпионской сетью. Его мелочная конспиративная логика была безупречной, но сегодня эта возня меня лишь раздражала.

Я ушёл в свои покои и плотно запер за собой дверь, полностью отсекая раздражающий внешний мир. Из самой сердцевины грозди я аккуратно извлёк тончайший слой промасленной бумаги, в которую была завёрнута записка. Мой взгляд равнодушно скользнул по строчкам, мгновенно считывая зашифрованный доклад, после чего я поднёс обрывок к горящему фитилю подсвечника. Стоило мне разжать пальцы, как объятый пламенем клочок медленно опустился на пол, в секунду превратившись в горстку невесомого чёрного пепла.

На небольшом столике лежал кусок чёрного обсидиана размером с ладонь, над которым я трудился в последнее время. Снизу камень уже имел ровные, чёткие квадратные грани, а сверху угадывались контуры полулежащей человеческой фигуры — её изящный, изгибающийся силуэт едва заметно проступал сквозь грубые сколы. Работа была выполнена лишь в общих чертах и всё ещё требовала ювелирной, искусной огранки.

Я взял угловатый, холодный камень в руку, медленно потирая и прокручивая его между пальцами, позволяя острым краям слегка впиваться в кожу. Когда эта статуэтка будет полностью завершена, мне настанет пора покинуть Остерхольд и сбросить эту опостылевшую маску слуги.

На мгновение в груди зашевелилось что-то странное... глупая привязанность? Нежелание расставаться? Но это мимолётное чувство лопнуло и исчезло без следа, словно пустые пузыри на воде. Разве моё сердце способно на подобную чушь? Если мне придётся уйти, я не стану страдать в одиночестве. Я просто заберу её с собой. Утащу в свою беспросветную тьму, из которой ей уже никогда не выбраться.

Я опёрся подбородком о ладонь, опустил глаза и тихо, зловеще рассмеялся. Мои глаза сузились, а на губах заиграла безумная, торжествующая улыбка. В конце концов, моя драгоценная Элара сама пообещала, что останется со мной, верно? А я очень не люблю, когда нарушают данные мне клятвы.

Глава 6

Генерал Дамиан Валериус

Когда утреннее заседание совета подошло к концу, гражданские и военные чины вереницей потянулись прочь из главного зала. Тяжёлые шаги сотен людей гулко отдавались под мраморными сводами, но моё сердце точило глухое, леденящее предчувствие.

— Генерал, генерал Валериус, умоляю, задержитесь!

Ко мне, семеня и низко кланяясь, приблизился старый евнух. Его угодливая, скользкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Его Величество передал устное повеление. Повелитель просит господина генерала пройти в Малые покои для личной беседы.

Я подавил секундное удивление, до боли стиснув зубы. Поправив парадный шлем, я развернулся и размашистым, твёрдым шагом направился к личным покоям Императора. Каждое приглашение к венценосному безумцу в последнее время напоминало прогулку по самому краю бездны.

После того как страж выкрикнул моё имя, я переступил порог залы и преклонил колено в глубоком поклоне. Лишь подняв голову, я обнаружил, что в покоях я не один. По левую сторону, вальяжно откинувшись в кресле, восседал сам Верховный канцлер Август. Старик опирался на гладкий набалдашник своей трости из фиолетового сандала и, заметив меня, едва заметно, высокомерно кивнул в знак приветствия.

А у самого стола, плавно растирая тушь для писем подле Императора, замер тот, чьё присутствие всегда пахло кровью и пытками — неуловимый глава дворцовых евнухов, Северус. Атмосфера в зальной комнате была удушающей, пропитанной невидимым ядом чужих интриг.

— Генерал Валериус, поднимитесь, — глубокий, рокочущий голос Императора заставил волоски на моей шее встать дыбом.

Повелитель жестом приказал слугам принести для меня стул, после чего произнёс с притворной, почти отеческой теплотой:

— Вы двое — главные столпы моей империи, её верный клинок и её мудрый разум. Вы трудились не покладая рук все эти годы, буквально сгорая на службе Остерии день и ночь.

Я сел, слегка отступив назад, прекрасно понимая: Император вызвал нас вовсе не ради пустой похвалы. В этом проклятом дворце каждое слово правителя, обращённое к подданным, подобно острому ножу, медленно скребущему по костям. За этой благосклонностью всегда прятался занесённый палаческий топор.

Я придал своему лицу выражение глубочайшего, смиренного почтения и ответил:

— Я бесконечно благодарен, что Ваше Величество не отвергает мою преданность. Есть хлеб государя и делить с ним его тревоги — священный долг этого слуги.

Император сокрушённо покачал головой, и на его изрезанном морщинами лице промелькнула тень фальшивой печали:

— Минувшей ночью мне явился тяжёлый сон. Мне привиделось, будто ты, мой верный Дамиан, беззвучно упрекаешь меня за непосильную ношу, возложенную на твои плечи. Снабжение столичной гвардии, укрепление оборонительных рубежей Остерхольда, да ещё и бесконечная помощь Алой Канцелярии в расследовании тайных заговоров... У тебя ведь совсем не остаётся времени на собственную семью. Проснувшись, я ощутил укол глубокого стыда.

Прежде чем я успел вставить хоть слово оправдания, Император издал долгий, мучительный вздох и продолжил свой смертоносный монолог:

— Мой генерал — редчайший военный гений, какого Империя Остерия не видела уже сотню лет. Если ты упадёшь замертво от этого изнурения, боюсь, весь мир проклянёт меня за жестокость к верным соратникам. Поэтому мы с канцлером Августом пришли к решению... Что, если наш министр по налогам и сборам Олден Граль и евнух Северус возьмут на себя часть твоих обязанностей, чтобы разделить эту неподъёмную ношу?

Услышав это, я резко вскинул голову. Кулаки под тяжёлыми рукавами до боли сжались, а ногти вонзились в ладони.

Разделить ношу? Какой изощрённый, подлый удар под дых!

Как мог я, старый военный волк, не понять истинный смысл этой высочайшей милости? Когда Император приставляет к боевому генералу трусливого чиновника-финансиста и зловещего дворцового кастрата под предлогом «помощи», это означает лишь одно — у меня отнимают власть. Меня лишают контроля над армией, окружая шпионами со всех сторон и связывая по рукам и ногам.

— Генералу Валериусу не стоит беспокоиться, — внезапно подал голос Северус, сузив свои змеиные, полные скрытой угрозы глаза. На его бледных губах заиграла едва заметная, хищная усмешка. — Пусть сейчас я всего лишь скромный слуга во дворце, но в юности я и сам прошёл через суровое пламя войны. Я кое-что смыслю в военных делах и тактике.

Услышав это высокомерное заявление о его армейском прошлом, я одарил евнуха леденящим, оценивающим взглядом. Его лицо действительно казалось мне смутно знакомым, хотя я никак не мог вспомнить, в рядах какого именно полка видел этого человека. Мужчина с боевым прошлым, добровольно или силой ставший дворцовым кастратом... Это могло означать лишь одно: когда-то он совершил чудовищное, позорное преступление и смыл свой грех ценой собственного мужества. Моё нутро воина содрогнулось от глубинного отвращения. Я искренне презирал подобных тварей.

Я ничего не ответил этому псу, вместо этого переведя тяжёлый взгляд на канцлера Августа. Не только потому, что наши семьи издавна связывали добрые узы, но и потому, что этот старик обладал колоссальным весом во дворце — его единственное слово могло в корне изменить ход событий. Однако канцлер лишь молча перебирал пальцами гладкий набалдашник своей сандаловой трости, храня абсолютное, ледяное спокойствие. Он предал меня. Или просто молча спасал собственную шкуру от монаршего гнева.

— Что ж, раз государственные дела улажены, пора позаботиться и о семейных узах моих верных министров, — Император тихо, торжествующе рассмеялся и медленно поднялся со своего трона. — Я наслышан, что Адриан Август, наследник нашего достопочтенного канцлера, вырос человеком благородным, скромным и добродетельным. А твоя младшая дочь, Элара Валериус, славится умом и редкой красотой. Я желаю скрепить этот союз священными узами брака, дабы намертво укрепить дружбу между вашими великими домами. Что скажете?

В этот миг земля ушла у меня из-под ног, а в ушах зашумела кровь. Вся мозаика этого страшного дня мгновенно сложилась в моей голове, являя жуткую картину.

Мой род Валериусов верой и правдой служил короне поколениями. Единственной причиной, способной заставить Императора действовать столь осторожно, коварно и безжалостно, было существование проклятого Седьмого принца. И этот принудительный брак, как и лишение меня единоличного командования — не милость. Это изощрённый капкан, замаскированный под благословение. Предупреждение о том, что петля на наших шеях уже затягивается, и один неверный шаг приведёт к немедленной казни всей моей семьи.

За высокими окнами дворца тяжёлые, свинцовые тучи окончательно затянули солнце, погружая Остерхольд во мрак и отбрасывая на холодные мраморные плиты зловещие, скользящие тени. Надвигалась буря, которая грозила похоронить нас всех.

***

Элара Валериус

В нашем доме всегда царили строгие, но на редкость тёплые и гармоничные обычаи. Несмотря на то что мой старший брат Юлиан уже обзавёлся собственной семьёй и отдельным крылом, он неизменно каждое утро приводил свою молодую супругу в главное поместье, чтобы разделить с нами утреннюю трапезу.

В час Утренней Зари я сидела за столом, задумчиво разглядывая пустующее место во главе стола.

— А где отец? — спросила я, подняв глаза на брата.

Юлиан, только что сменивший тренировочный доспех на лёгкую домашнюю одежду, как раз затягивал кожаные наручи на запястьях.

— После утреннего совета Император приказал отцу и канцлеру Августу остаться, — ответил он, нахмурившись. — Похоже, назревают какие-то важные государственные дела.

— Обоим? И гражданскому канцлеру, и верховному генералу?

— Да. Им обоим.

Услышав это, я погрузилась в тяжёлые думы. На границах Империи Остерия сейчас было спокойно, ни войн, ни стихийных бедствий не предвиделось. Какая же скрытая угроза могла заставить правителя одновременно призвать к себе и щит, и разум государства?

Как говорится, помыслы венценосцев — это тёмная, непредсказуемая бездна. Брат тоже явно тревожился. Наспех проглотив пару ложек мясного бульона, он поднялся, чтобы снова переодеться в парадный камзол и немедленно отбыть по делам. У него даже не осталось мыслей и времени, чтобы отведать нежные пирожные с багровой бобовой начинкой, которые его жена, Сесилия, приготовила сегодня своими руками.

Разглядывая нетронутое блюдо на столе, Сесилия не смогла скрыть промелькнувшую в её глазах горькую обиду. Я прекрасно понимала её: она только недавно переступила порог нашего дома и сейчас больше всего нуждалась в тепле, внимании и поддержке.

Я мягко улыбнулась и подсела ближе: — Сестра, твои пирожные пахнут так сладко и пленительно. Не откажешь ли ты мне в любезности и не научишь ли меня их готовить?

Лицо Сесилии тут же просветлело, и она кротко кивнула: — Разумеется, Элли. С радостью.

Рецепт этих пирожных в форме цветов персика требовал самых простых ингредиентов, но в него нужно было вложить всю душу. Начинку из багровых бобов, долго томлённую в сахарном сиропе, мы аккуратно завернули в податливое, белоснежное рисовое тесто, а затем с помощью деревянных форм придали им вид распускающихся бутонов. Сердцевину каждого цветка Сесилия украсила крупицами золотистого солёного желтка. Получилось изысканное, нежно-розовое лакомство.

Облив одно из них густым цветочным мёдом, я осторожно откусила кусочек. На мой вкус, вышло приторно, но невероятно ароматно — этот вкус буквально обволакивал нёбо, оставляя долгое, томительное послевкусие.

Сесилия достала шёлковый платок, бережно стирая следы муки со своих тонких пальцев, и заговорщически прищурилась: — В народе говорят: «Омыть руки, чтобы приготовить суп — удел любящей женщины». Наша дорогая Элли вдруг решила освоить кулинарное искусство... Неужели в твоём сердце наконец появился кто-то особенный?

Моё сердце, которое в обеих моих жизнях никогда не смело биться ради любви — сожжённое и надломленное ужасами прошлого, — вдруг болезненно и яростно пропустило удар. В груди разлился пугающий, обжигающий жар.

— Это для матушки, — поспешно солгала я, низко опуская голову и пряча вспыхнувший румянец.

Я принялась торопливо раскладывать тёплые персиковые пирожные по двум плетёным коробкам для еды: — И ещё одну порцию... я оставлю себе.

Сесилия лишь понимающе улыбнулась, не став допытываться до моей тайны.

***

Дорога из западного флигеля обратно в главное поместье пролегала через тенистый сад у горного пруда. Едва ступив на каменную дорожку, я замерла: на горбатом мостике, прямо посреди ковра из цветущих лотосов, стоял он.

Каллум Рейн.

Он лениво, меланхолично бросал в воду горсти корма для кои. В лучах яркого летнего солнца его идеальные пальцы казались выточенными из холодного, белого мрамора. В последнее время он почти не покидал стен поместья, и эта его покорность пугала меня. Я слишком хорошо знала: подобное абсолютное затишье в его исполнении — лишь удушающая тишина перед сокрушительным, кровавым штормом. Если верить безжалостной хронологии моей прошлой жизни, времени у нас оставалось совсем немного. Петля Остерхольда уже затягивалась.

Пока я стояла, затаив дыхание, Каллум, словно почувствовав мой взгляд своим хищным чутьём, медленно обернулся.

Солнце в этот миг было ослепительно ярким. На долю секунды у меня помутилось в глазах, и в моей голове жуткой, невыносимой вспышкой наложились друг на друга два образа: жестокий, недосягаемый Безумный Регент из моих кошмаров и этот обманчиво хрупкий, изящный парень, стоящий передо мной. Одинаково прекрасные. Одинаково смертоносные.

На стыке двух дворов то и дело проходили патрули гвардейцев. В такое опасное время мне меньше всего хотелось, чтобы Каллум привлекал к себе лишнее внимание слуг.

Я подавила дрожь в голосе и строго повернулась к Марте: — Возьми верхнюю коробку с пирожными и отнеси её Вейну.

Марта послушно кивнула и пошла к мосту. Однако не прошло и пары минут, как моя служанка вернулась обратно, неся коробку абсолютно нетронутой. Её губы были обиженно надуты: — Госпожа, этот неблагодарный Вейн заявил, что с вашим угощением «что-то не так», и наотрез отказался его принимать!

— Что-то не так? — я удивлённо нахмурилась. Я ведь сама пробовала их, вкус был безупречен.

Но стоило мне бросить взгляд на застывшую на мосту фигуру, как я всё поняла. С пирожными всё было в порядке. Проблема крылась в изощрённых, собственнических мыслях этого безумного чудовища. Он просто заманивал меня, дёргая за невидимые ниточки.

— Марта, отнеси эту порцию матушке, — приказала я.

Я решительно вытащила коробку, предназначенную для Каллума, а оставшуюся часть еды передала служанке. Марта напоследок сердито зыркнула в сторону моста, поклонилась и послушно удалилась.

Увидев, что я осталась одна, Каллум на мостике единым махом высыпал остатки корма в воду, одарил меня долгим, нечитаемым взглядом из-под ресниц и, закинув руки за спину, неторопливо пошёл к дверям своих покоев.

Хм, этот негодяй вовсе не рыбу кормил. Он прикармливал меня, заставляя саму идти в его капкан.